Текст книги "Неверная"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nevernaya-117341.jpg)
Автор книги: Айаан Хирси Али
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сестра Азиза никогда не говорила нам напрямую, что мы должны одеваться, как она, не ходить в кино и не общаться с мальчиками. Она только читала суры Корана, пользуясь англоарабским изданием, чтобы нам было понятно. А потом поясняла: «Я не заставляю вас вести себя именно так. Я только говорю вам то, что велит Аллах: избегайте греха».
И я точно знала, что, когда сестра Азиза говорила о грехе, она имела в виду то чувство, которое я испытывала к Юсуфу, это внезапное томление, внутренний трепет. Ночью я думала о том, что хочу выйти замуж за Юсуфа, когда вырасту. Я пыталась придать своему чувству такую форму, чтобы оно перестало быть греховным.
Однажды вечером Юсуф спросил, не хочу ли я сходить с ним в кино. Мое сердце забилось часто-часто, потому что это было строго запрещено, и я ответила – да. Мы договорились встретиться в парке Ухуру, на другом конце Найроби, чтобы никто из соседей нас не увидел. Я надела короткое платье – тогда оно казалось мне коротким, до колен, – и впервые воспользовалась дезодорантом. Я чувствовала себя распутницей.
Потом я села в матату, дребезжащий кенийский микроавтобус, и одна поехала на встречу. Юсуф уже стоял там, возле озера, как мы и договаривались. До начала фильма оставался еще час. Мы гуляли, разговаривали, и тут Юсуф взял меня за руку. Когда он коснулся меня, мое сердце забилось так громко, что, казалось, прохожие слышат его стук.
Мы сели на травку и стали говорить о семье Юсуфа, о Кисии, где жили его родители, и о доме его брата в Найроби, куда он приезжал по выходным. Он попросил называть его Кеном. Я все еще принимала это за шутку, не зная, что он кениец, но если бы и знала, для меня ничего бы не изменилось. Я была готова принять его таким, какой он есть.
– Как ты ко мне относишься? – спросил Кен.
– Ты мне очень нравишься, – ответила я, и мы поцеловались.
Это был мой первый поцелуй, долгий и волшебный. Вот и все; мы просто подержались за руки, поцеловались, сходили в кино, потом Кен проводил меня до автобусной остановки и ушел. И все равно по дороге домой у меня кружилась голова.
Мы с Кеном виделись нечасто: я только изредка могла ускользнуть из-под маминого надзора. И даже когда мне это удавалось, я знала, что любой прохожий-сомалиец может донести на нас, поэтому нам приходилось все время быть настороже. Но тот поцелуй был самым прекрасным ощущением в моей жизни. Я сказала Кену:
– Ты же знаешь, что я не смогу переспать с тобой.
– Я знаю, – ответил он. – Ты сомалийка, поэтому должна оставаться девственницей до свадьбы. Я очень люблю тебя и буду ждать. Мы поженимся.
Все было взаимно, совершенно невинно и просто замечательно. И в то же время я понимала, что это – зло. Тогда для меня существовало три уровня действительности: поцелуи с Кеннеди; честь клана; сестра Азиза и Аллах.
* * *
На уроке сестра Азиза перечисляла соблазны дьявола: желание быть красивой и привлекать мужчин, развлекаться, слушать музыку, читать вредные книги. Все это она знала по себе. Сестра Азиза была арабской кенийкой, с побережья. После школы она работала стюардессой и кассиром в банке. И там и там ей приходилось надевать европейские костюмы, туфли-лодочки и делать прическу.
Но такая жизнь была для нее слишком пуста. Она поняла, что по-настоящему хочет быть только хорошей мусульманкой, и поехала учиться в Саудовскую Аравию, в Медину. Ее вера стала глубже, ровнее, чище. Сестра Азиза отказалась от невежественных практик, таких как молитвы к святым, и вернулась к истокам истинного ислама. Вот почему она стала носить хиджаб, стараясь как можно больше угодить Господу.
Сестра Азиза объяснила, что женщины очень могущественны. Аллах создал нас такими. Наши волосы, ногти, пятки, шея, щиколотки, малейший изгиб тела вызывает возбуждение. Если женщина возбуждает кого-то, кроме своего мужа, то в глазах Господа она совершает двойной грех – сама замышляет недоброе и вводит мужчину в искушение. Только в одеждах жен Пророка Мухаммеда мы не будем выглядеть соблазнительно, а значит, в обществе не начнется фитна – смятение и хаос.
Сестра Азиза очень строго относилась к послушанию и гигиене. Чтобы быть чистыми, мы должны были каждый месяц брить подмышки и лобок, подмываться после месячных. Женское естество непреодолимо желанно, но и в высшей степени порочно, поэтому нужно совершать все эти процедуры, чтобы угодить Господу.
Еще сестра Азиза объяснила нам, что есть два вида борьбы во имя Аллаха, и первый из них – внутренний джихад. Мы должны хотеть слушаться родителей и сеять зерна добра, следовать своему долгу, должны думать о воле Аллаха во время любого повседневного дела и сознательно склоняться перед Его величием. Сестра Азиза не использовала учебники, по которым мы должны были готовиться к государственному экзамену. Как и учителя в Саудовской Аравии, она готовила нас к религиозной жизни, а не натаскивала по истории ислама.
Потом сестра Азиза рассказывала нам о евреях. Она описывала их так, что мне они представлялись чудовищами с рогами и огромными носами, похожими на клюв. Демоны и джинны буквально вылетали у них из головы, сбивая мусульман с пути и распространяя зло. Во всем, что случалось плохого, виноваты были евреи. Тиран Саддам Хусейн, пошедший против Исламской революции в Иране, был евреем. Американцев, которые давали Хусейну деньги, контролировали евреи. Они управляли миром, вот почему нам надо было оставаться чистыми – чтобы противостоять злодейскому влиянию. Ислам был под угрозой, и мы должны были выступить вперед и сразиться с евреями, потому что, только когда их не станет, в мусульманском мире наступит гармония.
Я начала экспериментировать с головным платком, надевать его так, чтобы не было видно очертаний шеи и плеч. Под школьной формой я носила штаны. Мне хотелось стать такой, как сестра Азиза – чистой, доброй, – и служить Аллаху. Я стала молиться по пять раз в день, стараясь собраться с мыслями во время этого долгого процесса. Мне хотелось понять, как жить именно той жизнью, которую мне уготовил бесконечно справедливый Аллах.
Я попросила у мамы денег, и портной сестры Азизы сшил для меня большое черное покрывало на молнии, с тремя узкими отверстиями для шеи и запястий. Оно доходило до носков туфель. Его я стала надевать поверх школьной формы, а голову и плечи заматывала платком.
Я была в восторге от хиджаба, он давал мне ощущение силы и значимости: под этим защитным слоем скрывалась вроде бы невинная, но потенциально опасная женственность. Мало кто в те дни ходил в таком виде по Найроби, так что я, как ни странно, чувствовала себя уникальной личностью. Хиджаб посылал сигналы превосходства: я была единственной истинной мусульманкой, а все остальные девочки в маленьких белых платочках – всего лишь лицемерные дети. Я была звездой Господа. Когда я распахивала руки, то чувствовала, что могу взлететь.
Я первая в школе стала носить хиджаб. Некоторые девочки из Йемена надевали длинные платья на пуговицах, но они повторяли изгибы тела, а мое черное покрывало не позволяло увидеть ничего, кроме лица и кистей рук.
Придя в школу, я снимала хиджаб и складывала его под парту, а после уроков скромно вынимала, надевала – и сразу становилась интересной, загадочной, могущественной. Это читалось на лицах моих одноклассников. А как обрадовалась мама, увидев меня в этом облачении! Словно лучик солнца засиял в ее беспросветной жизни. Наконец-то я что-то делала как надо.
* * *
Сестра Азиза объяснила нам, что наш долг – обратить одноклассниц-христианок в истинную веру, ведь это был единственный шанс избавить их от адских мучений. Я как могла старалась донести до них основы ислама, но они отвечали что-то вроде:
– А как бы ты отнеслась к тому, если бы тебя попытались обратить в христианство?
Девочки говорили, что их родители рассказывали им об Иисусе точно так же, как мои рассказывали мне о Пророке Мухаммеде, и я должна уважать их веру.
Приходилось признать, что они в чем-то правы. И все же мне очень хотелось сделать так, чтобы мои подруги не попали в ад. Помню, однажды я рассказала Эмили о тех страданиях, которые ожидают ее после смерти.
– Но я в это не верю, – ответила она. – Иисус пришел ради меня, умер ради меня, и Он спасет меня.
Христианки говорили о Троице, триединстве: Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. А для меня это была чистой воды ересь. И так мы доходили в своих теологических препирательствах до того, что приходилось прекращать разговор, иначе дружбе пришел бы конец.
Я пошла к сестре Азизе и сказала:
– Те девочки не хотят становиться мусульманками. Их родители привили им другую религию. Но это не их вина, и мне кажется, несправедливо, что они будут гореть в аду.
Сестра Азиза ответила, что я не права. Через меня Аллах дал им возможность выбора. И если девочки сами отвергли истинную веру, то они заслужили свою участь. После этого я решила, что сама же делаю им только хуже, и перестала стараться обратить одноклассниц в свою веру.
Но я продолжала размышлять. Если Аллах создал всех нас и еще до нашего рождения Он решил, куда мы отправимся, в ад или в рай, зачем мне пытаться переубедить этих девочек, которых Господь создал такими? Сестра Азиза давала очень сложное теологическое объяснение предопределению. Помимо пути, который Аллах уготовил нам еще в утробе, есть и высшее измерение, в котором у нас есть свобода выбора, и если мы смирим свою волю и склонимся перед Господом, а не перед дьяволом, то это будет угодно Аллаху. Все это звучало не слишком убедительно, но я подумала, что сама виновата, раз не могу понять, о чем говорит учитель.
После приезда сестры Азизы я поняла, что религиозное рвение зарождается еще в школьных коридорах. Как раз тогда, когда я и другие девочки собирались вечером в классной комнате для молитвы, кенийские девочки тоже молились, пели «Аллилуйя!» и христианские гимны. Не знаю, было ли то влияние ислама или что-то вроде общего наития объединяло подростков Найроби, так или иначе, казалось, что все больше юных мусульманок стремится к новому пониманию ислама и все больше христиан стремится в храмы. И те, и другие приближались к пониманию своей религии, которая не имела такой силы, когда мы учили священные тексты поодиночке.
В то время боговдохновенные христиане были не менее активны, чем ярые исламисты. Страна распадалась на части. Можно сказать, что борьба за территорию стала повседневным явлением. Лидеры той или иной секты боролись за место под солнцем. В школе поговаривали об Элис Лаквене, жившей в Уганде, чьих последователей не брали пули. Это было большое объединение, однако существовало немало сект поменьше. Свидетели Иеговы стучались в каждую дверь. И конечно, на каждом углу вы могли видеть предсказателей и магов. Даже мои одноклассницы покупали любовные зелья, настоянные на человеческих ногтях и коже, или амулеты, которые помогали им сдавать экзамены.
Правительство Кении теряло свои позиции из-за царивших в нем воровства и семейственности. В министерстве работали люди, которые не могли даже произнести это слово! Мэр, который должен был управлять Найроби, едва умел читать и писать. Государство попросту забирало ваши деньги. Граждане больше не являлись гражданами: люди, еще недавно надеющиеся на будущее, очень быстро теряли веру в нацию, частью которой они больше не были. Многие кенийцы ощущали себя частью клана, семьи, которые были превыше всего. Любое взаимодействие между кланами было связано с религией. Религия и сила родства играли большую роль, чем национальные интересы.
То же самое происходило и в Сомали, но тогда я не знала об этом. На самом деле это происходило не только Африке, но и в других исламских странах. Процветание коррупции и потеря доверия к правительству, которое не заботилось о народе, приводили к тому, что все больше людей искало убежища в семейных традициях, мечетях и церквях.
Новый ислам был на марше. Он был более вдумчивым, чистым и сильным, более приближенным к сути религии, нежели тот ислам, который исповедовала моя бабушка, в котором вера в Бога переплеталась с волшебными сказками о джиннах. Это не был ислам, живущий в мечетях, где имамы декламировали на арабском языке (которого многие не понимали) проповеди, написанные задолго до их рождения. Новый ислам отказывался от пассивности, основанной на правиле: «Insh’Allah!» (На все воля Аллаха!) Теперь люди изучали Коран, по-настоящему пытаясь понять заветы Пророка, всем сердцем стремясь к ним. Это была проповедническая религия, которая поддерживалась нефтью Саудовской Аравии и иранской пропагандой о мученичестве. Ислам становился сильнее, разрастаясь все больше и больше. А я была очень маленькой частью всего этого.
Глава 6. Сомнение и вызов
Явыбрала дорогу к Богу, а Хавейя пошла по наклонной. Мои попытки подчинить свою волю Аллаху оставляли сестру равнодушной. Она говорила, что сестра Азиза ведет себя так, будто мы все еще ездим верхом на верблюдах. Хавейя была высокой и красивой. Она знала о своей привлекательности, поэтому не собиралась расхаживать по Найроби, завернувшись в «тент», как она называла мой хиджаб.
Быть может, мама била меня слишком часто, но зато она привила мне дисциплину. Я старалась учиться как можно лучше; мне нравилось ходить в школу, где у меня было много друзей. А Хавейя все это терпеть не могла. Она легко заводила приятелей, но в итоге всегда ссорилась с ними. Сестра была гораздо смышленей меня: она позволяла одноклассницам списывать у нее домашние задания в обмен на романы в мягкой обложке, которые ей очень нравились. В 1985 году кенийское правительство решило освободить среднюю школу от «наследия колонистов». На практике это привело к тому, что исчезли многие учебники, а учителя не имели представления об элементарных вещах. Сестре в школе было невыносимо скучно, но сидеть взаперти дома она тоже больше не могла.
Хавейя всегда была несгибаемой, она не подчинялась матери и соглашалась помогать по хозяйству, если только Махад тоже примет в этом участие, хотя сестра прекрасно понимала, что это невозможно. Когда мама била ее, Хавейя просто уходила в себя и, казалось, не чувствовала боли. Мама колотила ее, пока у нее не начинала болеть рука, но Хавейя не уступала. У сестры была стальная воля. Порой она закрывалась в ванной и кричала, проклиная мать за жестокость и эгоизм. Хавейя никогда не плакала.
Мама просто не представляла, как справляться с подростковыми проблемами. Казалось, она не догадывалась, что мы однажды вырастем. Переходный возраст был еще одной частью современной жизни, чуждой ее воспитанию. В пустыне, где росла мама, дети взрослели очень быстро.
Хавейя была решительной, честной – настоящим борцом. Я отчасти восхищалась ее смелостью. Но в те годы наш дом часто чуть ли не взрывался от скопившегося в нем гнева. Ссоры были такими громкими, что мне хотелось сжаться и стать невидимой. Мама, бабушка и Хавейя кричали так, что вены проступали у них на лбу. Ни с того ни с сего одна из них могла встать и перевернуть стол, изрыгая проклятия.
Однажды сестра пришла к Джинни Бокору и спросила, можно ли от него позвонить отцу – ей нужны были деньги на стрижку. Джинни дал Хавейе двести шиллингов, и она распрямила волосы и уложила их локонами вокруг лица. Когда мама пожаловалась Джинни, он только подмигнул ей и сказал:
– Счет за разговор все равно был бы не меньше. В любом случае, новая прическа ей очень идет!
Хавейя почти всегда выигрывала. Она носила босоножки на высоком каблуке, юбку выше колен и красила ногти – словом, выглядела так, как маме не снилось даже в самых страшных кошмарах. Когда у Хавейи начались первые месячные, мама просто разрыдалась.
Потом Хавейя познакомилась с Сарой, женщиной из клана Исак. На самом деле сначала ее встретила бабушка, когда пасла овцу, и пригласила в дом на чай. Сара носила штаны, блузки и огромные очки, красила волосы в рыжий цвет. Она была старше нас с сестрой – ей было года двадцать три – двадцать четыре. Сара вышла замуж в четырнадцать, у нее подрастало трое детей. Она пригласила нас с Хавейей к себе посмотреть телевизор. У меня не было времени, а сестре у нее так понравилось, что она стала ходить в гости к Саре почти каждый день. Они могли часами болтать и смотреть телевизор. Иногда Сара уходила из дома, а Хавейя сидела с ее детьми – в благодарность она получала книги или помаду.
Постепенно они стали вместе ходить на дневные дискотеки. Сара часто говорила, что мне тоже не мешало бы пойти развлечься, ведь, когда я стану старше и выйду замуж, мне уже будет не до веселья. На дискотеках было шумно, мне там совершенно не нравилось, но Хавейя обожала наряжаться и танцевать.
Сара рассказала Хавейе о том, что семейная жизнь чудовищна. Ее муж, Абдалла, был отвратителен. В первую брачную ночь он изо всех сил старался проникнуть в нее, разорвать шрам у нее между ног. Боль была невыносимой. Абдалла даже хотел разрезать его ножом, ведь Сара была так туго зашита, что он никак не мог ввести в нее пенис. Она в красках описывала, как муж стоял над ней с ножом в руках, а она кричала, умоляя его этого не делать. В конце концов он, видимо, сжалился над бедной четырнадцатилетней девочкой, потому что все же согласился отвезти ее в больницу вскрыть шрам.
Свадьба Сары не закончилась торжествами: не было окровавленных простыней, которые нужно показать под аплодисменты и одобрительные возгласы гостей. В зале только прошел шумок разочарования и подозрений насчет девственности Сары и мужской силы Абдаллы.
Эта история напугала меня: толпа людей, окровавленные простыни – чуть ли не изнасилование, происходившее с благословения семьи Сары. Мы с Хавейей ни на мгновение не могли себе представить, что подобное произойдет и с нами. Но для Сары брак означал именно это: физическое насилие и публичное унижение.
Сара говорила Хавейе:
– У меня не было детства. Они лишили меня жизни.
Абдалла приходился Саре кем-то вроде кузена и был на десять – пятнадцать лет старше ее. Несмотря на то что муж не поднимал на нее руку, она ненавидела его всем сердцем. В отместку она даже перестала заботиться о детях, называя их «его детьми». С девятилетней дочерью Хасной Сара обращалась как с рабыней. Хасна ходила за покупками, готовила, убирала, а Сара постоянно била ее и тратила все деньги мужа на наряды и косметику. Сара мне совершенно не нравилась.
* * *
Не только Хавейя сбилась с нелегкого, но ясного пути, уготованного нам мамой. В шестнадцать лет Махад бросил школу. Однажды он просто перестал туда ходить. Через несколько месяцев мистер Гриффин, директор, сказал маме, что теперь уже ничего не исправить: Махада исключили без права восстановления. Мама была в ярости, но Махад только фыркнул в ответ – он был уже слишком высоким и сильным, чтобы его можно было побить.
Рядом с Махадом не было отца, который мог бы помочь ему пройти через отрочество. Рядом были только друзья. Некоторые из них курили гашиш, пили пиво в барах и изображали крутых. Махад всегда был ближе всех к матери: она баловала его, готовила ему особые блюда. Но после того как мы перебрались в Кению, он вырос, стал сильнее и хитрее, почувствовав, что может больше не подчиняться ей. Строгие сомалийские обычаи казались совершенно бессмысленными, с точки зрения нормального парня, который проводит почти все свое время на улицах Найроби. В те годы ислам не привлекал его. Махад не был прилежен в учебе, но не хотел мириться с тем, что его оценки ниже, чем у других ребят, которых раньше он легко превосходил. Брат полностью сбился с пути.
Мама не знала, что станет с Махадом. И это была не единственная ее забота. Дом, который мы снимали в Кариокоре, продали, и нам в ближайшее время нужно было съехать оттуда. Арендная плата выросла, а у мамы почти не было денег – только то, что ей давали родственники отца из субклана Осман Махамуд. Каждый месяц она вынуждена была приходить к Фараху Гуре, одному из крупнейших бизнесменов Осман Махамуд в Найроби, и, делая вид, что не просит, с достоинством уведомлять его о том, что расходы на жизнь опять возросли. Мама не желала ютиться в тесной, шумной квартирке, как большинство остальных сомалийцев в Найроби. Она хотела жить в хорошем, чистом доме.
Фарах Гуре был добр, но его щедрость была небезгранична. В конце концов он прямо сказал маме, что ей придется переехать в квартиру. Мы были не единственной семьей, оставшейся без отца, и Фарах Гуре не мог позволить себе оплачивать нам еще более дорогое жилье.
В декабре 1985 года из Могадишо к нам приехал дядя Мухаммед, мамин старший брат. К этому времени наши дела шли из рук вон плохо, так что его приезд был будто глоток свежего воздуха в жаркий день. Дядя Мухаммед был рослым и энергичным, очень похожим на маму, только гораздо выше и жизнерадостнее, чем она.
Дядя привез нам вести об отце и ДФСС: лидеры движения предали его и получали посты в правительстве Сиада Барре. По вечерам, когда мы уже были в своих комнатах, снизу до нас часто доносилось неразборчивое бормотание взрослых. Хавейя бегала подслушивать. Однажды она зашла в спальню с широко раскрытыми глазами и прошептала:
– Айаан, у нас есть сестра. Абех взял себе другую жену, у него теперь еще одна семья.
Я прокралась к лестнице и прислушалась. Действительно, дядя Мухаммед говорил о том, что отец живет в Эфиопии с новой женой и у них общий ребенок.
На следующее утро я подошла к маме и спросила:
– У Абеха теперь новая жена? Но мне ответила бабушка.
– Мы не будем обсуждать жен твоего отца, – высокомерно сказала она. – Мужчины женятся, это всем известно. Никто не скажет о моих дочерях или внучках, что они ревнивы.
В нашем клане ревность считалась унизительной и настолько постыдной, что о ней нельзя было даже заикнуться. Поэтому я знала, что не следовало задавать вопросов на эту тему, и все же спросила:
– Значит, у нас есть сестра? Сколько ей? И снова мне ответила бабушка.
– Ей, должно быть, сейчас девять, – произнесла она небрежно, хотя в ее голосе чувствовалось напряжение.
Тут мама обернулась и сдавленно сказала:
– Нет, я думаю, года три или четыре.
Воцарилась тишина: мы все стали мысленно вести подсчеты. Видимо, отец женился на ней в 1981 году, сразу после того, как оставил нас, или, возможно, несколькими месяцами позже.
Я подумала о том, как отец оставил первого ребенка, потом нас, а теперь у него родилась еще одна дочка, которую он наверняка тоже бросит. Меня вдруг охватила жалость к маме. Сколько у нее было забот: она искала нам подходящее жилье, была вынуждена принимать подачки от членов клана ее мужа, разбираться с непутевым Махадом и беспокоиться о сумасбродной Хавейе. Если бы отец был с нами, ничего этого не случилось бы.
Я была раздавлена, будто вся надежда разом улетучилась. Я никогда не признавалась даже себе, но все это время на задворках моего сознания теплилась мысль о том, что однажды отец вернется, а вместе с ним и ощущение близости и тепла между нами. И тут я узнала, что у него есть другой ребенок. Это было настоящее предательство. Казалось, будто он ударил меня по лицу.
Шли дни и недели, а я все твердила себе, что со мной такого никогда не случится. Я не позволю себе зависеть от кого бы то ни было. Мама настолько не контролировала собственную жизнь, что даже не знала, когда ее муж снова женился. Думая об этом, я впадала в ярость. Я злилась на судьбу, которая была так несправедлива к маме. Да, порой она была жестока, но всегда оставалась верна папе, всегда была рядом с нами. Она не заслужила такого.
Я стала внутренне противиться традиционной женской покорности. Тогда я все еще носила хиджаб, много думала о Боге, о том, как угодить Ему, о красоте послушания и смирения. Я старалась усмирить разум, чтобы он стал лишь вместилищем воли Аллаха и слов Корана. Но мой дух, казалось, все больше отклонялся от праведного пути.
Что-то внутри меня восставало против моральных ценностей, о которых говорила сестра Азиза: крошечная частичка независимости. Возможно, это была реакция на огромную разницу между поведением, которого требовал Коран, и реалиями повседневной жизни с ее поворотами и изгибами. С самого детства я не могла понять, как Господь, чья бесконечная справедливость превозносилась почти на каждой странице Корана, мог желать, чтобы с женщинами обходились так бесчестно? Когда проповедник говорил, что свидетельство мужчины стоит двух женских, я думала – почему? Если Господь милостив, почему Он требует, чтобы Его творения вешали на площадях? Если Он сострадает людям, почему же неверные должны отправляться в ад? Если Аллах всемогущ, почему же он не обратит их в истинную веру и не позволит попасть в рай?
Внутренне я противилась этим заветам и втайне нарушала их. Вопреки основам ислама я, как и многие девочки в классе, продолжала читать чувственные любовные романы. Книги пробуждали во мне то, чего мусульманская женщина никогда не должна ощущать: сексуальное желание вне брака.
Мусульманка не должна чувствовать себя свободной, безудержной, испытывать впечатления, которые я получала от этих историй. Ее приучали быть покорной. Быть мусульманской девочкой – значит отказываться от всего, пока внутри тебя не останется почти ничего. В исламе развитие индивидуальности – это не всегда шаг вперед; многие люди, особенно женщины, так и не обретают собственную волю. Они покоряются. Буквальное значение слова «ислам»: покорность. Основная цель – смирить свой дух настолько, чтобы никогда не сметь поднять глаза, даже мысленно.
Но искорка собственной воли разгоралась во мне даже тогда, когда я училась и старалась смириться. Ее разжигали вольнодумные книги, отсутствие отца и разочарование при виде безнадежности, в которой жила моя мать в стране неверных. Я была совсем юной, но первые робкие ростки сопротивления уже стали пробиваться внутри меня.
* * *
Наша семья никогда не была особенно крепкой, но после декабря она почти распалась. Дядя Мухаммед вернулся в Сомали и взял с собой Махада, чтобы тот нашел свой собственный путь и стал мужчиной. Я была рада, что он уезжает, и в то же время завидовала ему. Махад отправляется в путешествие, на поиски приключений – все это было мне совершенно недоступно, и тогда, и впредь, ведь я была девочкой.
Через месяц после отъезда Махада в дом пришли судебные приставы, чтобы выселить нас, и все погрузилось в хаос. Мама годами выпрашивала отсрочку у владельцев дома, но так и не подыскала подходящего жилища. В итоге бабушка приняла решение – как обычно, благодаря родственным связям, мы временно переехали в дом Исак в том же районе.
Хозяин дома, Абдиллахи Ахмед, недавно овдовел. Когда его жена умерла, бабушка несколько недель провела у него, помогая по хозяйству, как было принято среди членов клана. Поэтому, когда Абдиллахи Ахмед узнал о наших проблемах, он с радостью предложил нам кров.
У него было много детей, но самых младших он отправил на ферму за городом. В Найроби остались только две старшие дочери, Фардоса и Амина. Абдиллахи Ахмед был бизнесменом и сомалийцем, так что он понятия не имел о том, как воспитывать девочек-подростков. Пожилая родственница, Ханан, жила с ними и занималась детьми.
Нас поселили в одну комнату: бабушка расположилась на кровати, мы с Хавейей – на лавке, а мама на полу, на матрасе. Часть вещей мы сложили под кровать, остальные развезли по домам соседей. Кухня была общей: Фардоса и Амина готовили для своей семьи, а я – для нашей.
Фардоса и Амина выросли в Кении, поэтому плохо говорили по-сомалийски и по-английски. Мы разговаривали на суахили, хотя мама терпеть этого не могла. После ужина мы дурачились на кухне, вымешивая тесто для angello – традиционного сомалийского пирога. Старшая сестра, Амина, была общительной и больше нравилась Хавейе. Мне же пришлась по душе мягкая и добрая Фардоса.
Но мама и Ханан постоянно нападали друг на друга, словно пара скорпионов. Ханан жевала кат. Мама не могла поверить, что ей приходится жить в одном доме с женщиной, опустившейся до подобного. Хотя в Сомали была широко распространена привычка жевать кат, ислам строго запрещал любые виды опьянения, и маме казалось особенно отвратительным, когда так вели себя женщины. Всякий раз, когда Ханан принималась за кат, мама смотрела на нее, прищурившись, и выходила из комнаты.
По утрам, страдая от «похмелья», Ханан бывала невыносимой. Но, пожевав кат несколько часов, к обеду она становилась терпеливой и приятной. Она следила за детьми далеко не так строго, как наша мама, так что Амина и Хавейя стали днем убегать из дома. У Амины был парень, младший сын Фараха Гуре. Он был крутым, ездил на своем авто. Она – Исак, он – Осман Махамуд; это было ужасно романтично, как история Ромео и Джульетты. Хавейя же в основном убегала, чтобы посмотреть фильмы.
Мы с Фардосой тоже иногда тайком ускользали из дома и ходили в кино с Хаво, старшей дочерью Джим'о Муссе. Она считала мой хиджаб шуткой и громко смеялась всякий раз, когда видела, как я возвращаюсь в нем из школы. Потом она хватала меня за руку и тащила в кинотеатр на какой-то невероятный болливудский фильм.
Как-то раз Кеннеди встретил Хавейю на дневной дискотеке и стал расспрашивать про Махада и про меня – особенно про меня. Они с Махадом почти не виделись с тех пор, как брат ушел из школы. Кеннеди продолжал учиться и был в тринадцатом классе (согласно британской системе, средняя школа начинается с восьмого класса, а выпускные экзамены сдают в конце тринадцатого). Он передал мне через Хавейю записку с номером телефона.
Когда я увидела эту записку, у меня ноги подкосились. Конечно, я позвонила ему. Пока мы разговаривали, я заметила, что все мои нервные окончания пришли в возбуждение. Хиджаб не защищал от того воздействия, которое Кен оказывал на меня. Мы договорились встретиться у одного из его друзей – в кино или в парке нас могли увидеть.
Я пришла на встречу в полном облачении: я твердо решила рассказать Кеннеди об Аллахе и о том, что если по Его воле мы влюбились друг в друга, то должны пожениться.
Кен открыл дверь и поразился, увидев меня во всем черном.
– Что с тобой? Ты с ума сошла? – спросил он.
– Нет. Я не сошла с ума. Я отношусь серьезно к собственной вере. И ты тоже должен отнестись к этому серьезно.
Он взял меня за руку и улыбнулся. Он был просто замечательным человеком. Когда он пригласил меня в дом, я сняла хиджаб и сложила его, делая вид, что нет ничего необычного в том, чтобы находиться в доме наедине с взрослым мужчиной.
На мне были длинная юбка и кофта, застегнутая на все пуговицы до самой шеи. Я присела на край дивана, и мы с Кеном немного поболтали. Потом он поцеловал меня. И снова будто выключатель щелкнул у меня в голове. Я знала, что ангелы наблюдают за нами, но ответила на поцелуй.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?