Текст книги "Неверная"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nevernaya-117341.jpg)
Автор книги: Айаан Хирси Али
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Кхадиджа вечно была занята: распоряжалась судьбами других людей и устраивала свадьбы. А мама была совсем юной и не знала, что делать: работать ей не подобало. Тогда Кхадиджа предложила Аше чаще оставлять маленького Мухаммеда с ней и выбираться куда-нибудь, например записаться на курсы чтения и письма. Молодой человек по имени Хирси Маган, недавно вернувшийся из американского университета, преподавал простым людям в Могадишо основы грамотности.
Этот молодой человек и стал моим отцом. В детстве он был для меня кем-то вроде героя сказок, лишь чуть-чуть реальнее, чем бабушкины ведьмы и оборотни. Старшая сестра отца, тетя Хаво Маган, приходила к нам в гости и рассказывала истории о нем, о его детстве и юности в северной пустыне. Их отец, Маган, был легендарным воином. Его имя означало «Защитник» – или, точнее, «Защитник тех, кого завоевал». Маган был из субклана Осман Махамуд, ветви клана Дарод, которая всегда отстаивала право завоевывать народы и править ими. Маган сражался на стороне короля Бокора, правителя земель Мачертен. Позднее, около 1890 года, он заключил союз с соперником Бокора, Кенаидиидом, который был младше и сильнее жаждал военных побед и власти. (Бокор, Маган и Кенаидиид были двоюродными братьями.)
Кенаидиид и Маган повели свои войска через южные земли Сенаг и Мудуг, где жили менее значительные кланы, в том числе многие Хавийе – мирные люди, в основном земледельцы, у которых даже не было армии. Маган презирал их. Есть предание о том, как однажды он велел жителям деревни Хавийе выложить круг из камней, а потом загнал их туда, как скот, и убил. После чего приказал своим воинам взять женщин и поселиться там, в землях Хавийе, на севере Могадишо. По словам бабушки, Хавийе из Мудуг никогда не забудут имя Магана.
Отец вырос в северной пустыне. Он был сыном последней, самой младшей жены Магана. Ей было двенадцать или тринадцать, когда она вышла за воина-старца семидесяти лет. Хирси был младшим сыном Магана, и тот в нем души не чаял. После смерти Магана опеку над ним взяли старшие братья, к тому времени у некоторых из них уже были внуки. Отец научился ездить верхом чуть ли не раньше, чем ходить.
Сыновья Магана были богатыми и могущественными торговцами и воинами. Отец вырос в довольстве и стал сильным, уверенным в себе, но избалованным юношей. Он подружился с Османом Юсуф Кенаидиидом, внуком того Кенаидиида, которому служил его отец. Маган всегда насмехался над этим тихим человеком, прикрывавшим рот куском ткани, ибо слова нельзя растрачивать впустую, они должны быть итогом долгих размышлений.
Красноречие, использование изысканных языковых оборотов высоко ценится в Сомали. Произведения великих поэтов восхваляют и учат наизусть даже вдали от их родных деревень, порой передавая из поколения в поколение. Но мало кто из поэтов или других сомалийцев за всю жизнь написал хоть слово на родном языке. Школ, которые оставили после себя колонизаторы, не хватало, чтобы дать образование всему населению страны, которое исчислялось уже миллионами.
Осман Юсуф Кенаидиид был образован. Он первым разработал систему письма, отображавшую звуки сомалийской речи. Люди назвали эту письменность «османия». Знаки были наклонными, изогнутыми, затейливыми и своеобразными. Отец взялся изучать ее.
Осман был хорошим наставником, к тому же у него были серьезные связи среди итальянских колонистов. Хирси Маган, его протеже, пошел в школу в Могадишо, столице южной части Сомали, находившейся тогда под контролем итальянцев. Он вступил в Сомалийскую юношескую лигу и стал горячо обсуждать, что станет со страной, когда наконец отступят колониальные силы, захватившие власть над великим сомалийским народом, и будет создано прекрасное единое государство, на зависть всей Африке. Отец начал учить итальянский и даже поехал на стажировку в Рим: для сомалийца это была редчайшая возможность, но потомки Магана были богаты и могли себе это позволить. Позже отец женился на Марьян Фарах, женщине из Марехан, субклана Дарод.
Затем он решил получить высшее образование в США, поступить в Колумбийский университет в Нью-Йорке. Америка вдохновляла его. Он часто говорил: «Если они смогли достичь того, что у них есть, всего за двести лет, значит, мы, сомалийцы, с нашей-то выносливостью и гибкостью, сможем создать африканскую Америку». Отец настоял, чтобы Марьян поехала с ним, и она тоже начала учиться. Свою маленькую дочь Арро, родившуюся в 1965 году, они оставили с бабушкой в Сомали.
Закончив Колумбийский университет и став антропологом, Хирси Маган, как и многие молодые люди, принадлежавшие к элите, вернулся на родину, чтобы принять участие в формировании будущей нации. Марьян не смогла сдать выпускные экзамены, и муж потребовал, чтобы она осталась в Америке, пока не закончит учебу. А сам, разумеется, отправился в новую столицу Сомали – Могадишо.
Отец полагал, что для сплоченности и развития самосознания народу необходима всеобщая грамотность, поэтому развернул кампанию по обучению людей чтению и письму. Чтобы подать пример, он начал лично давать уроки.
В Сомали язык – это важнейшая ценность, единственное, что объединяет враждующие кланы в некоторое подобие нации. Люди толпами стекались на занятия Хирси Магана в Могадишо. Отец был темнокожим, с длинным носом и высоким лбом. Он обладал харизматичностью лидера-интеллектуала. Несмотря на его невысокий рост, люди чувствовали его значимость. Им нравилось находиться рядом с отцом, и они всегда с уважением относились к нему и прислушивались к каждому его слову.
Мама была красивой девушкой, высокой и стройной, как молодое деревце. Она писала стихи и схватывала все на лету, поэтому быстро стала одной из лучших учениц. А однажды, гордо вскинув подбородок, даже оспорила то, как наставник произносит одно из сомалийских слов. Это было неожиданно и смело.
Отца привлекали мамины принципиальность и острый ум. Словом, их интерес друг к другу был взаимным, и Кхадиджа, разумеется, поддерживала его.
* * *
Родители поженились в 1966 году. Мама знала, что отец все еще женат на другой. Марьян жила в Нью-Йорке, и отец даже не предупредил ее, что взял новую жену. Конечно, вернувшись в Сомали, Марьян узнала об этом, но не могу сказать точно, когда это произошло.
Между мамой и папой всегда была напряженная эмоциональная связь. В культуре, которая не одобряет свободный выбор парт нера, они сами нашли друг друга, так что узы, которые их связывали, были очень крепкими.
* * *
В октябре 1968 года родился мой брат Махад. Родители закончили строить дом в Могадишо и переехали туда вместе с моим сводным братом Мухаммедом, которому исполнилось шесть лет. Вскоре мама снова забеременела, и бабушка перебралась из пустыни в Могадишо, чтобы помочь ей на последних месяцах.
Отец был сильной личностью. Образованный, популярный – одним словом, прирожденный лидер. На парламентских выборах он выставил свою кандидатуру от северного города Кардхо, но потерпел поражение. Огромные личные средства он потратил на кампанию по искоренению безграмотности, а часть денег вложил в фабрику по производству сахара. Он принимал участие в планировании строительства дамбы на севере Сомали, чтобы у людей круглый год была вода и им не приходилось смотреть, как река пересыхает и уходит в песок.
21 октября 1969 года произошел государственный переворот: правительство было свергнуто. А через двадцать три дня родилась я – на шесть недель раньше срока, весом чуть больше трех фунтов[5]5
Около 1,4 кг.
[Закрыть]. Наверно, мои родители были рады. Может быть, папа иногда качал меня на коленях. Я не помню. Махад говорит, что помнит папу тех лет, но эти воспоминания очень смутные и отрывочные – отца так часто не было дома.
Младшая сестра, Хавейя, появилась на свет в мае 1971 года. Несколько месяцев спустя первая жена отца родила мою сводную сестру Иджаабо. Затем произошла какая-то ссора, и отец с Марьян развелись. В апреле 1972 года, когда мне было всего два года, папу забрали и посадили в самое страшное место в Могадишо – старую итальянскую тюрьму, прозванную в народе «Дыра».
Глава 2. Под деревом талал
Вдетстве я пыталась представить себе, какой он – мой папа. Когда я расспрашивала маму, она только говорила, что я никогда его не видела. Afwayne – настоящее чудовище, совсем не такое, как в бабушкиных сказках, – посадил отца в тюрьму. Afwayne, Большой Рот – так все называли президента Сиада Барре. В Могадишо повсюду висели его огромные портреты – в каждом магазине, в каждом публичном месте. У него был большой рот с длинными зубами. Иногда специальные отряды Afwayne врывались в дома и забирали людей, пытали их, заставляя признаться в чем-то ужасном, а потом убивали. Всякий раз, когда с площади Трибунка доносился выстрел палача, дома все замирало.
Сиад Барре был назначен заместителем командующего сомалийской армии в 1960 году, когда страна получила независимость, а позднее, пройдя подготовку с советскими офицерами, стал последователем марксизма. Он был из Марехан, маленького субклана Дарод, и очень скромного происхождения. Многие обстоятельства переворота до сих пор неясны: отдавал ли Барре приказ уничтожить президента или просто захватил власть после его убийства? При Барре Сомали стала классическим «марионеточным государством» Советского Союза – однопартийным, с единым профсоюзом, женской организацией и пионерскими отрядами. Огромные средства тратились не на развитие страны, а на покупку вооружения. Тем не менее школы получали солидное финансирование: то ли ради того, чтобы обучить детей, то ли ради того, чтобы приучить их обожать правительство.
Пока мне не исполнилось шесть лет, каждый вечер все дети в доме становились на колени полукругом и просили Аллаха освободить нашего папу. Тогда это не имело для нас особого смысла – мама никогда толком не рассказывала нам о Боге, Он просто был. И больше всего ценил детские молитвы. Хотя я просила Господа так усердно, как только могла, это, казалось, не помогало. А когда я спрашивала маму, почему Аллах до сих пор не отпустил нашего папу, она только заставляла нас молиться еще упорнее.
Маме было разрешено навещать отца в тюрьме, но пойти туда с ней мог только Махад. Нам с Хавейей приходилось сидеть дома с бабушкой – мы были еще слишком маленькими, и к тому же девочками. Махад во всем был первым. Брат всегда возвращался оттуда очень сердитым, и мама брала с него слово, что он ничего нам не расскажет, потому что мы могли проболтаться, а тайная полиция – услышать это.
Однажды, выходя с мамой из тюрьмы, Махад набросился на огромный картонный портрет Afwayne, висевший над входом. Ему тогда было лет шесть. «Он кидал в него камнями и кричал, – рассказывала потом мама бабушке. – Слава Аллаху, что охранник оказался из нашего клана». По маминому голосу было слышно, что она восхищается боевым духом Махада. Но охранник мог обвинить ее в том, что она настраивает сына против правительства. Я понимала, что, если бы не Аллах и поддержка нашего клана, мы с Хавейей могли в тот вечер сидеть под деревом с бабушкой одни и просить Господа освободить не только папу, но и маму с братом.
Аллах был для меня загадкой. Одно из первых моих воспоминаний – мне тогда было года три – это странное действо, которое устроила бабушка. Она лежала, согнувшись на циновке у себя в комнате, уткнувшись носом в пол. Я подумала, что это такая игра, и стала скакать вокруг, корча рожи. Но она не замечала меня, продолжая сгибаться и разгибаться, бормоча что-то совершенно непонятное. Я растерялась. Когда бабушка закончила, она в ярости обернулась ко мне.
– Глупый ребенок! – закричала она, схватила меня за руки и начала щипать. – Чтоб Аллах Всемогущий забрал тебя! Чтоб ты никогда не познала ни капли райского блаженства!
Двоюродная сестра Саньяр, тринадцатилетняя дочь сестры-близнеца моей матери, вызволила меня из цепких пальцев бабушки и вывела на улицу. Она помогала присматривать за нами, когда мамы не было дома. Саньяр мягко объяснила, что я помешала бабушке во время разговора с Богом – во время самого главного момента в жизни взрослых.
Я была поражена: в комнате точно не было никого, кроме нас с бабушкой. Но Саньяр сказала, что я еще слишком мала, чтобы это понять. Когда я вырасту, то почувствую присутствие Аллаха.
* * *
Представления моей бабушки о мире были очень сложными. Целая космология из волшебных созданий, существующих бок о бок с единым Богом – Аллахом. Джинны, мужского или женского пола, жили в средней сфере, соприкасающейся с нашей, и могли приносить несчастья и болезни. А души мудрых людей и умерших предков могли вступиться за тебя перед Господом.
В другой раз, когда мы с Хавейей были уже чуть постарше, мы дурачились под деревом талал, как вдруг услышали, что бабушка с кем-то говорит. Ей было плохо, и она легла в постель, так что мы старались не беспокоить ее. Подкравшись к двери комнаты, мы прислушались.
– Дорогие предки, отпустите меня, – произнесла бабушка, задыхаясь.
Ответа не было. Потом раздался глухой стук.
– Абокор, отпусти меня. Тук.
– Хассан, отпусти меня. Тук.
– Дорогие предки, отпустите меня.
Мы с Хавейей сгорали от любопытства. Нам хотелось взглянуть на всех этих людей. Потихоньку, осторожно мы приоткрыли дверь. Комната была наполнена ароматом благовоний. Бабушка лежала на спине, в прекрасных сияющих одеждах, будто собралась на праздник Аид, и ударяла себя руками в грудь, глухо умоляя после каждого удара:
– Дорогие предки, отпустите меня.
Мы озадаченно огляделись. В комнате не было никого и ничего, что хоть отдаленно напоминало бы предка – впрочем, мы их никогда и не видели. Я вытащила Хавейю обратно и постаралась прикрыть дверь как можно тише. Мы были заинтригованы. Через несколько дней мы придумали игру – легли рядом на кровать и приглушенными голосами начали умолять воображаемых предков отпустить нас. Вдруг бабушка ворвалась в комнату, следом за ней вбежала мама.
– Чтобы вы обе в аду сгорели! – визжала бабушка. – Дьявол вас побери!
Она стала гоняться за нами, угрожая, что соберет вещи и уедет. Маме пришлось нас наказать – ей была нужна бабушкина помощь, ведь она сама редко бывала дома. И опять все из-за Afwayne.
Сиад Барре превратил Сомали в полицейское государство и попытался создать плановую экономику. Он стал сотрудничать с Советским Союзом, поэтому Сомали должна была стать коммунистической страной. На практике для простых семей это означало, что им придется теперь часами стоять в длинных очередях под беспощадными лучами солнца, чтобы получить ограниченное количество основной пищи: муки, сахара, сорго, риса и бобов. Ни мяса, ни яиц, ни фруктов, ни овощей, ни оливкового или сливочного масла. Все это нужно было доставать на черном рынке.
Мама всегда уезжала неожиданно. Только что была тут – и вот ее уже нет. Иногда мы не виделись неделями. Я обнаружила, что в ее действиях есть определенная последовательность. Сначала мама – такая сдержанная и все же зависимая – впадала в отчаяние. «Что же мне теперь делать, о Аллах? – стонала она. – Одной, с тремя детьми и старой женщиной на руках. Чем я заслужила такое наказание?» Мама плакала, а бабушка успокаивала ее. Я забиралась к ней на колени и пыталась утешить, но от этого мама принималась плакать еще горше. Потом она вдруг отправлялась в далекую деревню, часто вместе с одним из двоюродных братьев своего отца – торговцем, который давно продал своих верблюдов, купил грузовик и теперь возил продукты в город.
Иногда я видела, как сразу после заката она возвращалась в кузове автомобиля. Мужчины втаскивали в дом сумки с рисом, мукой, сахаром и алюминиевые банки с мелко нарезанной верблюжатиной, вымоченной в жире с финиками и чесноком. Разгрузка проходила быстро и тайно. Весь наш опыт общения с мужчинами сводился к таким моментам. Нам велели не говорить никому о еде, которая хранилась под кроватями, иначе мама и ее брат могли попасть в тюрьму.
Однажды солдаты из ужасной бригады Гуулваде пришли к нам. Это был специальный отряд Afwayne – даже хуже полиции. Мамы не было. Молодой мужчина в зеленой форме, с ружьем зашел во двор. Бабушка сидела под деревом талал. В страхе и ярости она поднялась с циновки. Ростом только чуть выше меня, в этот момент она была исполнена удивительного величия.
– Вы, низкородные! – начала она свою речь. – Ваши ружья не вернут вам утраченную честь! Вы только и можете, что пугать старых женщин и детей, чьего отца ваш трусливый хозяин посадил в тюрьму!
Бабушка ненавидела правительство.
В страхе я убежала в дом. За изгородью я заметила еще как минимум троих людей в форме. Солдат двинулся к дому, бабушка попыталась преградить ему путь. Она была намного ниже его, но выглядела очень грозно; вытянув шею, она потрясала зажатой в кулаке длинной острой иглой, которой плела циновки и корзинки.
Солдат велел ей отойти с дороги. «Трус!» – завизжала бабушка. Он толкнул ее. Она упала, но поднялась и бросилась на него с иглой. «Трус! Трус!» – шипела она. Солдат на мгновение задумался. Посмотрел на других бойцов. Я подумала, что он уйдет.
Но он толкнул бабушку сильнее. Она повалилась на спину, а этот солдат и трое других зашли в дом, перевернули в нем все и ушли.
– Сыновья гулящих! Аллах сожжет вас в аду! – закричала бабушка им вслед.
Она выглядела уставшей, и, взглянув ей в лицо, я решила пока не задавать вопросов.
В тот же вечер мама вернулась из тюрьмы, где навещала папу. Она ходила туда часто. Готовила для него специальную еду, выбирала самые нежные части мяса, разрезала их на кусочки размером с ноготок, мариновала, а затем тушила несколько дней.
Моя самая младшая сестра, Куман, родилась, когда мне было три. Но все, что я о ней помню, – как она умерла. В памяти отпечатался высокий мужчина, стоящий в дверях с маленьким ребенком на руках. Все шептали Innaa Lillaahi wa innaa Illaahi raaji’uun – «Поистине, мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвращаемся». Помню, как тянула маму за край платка и говорила, что этот мужчина хочет унести мою сестру. Помню, что мама просто повторяла нараспев те же слова, что и все остальные, снова и снова. Потом мужчина ушел и забрал Куман, она громко кричала, а мама следовала за ними, бледная от горя.
Годы спустя, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что такое смерть, я спросила у мамы, почему маленькая Куман плакала, если она умерла. Мама ответила, что на самом деле кричала я, несколько часов, и не могла остановиться.
С детства я помню очень много похорон. Дядя Аид, муж тети Кхадиджи, умер, когда мне было четыре. Никогда больше он не покатает нас в своей черной машине, не покачает на колене. Потом заболела тетя Хаво Маган, сестра отца. Она была такой заботливой. Если мы перечисляли свою родословную правильно, тетя угощала нас конфеткой и вареными яйцами. Нам с Хавейей разрешили пойти вместе с мамой к ней в больницу. Когда она умерла, я расплакалась.
– Ее больше нет. И с этим ничего уже не поделаешь, – сказала мне тогда мама. – Перестань плакать. Так устроена жизнь. Если мы родились – значит, когда-нибудь умрем. Есть рай, и хорошие люди, такие как тетя Хаво, обретают там покой.
Мамина старшая сестра, тоже по имени Хаво, приехала к нам в гости и заболела. У нее было что-то внутри легких, поэтому ей приходилось лежать на полу на циновке весь день. Я никогда не забуду бесконечные сдавленные стоны, которые дни и ночи напролет издавала сквозь зубы тетя Хаво. Бабушка, мама и мамина сестра-близнец, тетя Халимо, по очереди мазали ее грудь травой malmal. Когда тетя Хаво умерла, в нашем доме собралось много женщин. Они развели несколько костров, готовили и разговаривали. Некоторые из них раскачивались, взмахивая руками над головой, и ритмично выкрикивали:
Allah ba’eyey / О Господи, я уничтожена,
Allah hoogayeey / О Господи, я опустошена,
Allah Jabayoo dha’ayeey / О Господи, я разбита и сломлена,
Nafta, nafta, nafta / Душа, душа, душа.
Дойдя до третьей строки, женщины падали на колени в наигранной истерике. Потом они вставали, хватали себя за горло и пронзительно вопили: «Nafta, nafta, nafta» – «Душа, душа, душа».
Я заметила, что мама просто в ужасе. «Какое неуважение к умершей! – прошептала она. – Женщины клана Исак! У них нет ни чести, ни манер! Как они могут быть так бесстыдно развязны!» Мама тихо плакала в уголке, как было принято в Дхулбаханте, субклане Дарод. Она была так поглощена скорбью по Хаво и злостью на женщин Исак, что не заметила, с каким восхищением мы с Хавейей наблюдали за всей этой сценой.
Спустя недели две мама и бабушка застали нас, когда мы били себя в грудь и кричали на весь двор: «О Господи, я уничтожена! О Господи, я опустошена!», а потом с громким смехом бросались на песок, визжа: «Душа, душа, душа».
Бабушка была вне себя от ярости. Она считала, что мы испытываем судьбу или даже пробуждаем невидимых джиннов, которые всегда рядом и только и дожидаются такого призыва, чтобы обрушить на людей несчастья. Самым худшим было то, что она оскорбилась маминым снобизмом по отношению к женщинам Исак: бабушка сама принадлежала к этому клану.
Когда мама была дома, мы жили по распорядку. Завтрак и обед – это не обсуждалось. Потом полуденный отдых. После этого, пока мама готовила ужин, – молитвы к Аллаху, чтобы тот убедил злое правительство отпустить нашего отца и проявить милость к усопшим. Затем нас заставляли поесть, помыться и, наконец, лечь спать. Когда нами занимались бабушка и Саньяр, на нас почти не обращали внимания. В такие дни мы вели себя просто безобразно.
Я была зачарована радио – квадратной коробкой с ручкой. Из круга, состоявшего из черных дырочек, почему-то вылетали голоса. Мне казалось, что внутри сидят маленькие человечки, и очень хотелось их потыкать. Поэтому я стала засовывать пальцы во все дырки. Когда ни один человечек не вышел, я прижала радио к уху и попыталась уговорить их вылезти. Я просила Аллаха помочь мне. Но ничего не произошло, поэтому я засыпала дырки песком. Потом встала и бросила его на пол, надеясь, что оно откроется. Для бабушки радио много значило. Впервые увидев его, она тоже подумала, что это магия. В Сомали человека, который читал новости по вечерам на местном BBC, называли Тот-кто-Пугает-Стариков. Это был единственный элемент современной жизни, с которым бабушка умела управляться. Поэтому, конечно, когда я сломала радио, она меня побила.
Однажды утром, когда мне было года четыре, к нашему дому подъехал грузовик, но, вместо того чтобы выгружать из него еду, мама сказала, чтобы дети забирались внутрь. Один из ее двоюродных братьев поднял нас высоко в воздух и посадил в кузов, к овцам и козам. Никто не сказал нам, что мы куда-то собираемся, даже не попытался ничего объяснить. После того как вслед за нами погрузили чемоданы, котелки и прочую утварь, грузовик поехал. Думаю, бабушка убедила маму, что мы будем вести себя лучше в здоровой атмосфере деревенской жизни. Или, возможно, у мамы возникли проблемы с ее торговлей на черном рынке.
В кузове было шумно, машину трясло на ухабах. Взрослые все время жаловались, животные блеяли от страха. Но для нас, детей, это было потрясающее приключение, мы наслаждались каждым моментом. Через несколько часов мы заснули.
Я проснулась в странном месте – в доме, стены которого были сделаны из смеси травы, грязи и навоза, намазанной на деревянную основу. Циновки покрывали земляной пол, и внутри было темно, никакого электричества. Я пошла искать маму, но вместо нее встретила какую-то странную женщину. Земля перед домом была красной и пыльной, а вокруг не было ничего, кроме пустого пространства с несколькими деревцами и кучкой хижин, похожих на ту, из которой я только что вышла.
Когда я нашла маму, она объяснила, что мы в деревне Матабаан, в восьмидесяти километрах от Могадишо, неподалеку от реки Шабелле. Там жили пастухи из клана Хавийе, и было достаточно воды, чтобы поддерживать на песчаной почве хотя бы небольшое хозяйство. Мамин двоюродный брат, торговец, наверное, был знаком с кем-то из этой деревни, и, видимо, она решила, что там мы будем не только сыты, но и в большей безопасности. В любом случае, мама сказала, что устала от Могадишо, от подпольной торговли и всяких тайн.
– Теперь нам больше не придется говорить шепотом и прятаться от правительства. Посмотрите, сколько вокруг места. Здесь у нас будет все, что нужно, и вы сможете бегать, сколько захотите. Аллах позаботится о нас.
Чем дольше мы оставались в Матабаане, тем больше нам там нравилось. Отправляясь с бабушкой пасти коз и овец, мы с Хавейей совершали долгие прогулки. Правда, я боялась всего, что движется: любого насекомого, любого животного.
Иногда бабушка пыталась вразумить меня:
– Дикая лошадь, которая шарахается от всего подряд, споткнется и сломает ногу. Убегая от маленькой букашки, ты можешь наткнуться на ядовитый куст и умереть. Или упасть на холм, под которым прячется змея. Ты должна понимать, чего стоит бояться, а чего нет.
Когда ты один в пустыне – вокруг действительно никого нет. Так что опасаться – разумно. В Матабаане бабушка пыталась привить нам правила выживания.
– От одних животных лучше убегать и прятаться – например, от гиен и змей, а еще от тех обезьян, которым не по нраву быть далеко от своей стаи. От других нужно быстро забираться на дерево, выбирая ветки так, чтобы звери не могли залезть следом, – говорила она. – Если встретите льва – присядьте и не смотрите ему в глаза. Львы почти никогда не бросаются на людей. Только во время сильной засухи они могут поживиться человеческим мясом. Лев заберет у вас овцу или козу, а за это вас накажут или оставят без еды. Помните: большинство животных нападают, только когда чувствуют, что люди их боятся или хотят напасть первыми.
Но мир бабушки не был нашим миром. Ее назидания только еще больше пугали меня. Львы? Гиены? Я никогда не видела таких зверей. Мы были городскими детьми, то есть, по меркам кочевников, еще более неумелыми, чем земледельцы или кузнецы.
Так как я не знала никаких ручных ремесел и не умела ухаживать за скотиной, единственной моей обязанностью в Матабаане было носить воду из большого озера где-то в миле от нашей хижины. Я ходила туда каждый день вместе с соседскими детьми. По дороге мы собирали листья хны, жевали их и рисовали ими на руках странные оранжевые узоры. Озерная вода в бадье была коричневой от грязи, но когда я приносила ее домой, мама кидала в нее специальную таблетку, которая растворялась, – и потом сквозь воду можно было увидеть дно.
Люди стирали одежду в озере, ребята купались в нем. Мама постоянно боялась, что Хавийе утопят Махада, который не умел плавать. Брат мог бегать где угодно, потому что он мальчик, и теперь его вечно не было дома. Мама никогда не позволяла мне или Хавейе пойти с ним. Да Махад и не взял бы нас с собой – ему не хотелось, чтобы друзья узнали, что он играет с сестрами.
Махад все яснее осознавал, что такое мужская честь. Бабушка поддерживала его, говорила, что он мужчина в семье. Он никогда не просил разрешения уйти из дома, иногда возвращался далеко за полночь, и мама так сердилась на него, что закрывала ворота. Он сидел у изгороди, скулил, а она кричала ему: «Подумай о своей чести. Мужчины не плачут».
Вскоре брат стал для меня настоящим бедствием. Однажды приближался день торжеств Аид, знаменующий окончание поста Рамадан. К празднику закололи скотину, а нам подарили новые наряды. У меня было красивое платье с большим голубым бантом и плотным кружевом по подолу, а еще яркие носочки и новые черные кожаные босоножки. Я гордо вышагивала по дому, стараясь обходить пыль. Меня помыли и нарядили. Мама натирала спину Хавейе, когда Махад позвал меня со двора.
– Айаан, иди сюда! – закричал он.
– Что там? – Я подбежала к нему. Махад стоял возле туалета.
– Посмотри, – сказал он, протягивая руку, чтобы помочь мне забраться на ступеньки.
В Матабаан стены туалета были сделаны из веток, связанных между собой. В центре находилась широкая яма с каменными ступеньками, по одной с каждой стороны. Надо было поставить ноги на эти ступеньки и писать или опорожняться, отмахиваясь от больших назойливых мух. Мы с Хавейей очень боялись этой дыры, к тому же наши ноги были недостаточно длинными, чтобы поставить их на обе ступеньки. Поэтому мы справляли нужду в ближайших кустиках под присмотром мамы или бабушки.
В этот раз я все-таки вскарабкалась наверх и заглянула в черную яму. Запах был мерзким, а вокруг жужжали огромные мухи. И тут Махад забежал сзади и толкнул меня в спину. Я закричала так, как никогда раньше. Яма была отвратительной, да еще и глубокой, где-то по плечи. Когда мама вытащила меня, я была в ужасном состоянии, как и мой новый наряд. Она стала громко ругать Махада:
– Чтоб Аллах Всемогущий забрал тебя! Чтоб ты сгнил в этой дыре! Чтоб ты сгинул в огне! Чего еще теперь от тебя можно ждать? Ты коммунист! Еврей! Ты змей, а не мой сын!
Мама была просто вне себя. В приступе ярости она схватила Махада и швырнула его в вонючую яму, и теперь бабушке пришлось вылавливать его. В итоге большую часть праздничного утра они провели в попытках привести нас в нормальный вид. Я была вынуждена расстаться с платьем и босоножками. Руки у меня саднили, ноги болели. Мама велела мне не отходить от нее, чтобы Махад больше ко мне не приставал. Поэтому позже, когда бабушка с мамой резали мясо, я сидела рядом с ними на красной земле.
– У Махада совершенно нет чувства чести, – сказала мама с отвращением в голосе.
– Он всего лишь ребенок, – ответила бабушка. – Что он может знать о чести, если единственные мужчины, которых он видит, эти глупые земледельцы Хавийе?
– Боюсь, как бы он не убил Айаан ненароком.
– Она сама виновата. Тупая, как финиковая пальма.
– Я не тупая, – встряла я в разговор.
– Уважай бабушку! – шлепнула меня мама.
– Мам, он просто позвал меня посмотреть, вот и все, – захныкала я.
Бабушка ухмыльнулась:
– И ты подошла и посмотрела?
– Да, Айейо, – ответила я вежливо, обратившись к бабушке самым уважительным образом.
Бабушка засмеялась:
– Вот видишь? Она тупая, и только Аллах может ей помочь. Пятилетний ребенок и тот догадался бы, Аша. Можешь ругать мальчика, сколько хочешь, но Айаан глупышка, у тебя с ней будут одни хлопоты.
Махад поступил плохо, но я была непростительно доверчива, а значит, беспросветно глупа. Мне не удалось проявить бдительность. Я заслужила бабушкину ругань и не имела права возражать. Мама не сказала ни слова в мою защиту, и мне оставалось только всхлипывать и молча негодовать.
* * *
В Могадишо мы вернулись так же внезапно, как и уехали оттуда. Взрослые никогда ничего нам не объясняли. Они воспринимали детей почти как мелкий скот – как существ, которых надо тянуть за собой и бить, пока они не повзрослеют, вот тогда они будут достойны общения. Молчание мамы было понятно – чем меньше мы знали, тем меньше могли выдать Гуул-ваде.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?