Читать книгу "Мы разобьёмся как лёд"

Вот она, вся в чёрном, раскрашивает моё сердце

Оскар

Аспен – полная противоположность Нью-Йорку. Единственная общая черта – это туристы, но даже они редко задерживаются в городе. Джорджия считает, что те, кто проводит здесь отпуск, чаще всего при деньгах и останавливаются в одном из роскошных горнолыжных отелей в горах. Это объясняет, почему так тихо, когда я добираюсь до центра. Солнце садится за гору Сноумасс, окрашивая её белые вершины в тёплые тона. Снег сыплется с одной из высоких елей, окаймляющих длинный ряд домов рядом с дорогой, и падает мне на плечо. Я наблюдаю, как хлопья теряют своё белое одеяние и превращаются в нежные звездочки, прежде чем растаять. Сейчас начало ноября, но Джорджия и Тимоти предупредили меня, что здесь не будет летнего рая, как в Хэмптонсе. Снегопад с октября по май – обычное явление. Иногда он начинается уже в сентябре и заканчивается только в июне. Это меня не тревожит. Я всегда считал себя любителем зимы.

Когда на улице холодно, сердца теплеют. Не только мир начинает светиться, но и люди тоже. Понятия не имею, что это за волшебство, но внезапно вы превращаетесь в любящего, заботливого и очень чуткого человека. Как будто эмоции окружающих витают в воздухе, распространяя немного покоя там, где раньше его не наблюдалось. Как будто снег окутывает мир самыми яркими красками.

По широкой дороге сейчас не ездят машины. Белый покров не тронут, а местность практически безлюдна. От дыхания перед лицом образуются плотные облачка. Выйдя на середину улицы, я прячу руки в карманы пальто и позволяю атмосфере этого города проникнуть в меня, впитываю в себя его гармонию и питаю ей свои клетки, которые в прошлом ежедневно отравлялись Бронксом. Придёт время, когда я полностью исцелю их. Придёт время, когда я позволю себе поверить, что всё здесь на самом деле. Не сон, не видение и тем более не розыгрыш.

Всё для тебя, Оскар. Всё по-настоящему.

Здания слева и справа от меня тянутся к подножию горы Ред, чьи склоны покрыты заснеженными елями. Она чем-то напоминает защитный вал, вершиной устремляясь высоко в небо, чтобы поцеловать белые облака. Свет, льющийся на улицу из витрин магазинов и жилых домов, окрашивает город в золотистые тона. Голые ветки деревьев, машины, фонари, ступеньки перед магазинами, велосипеды – всё окутано белым покрывалом и выглядит, как на открытке. Меня настолько захватывает счастье этого маленького городка, что я просто стою и улыбаюсь. По-другому, кажется, невозможно. Слишком здесь красиво.

Проваливаясь по щиколотку, я пробираюсь через снежную массу по краю дороги. Каждый мой шаг сопровождается хрустом. Звон колокольчика заставляет меня поднять взгляд, когда рядом со мной распахивается дверь. Пожилая пара выходит из магазина, откуда доносится такой божественный аромат, что у меня начинают течь слюнки. Здесь пахнет корицей и ванилью, сахаром и клубникой, кофе и счастьем. Именно тем счастьем, которое царит в месте, наполненном теплом и чувством защищённости. Ноги начинают двигаться на автомате, и вот уже пожилая пара улыбается мне, когда я прохожу мимо них и ловлю дверь, прежде чем та успевает захлопнуться.

Внутри кондитерская выглядит именно так, как я представлял себе гостиную моей бабушки, когда у меня в очередной раз появилась безнадёжная мечта стать частью семьи. Круглые столы и белые стулья, покрытые подушками для сидения с розовыми цветами, заполняют помещение. На двери красуется резная деревянная табличка со старомодным карикатурным изображением пухлых мужчины и женщины, которые сидят на горшке, а ниже белыми буквами размашистая надпись «Страна Пи-пи». Рядом к стене прислонён женский велосипед, покрытый розовым лаком, с кожаным креслом в деревенском стиле и плетёной корзиной на руле. В ней огромный букет цветов в кремовых и – какая неожиданность! – розовых тонах. Куда бы я ни посмотрел, цветы повсюду, они увивают даже белые полки в стиле шебби-шик за прилавком.

За самим прилавком стоит дряхлая женщина. И характеризуя её так, я имею в виду, что она действительно дряхлая. Вся её кожа в морщинах, но когда женщина улыбается мне, её глаза сияют так, что я не вижу ничего, кроме этих двух серых пуговиц. Ну разве что её светлые волосы, убранные под белый платок с рюшами.

Неуверенно приближаюсь к прилавку с большим количеством пирожных и выпечки под стеклянной витриной. Такое ощущение, что моё присутствие оскверняет царящее в кондитерской умиротворение. Очевидно, что я не вписываюсь в здешнюю атмосферу. Кажется, татуировки на моей коже буквально светятся, будто крича, что это место слишком яркое, слепит их. Эта полная идиллия не может быть частью нашего мира. Но внутри меня звучит и другой голос, который пытается помочь мне почувствовать себя по-другому. Он шепчет, что я мог бы начать делать этот мир своим, что расслоение общества – всего лишь иллюзия, которую мне внушило моё прошлое. Поскольку, давайте честно, татуировки – это нормально. Даже здесь, в Аспене, мне попадается множество людей, чья кожа украшена подобными произведениями искусства. И всё же не покидает чувство, что увековеченные на мне краской истории из прошлого отделяют меня от всей этой чистоты. Не знаю, какой из этих голосов прав, но стоит мне уловить запах корицы и сахара, этого достаточно, чтобы остаться.

– Здравствуй, мой дорогой, – приветствует дама сильным голосом, которого я никак не ожидал. – Что хорошего я могу сделать для тебя?

Я даже приоткрываю рот, блуждая взглядом по всей представленной выпечке. Каждое изделие выглядит идеально. Конечно, в Нью-Йорке бесчисленное множество пекарен, где продаются крутые кексы и всякие сладости, но я редко в них заходил. Если появлялись деньги, они шли на необходимые продукты и сигареты. Впрочем, порой, когда в конце дня после очередного шоу в Центральном парке в моей шапке оказывалось больше денег, чем обычно, я приносил Брайони её любимый шоколадный кекс с солёной карамелью из «Бутта бейкери». Понятия не имею, каков он на вкус. Я никогда его не пробовал. Всегда отдавал целиком, поскольку видел, как руки Брайони дрожали от счастья, едва только она касалась кекса губами. Но теперь я здесь ради себя. Теперь я сам стою перед выбором в царстве печёного счастья и с трудом могу определиться.

– Маффин с печеньем и кремом, – наконец решаю я. – И кофе.

– Хочешь ванили? – Пожилая продавщица наклоняется вперёд с лукавой ухмылкой. – Мой секретный ингредиент. Обещаю, тебе понравится. А если нет, я больше никогда не хочу тебя здесь видеть.

Я смеюсь.

– Хорошо, с ванилью. Я ни за что не подам вида, если мне не понравится.

– Так и посоветую поступить.

Она кладёт маффин на старомодную фарфоровую тарелку, а сверху, ясное дело, розовый цветочек. Ждёт, пока кофе нальётся в такую же старомодную чашку, а затем добавляет щепотку молотой ванили из старинного аптечного пузырька. Когда женщина вручает мне поднос, меня внезапно осеняет мысль о том, насколько безумна эта ситуация. Люди смотрят на меня и ничего не понимают. По-моему, нахождение испорченного улицей типа в столь милой пекарне с ещё более милыми цветочками и миссис Даутфайр в качестве продавщицы – это полнейший сюр. Как будто широкоплечий байкер, весь в коже и с татуировками, слезает со своего «Харлей Дэвидсона» и присоединяется к чаепитию Бриджертонов. Это как столкновение двух совершенно разных миров. Миров, которые абсолютно не гармонируют друг с другом. Светлого и тёмного. Однако я остаюсь, и к чёрту «Харлей», потому что мне до безумия хочется стать частью этого чаепития.

– Спасибо.

Приблизившись к одному из изящных круглых столиков, я опускаю на него поднос и сажусь. Как только я надкусываю маффин, входная дверь распахивается, заставляя зазвенеть подвешенный над ней колокольчик. Подняв глаза, я узнаю Арию, девушку, с которой познакомился на городском собрании. Она пришла в сопровождении своего друга Уайетта.

– Патрисия! – кричит Ария, а старушка делает вид, будто спасается бегством.

От холода щёки Арии покраснели. Рассмеявшись, она упругой походкой направляется к стойке и заводит оживлённый разговор с Патрисией.

Уайетт стоит с ней до тех пор, пока не замечает меня. А после с ухмылкой отталкивается от прилавка, подходит и садится рядом со мной.

– Оскар, как дела, чувак? – Он снимает кепку «Адидас» и кладёт её рядом с моим подносом. – Всё хорошо? Ты уже освоился?

– Пожалуй, да.

Я отхлёбываю ванильный кофе. Патрисия оказалась права: мне нравится. Поймав её буравящий взгляд, я поднимаю большой палец. Довольная, она снова поворачивается к бурно жестикулирующей Арии.

– Это не сравнить с Нью-Йорком. Здесь другое настроение. Жизнь замедляется. Больше замечаешь.

Уайетт кивает.

– Я несколько раз ездил в Нью-Йорк. Играли против «Рейнджерс». Город бурлит, но для меня слишком сильное оживление на улицах. Все куда-то спешат, никто не живёт моментом. Так мне показалось.

– «Рейнджерс»? – Я приподнимаю брови. – Чёрт, да ты хоккеист?

Уайетт откидывается на спинку изящного винтажного стула, с которым так же, как и я, абсолютно не сочетается, и широко ухмыляется:

– Ага. Центральный нападающий «Сноудогс».

– Ты же не серьёзно!

– Как и ты. – Ария ставит свой поднос рядом с моим и опускается на третий стул, театрально закатывая глаза. – Каждый раз, когда люди превозносят Уайетта, его эго немножечко вырастает. Поверь мне, оно и так огромное. А скоро вообще возвысится над всеми нами и бросит тень на Аспен.

Уайетт смеётся.

– Если бы, Ари! Я с осторожностью отношусь к успеху. Помнишь прошлый раз, когда подросток хотел наброситься на меня, а я уклонился?

– Да, потому что он держал мешок из-под картошки и пытался поймать тебя в него. – Она снова закатывает глаза, но при этом ухмыляется. – Ты кайфуешь от этого.

Когда Уайетт порывается возразить, Ария запихивает ему в рот кусочек пирожного со сливочным кремом.

Я громко смеюсь.

Ария смахивает крошки с пальцев, отпивает капучино и устремляет на меня свои зелёные глаза.

– Слушай, Оскар, какие у тебя планы на вечер?

– Никаких, – пожимаю плечами.

– Круто! – Весь рот Уайетта запачкан в креме, но это его не особенно беспокоит. – Пойдём с нами на апре-ски-вечеринку в шале. Всё как надо.

Я отвечаю не сразу. Сначала запихиваю в рот остаток кекса и запиваю его ванильным питьём.

– Я не употребляю алкоголь.

– Я тоже, – отвечает Уайетт. – Без проблем, чувак. Мы просто немного повеселимся, ты сможешь познакомиться с новыми людьми. Нокс тоже идёт.

Арии широко распахивает глаза.

– Он приведёт Пейсли?

– Нет. – Уайетт хватает с её тарелки мини-пирожное на палочке и отправляет себе в рот. – Говорит, что у неё стресс из-за Гвен и дерьмовое настроение на весь день.

– Ты чавкаешь.

– Мне всё равно.

– Твой рот сейчас похож на поле битвы.

– Ты же всё равно любишь меня, правда?

– Да, но это отвратительно.

– Хорошо. Я перестану, если ты, когда будешь убирать в следующий раз со стола, выбросишь остатки еды, а не оставишь её на тарелках.

Ария прищуривается и кивает.

– По рукам.

– Да ты этого не сделаешь.

– О боже, Уай! Ты и твоя мания уборки. – Ария барабанит по козырьку его кепки, надетой задом наперёд. – Почему у этой парочки стресс? Что натворила Гвен?

Уайетт пожимает плечами.

– Пейсли ему не сказала.

По какой-то причине меня это волнует так же сильно, как и Арию. Возможно, даже сильнее. Я ловлю себя на том, что выпрямляюсь и внимательнее прислушиваюсь к разговору. Мне понятно, почему. Мне не составляет труда читать окружающих. Большинство из них представляют собой несложное чтиво. Но вчера, встретив эту Гвен, она же Хейли Стейнфелд, я сразу понял, что тут особо не преуспею. Она непрозрачна. Говорит довольно сложно. Гвен – это своего рода Анна Каренина. Поначалу кажется, что прочитать её невозможно, но в то же время хочется это сделать во что бы то ни стало.

Уайетт прочищает горло.

– И вообще, Ария… ты бы не хотела попробовать более нейтрально отнестись к произошедшему между тобой и Гвен? Почему ты сразу предполагаешь, будто она что-то натворила?

Ария издаёт короткий смешок.

– Да ладно. Как будто Пейсли способна на поступок, который мог кому-то причинить боль.

Прежде чем Уайетт успевает ответить, моё любопытство берёт верх.

– А Гвен способна?

Мои собеседники переглядываются. Ария рассеянно облизывает нижнюю губу. Прячет глаза, уставясь в свою чашку, и явно колеблется.

– Гвен не так проста, – наконец произносит она.

Моё любопытство усиливается. Дайте же мне книгу. Дайте мне сотни страниц «Анны Карениной». Я хочу проанализировать каждую из них прямо сейчас.

– Ну так что? Пойдёшь с нами? – интересуется Уайетт.

– Ладно, – соглашаюсь я. В любом случае, ничего лучше в доме Аддингтонов меня не ждёт. Наверняка, как и в предыдущие вечера, я провёл бы несколько часов перед панорамным окном, а после задремал бы, предварительно надев браслет настроения. Поэтому я быстро набираю им сообщение, что задержусь и чтобы ужинали без меня. – Мне переодеться?

Ария качает головой.

– Нет, там всё неформально. Мы едем туда прямо отсюда. Тебя забрать?

Кивнув, я допиваю кофе, и мы покидаем кондитерскую.

Попав на вечеринку, первое, что я думаю: «Какого хрена? Что, чёрт возьми, здесь происходит?» Вообще-то я из Нью-Йорка и не то, чтобы никогда не бывал на вечеринках. Временами там творилась всякая дичь, но здесь просто хардкор. Вслед за Уайеттом я вхожу в шале, и на меня тут же обрушивается облако вони, в котором перемешались шнапс и пот, блевотина и духи. Облако тёплое и мерзкое, от него веет извращениями. Я подумываю о том, чтобы уйти.

Конечно, не стоило вообще соглашаться на предложение, но теперь уже слишком поздно.

Повернувшись, Уайетт похлопывает меня по плечу своей тяжёлой рукой и что-то спрашивает. Я слышу: «Травки?» и отрицательно качаю головой.

– Я не принимаю наркотики.

– А? Что? Какие наркотики?

– Вообще никакие!

Уайетт смотрит на меня. Я смотрю на него.

– Я сказал: «Круто, не так ли»? – кричит он.

На этот раз я понимаю правильно и киваю. Потому что это действительно так. Гулкий бас заставляет домик дрожать. Звучат электробиты, и когда над головами оглушительно раздаётся «I don’t care» группы Icona Pop, все визжат. Помещение переполнено людьми, которые находятся настолько близко друг другу, что вечеринка за считанные секунды может перерасти в массовую оргию. И все до единого пьяны в стельку – такое я замечаю моментально. Лица сияют, взгляды затуманены, большинство громко и неудержимо смеётся, выглядя при этом совершенно безумными, рты широко раскрыты, как будто на приёме у стоматолога. Я никогда не видел столько коренных зубов сразу.

Парень в гавайской рубашке и со спутанными чёрными волосами запрыгивает на один из длинных столов с огромной бутылкой шампанского в руке.

– Кто хочет охладиться?

Толпа ревёт. Они поднимают кулаки и визжат, как будто тип в гавайской рубашке – голый Гарри Стайлс.

– Душ! Душ! Душ!

Он встряхивает бутылку, вытаскивает пробку, и теперь шампанское повсюду: в воздухе, в глубоких декольте, на множестве языков, которые стараются поймать дорогой напиток и смотрятся при этом пусть и по-разному, но одинаково отвратительно, и, наконец, на моём лице. Я совершенно сбит с толку. На моих прежних вечеринках играл какой-нибудь гангста-рэп, а полуголые люди на обоссанных матрасах вытаскивали наркотики. Это было грязно и убого. Возможно, на заднем плане играла музыка, но, честно говоря, присутствующим там было нечего праздновать. У них не оставалось ничего, что давало бы повод для радости. Они просто хотели забыться. А это – моя первая вечеринка, где люди празднуют свою жизнь. Они отрываются, потому что думают: «Чёрт, это круто, что мы здесь, мы богаты, это высший свет». Ни одной мысли о том, найдётся ли завтра доллар на дешёвый тост. Хотя какой тост, на столе хумус и каперсы, изысканно сервированные на четыре тысячи баксов.

Внезапно ливни с шампанским уже повсюду. Такое впечатление, что каждый второй достаёт бутылку из стоящих вокруг ведёрок, а дальше – только дождь и крики. Какая-то девушка рядом со мной снимает мокрую футболку и раскручивает её, словно пропеллер. Заметив меня, она смеётся, а я удивляюсь, как она может это делать, когда видит смущение на моём лице.

– Тебе надо выпить, – кричит она. – Тогда ты не будешь так смотреть!

– А как я смотрю?

Она смеётся, как будто я сказал что-то смешное, запрокидывает голову и проводит по лицу мокрой футболкой. Неоднократно. Не врубаюсь, зачем. Похоже, она отрывается на все сто. Во всяком случае, выглядит разгорячённой.

– Как жираф.

– В смысле?

– У них удивительный длинный синий язык. – Она снова смеётся. – У тебя наверняка тоже.

Я ошеломлённо таращусь на девушку, размышляя, стоит ли продолжать столь странный разговор или просто оставить её, как вдруг кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь, слегка опасаясь, что это окажется чувак в гавайской рубашке с его душем, коренными зубами и волосами. К счастью, это Нокс.

– Привет, – здоровается он и, окидывая шале взглядом, спрашивает: – Оскар, скажи мне, зачем я сюда пришёл?

– Только после того, как ты расскажешь мне о том же самом.

– Легко. – Расстегнув молнию на своей куртке «Канада Гус», Нокс выскальзывает из неё. – Уайетт уговорил тебя, а тебе больше нечем было заняться.

Проходившая мимо женщина в форменной одежде останавливается, берёт у Нокса куртку, взамен отдавая красную бумажку. Она протягивает руку за моим пальто, но я качаю головой. Если я и научился чему-то на улице, так это никогда не выпускать из виду свои вещи. Женщина пожимает плечами и исчезает с курткой Нокса.

– Вполне возможно, – признаю я, следуя за ним к одному из липких столов, позабытому в дальнем углу. – А ты здесь из-за того, что тебя раздражает твоя девушка?

С ошеломлённым видом он опускается на стул.

– Почему Пейсли должна меня раздражать?

Пожав плечами, я сажусь рядом.

– Понятия не имею. Я узнал, что она поссорилась со своей подругой.

– Да, но этим она меня не раздражает. Таким она просто не может раздражать.

– Ладно, – я успокаивающе поднимаю руки и издаю лёгкий смешок, – тогда почему ты здесь?

Он тяжело вздыхает.

– Потому что она злится на меня. Странная ситуация. У неё никогда не было напрягов с Гвен. А теперь Пейсли как с цепи сорвалась. Она психанула из-за того, что я слишком громко жевал. Перед телевизором она сделала мне замечание, что я слишком громко дышу. Когда Уайетт позвонил и спросил, пойду ли я на вечеринку, она сказала мне пойти, потому что скорее всего весь вечер будет в таком состоянии, а ей не хочется так со мной поступать. – Он смотрит на пьяную толпу. – Чёрт возьми, я целую вечность не был на такой вечеринке. Как мне раньше могло нравиться нечто подобное?

«Dance monkey» в исполнении Tones and I гремит на весь дом, и, действительно, эта песня как нельзя подходит к происходящему. Присутсвующие, словно обезьянки, жмутся задницами друг к другу. Парни к девушкам, девушки к парням, парни к парням, девушки к девушкам – никто не остаётся в стороне. Уайетт и Ария танцуют вместе со всеми и смеются, но только друг для друга.

И тут я замечаю её.

Гвен.

Она стоит в прихожей, а позади неё захлопывается дверь. Открытое лицо, дико бегающие глаза и гладкие тёмно-русые пряди, которые падают на обнажённые плечи. Когда она коротко проводит указательным пальцем по выступающей ключице, во мне происходит что-то жуткое. Внутри я ощущаю покалывание. Очень странное ощущение, совершенно незнакомое. Сначала я предполагаю паническую атаку, но для этого слишком хорошо себя чувствую. Я смотрю на Гвен и не могу оторваться. Не знаю, почему. У неё странное обаяние. Хотя она вся странная. Если бы мне пришлось описать Гвен одним словом, я назвал бы её несуразной. Когда я наблюдаю за тем, как она стоит в нелепом платье, похожем на рюкзак, а её бледные ноги колесом заканчиваются чёрными ботинками на сверхвысокой платформе, напоминающими танки, в голове у меня возникает образ Анны Карениной. Я перелистываю страницу за страницей. Там столько всего, и я ничего не понимаю. Слишком много впечатлений, ни одной характеристики.

Гвен выглядит потерянной.

И одновременно собранной.

Гвен выглядит замкнутой.

И при этом открытой.

Гвен выглядит сумасшедшей.

И в то же время абсолютно нормальной.

Гвен выглядит грустной.

И весёлой.

Гвен выглядит обессиленной.

И на удивление полной энергии.

Какая же сила в этих прилагательных! Всего лишь слова, но в них кроется так много. Это водоворот, который уносит меня, не оставляя ничего, кроме путаницы.

– Всё в порядке? – интересуется Нокс.

Я забыл о присутствии Нокса! Меня это смущает, поскольку я толком и не знаком с этой Гвен. Знаю только, что она называет меня Рей Мистерио и у неё ноги колесом, которыми она размахивает, пока по ночам валяется в снегу. В конце концов, я никогда ещё не переставал замечать окружающий мир только потому, что увидел девушку.

«Чёрт, Оскар, приди в себя. На ней платье-рюкзак, чувак. Платье-рюкзак».

– Там Гвен, – киваю я в сторону входа.

Нокс смотрит, куда я указал и хмурится.

– Ну да, хоть и странно.

– Почему?

– На самом деле она больше не ходит на вечеринки с тех пор, как… – Он бросает на меня быстрый взгляд и прикусывает нижнюю губу. – Неважно.

– Расскажи.

Явно сомневаясь, он смотрит на Уайетта.

– Между ними что-то произошло?

Ещё немного поколебавшись, Нокс кивает.

– Гвен стала причиной, по которой Ария тогда умотала. Она вернулась только в прошлом году.

Раздаётся очередной залп шампанского, но я не обращаю внимания на дождь, который на этот раз достаёт и до меня, отчего враз намокшие волосы прилипают к голове. Я наблюдаю за Гвен, которая так резко поворачивает голову к большой бутылке, что жест смотрится неестественно. Как робот. Быстро, целеустремлённо и безжалостно она продвигается сквозь облако вони в самую глубь вопящих пациентов стоматологического кабинета.

А потом неожиданно она становится одной из них. Девушки обнимают её. Поцелуйчик здесь, поцелуйчик там. Все немного влажные от душа или пота, или того и другого вместе, без разницы. Ещё больше поцелуйчиков. Наверняка от них воняет. И тут появляется чувак в гавайской рубашке, который спрыгивает со стола и поливает шампанским голову Гвен. Та визжит и смеётся, качает головой и снова смеётся, принимаясь кружиться с закрытыми глазами. Книга захлопывается, а у меня стояк.

Я отвожу взгляд, наугад протягиваю руку и хватаю первую попавшуюся пивную кружку. Мне нужно отвлечься, подумать о чём-нибудь другом. Чёрт возьми, она вообще не в моём вкусе! Скорее даже полная противоположность. Мне нравятся светловолосые девушки с широкими бёдрами. Желательно в очках. Понятия не имею, почему, но я люблю, когда они носят спортивные штаны. И они ни в коем случае не должны быть странными. Я не желаю часами ломать голову над поведением девушки. Мне хочется знать, что происходит, как она устроена, что ей нравится и во что я ввязываюсь.

– Чувак, что она творит? – бормочет Нокс.

Я смотрю вверх, но мне не следовало этого делать, потому что мой член сразу же благодарно дёргается. Гвен стоит на столе, чувак в гавайской рубашке пристроился к её заднице, и они вместе двигаются под музыку. Столешница под ними дрожит. Я надеюсь, что чувак слетит оттуда, а она нет. Впрочем, ничего подобного не случается. Вместо этого он хватает Гвен за руку и начинает раскручивать. Гвен запрокидывает голову, и в слабом свете люстры над нашими головами я различаю последнюю каплю шампанского, которая стекает по её шее. Чувак наклоняется и слизывает каплю. Гвен смеётся. А мне хочется блевать.

Не в буквальном смысле, конечно, всё же такая реакция была бы странной, но мне становится нехорошо. Это вовсе не из-за Гвен. По крайней мере, так я себе говорю. Скорее, из-за ситуации в целом – вечеринки и присутствующих здесь богатеньких детишек с прекрасными воспоминаниями о жизни. Они мне не нравятся, потому что я завидую.

– Странно, – повторяет Нокс, с прищуром наблюдая за Гвен. – Я думаю, нам стоит снять её оттуда.

Я верчу в руках пустую пивную кружку и смотрю на Гвен.

– В конце концов, это не так уж и дико. Обычно она не ведёт себя таким образом?

Нокс качает головой.

– Вообще нет. Она спортсменка. Мы знаем это от сестры Уайетта, но, конечно, не от Гвен. Должно быть, с ней что-то случилось.

– Возможно, случилось что-то, что её доконало, – предполагаю я. – Во всяком случае, я всегда напивался, когда хотел забыться.

– Может быть. – Нокс расстёгивает верхнюю пуговицу своей рубашки от «Аберкромби», откидывается на спинку стула и вытягивает ноги. – Я ни за что не спущу с неё глаз.

Я тоже. Это стало ясно с тех пор, как она вошла в дом в платье-рюкзаке и ботинках-танках.

Меня хлопают по плечу. Я отвожу взгляд от Гвен и вижу девушку, которая недавно сравнивала меня с жирафом.

– Пойдём танцевать? – предлагает она.

– Нет.

С её лица сползает улыбка.

– Почему нет?

– А почему я должен?

– Потому что это весело.

– Не для меня.

– Ну давай! – Она смеётся. – Ты горяч, и я хочу с тобой танцевать!

Совершив быстрый осмотр помещения, я указываю на парня, который всё ещё в лыжных штанах.

– Смотри, он потный. Держу пари, когда ты его коснёшься, сразу заметишь, что он так же горяч.

Она упирается кулаком в бок и выпячивает бёдра. Эта девушка – стопроцентно мой тип, но во мне ничего, абсолютно ничего не шевелится. Я не знаю, что мне думать по этому поводу.

– Чокнутый, – с ухмылкой заявляет девушка, как будто я с ней флиртую. Хотя вообще-то я веду себя холодно и пренебрежительно.

Я прикидываю, что бы сказать, чтобы от неё избавиться, когда краем глаза замечаю нечто такое, что заставляет мой внутренний радар внезапно загореться.

Автоматически я слежу за Гвен. Она до сих пор танцует с чуваком в гавайской рубашке. Так самозабвенно, словно от этого зависит её жизнь. Чувак сильно увлечён ею, едва не закапывая слюнями всё вокруг. Он положил руку на её бедро и поднимается всё выше и выше, а Гвен, кажется, вообще ничего не замечает. Она полностью в своём мире, качает головой в такт музыке и смеётся, а чувак тем временем дотягивается до подола её платья, достигая предела моего терпения.

Стул опрокидывается, когда я вскакиваю. Нокс что-то говорит, девушка-жираф тоже, но я их не слушаю. В моей голове только шум и Гвен, и коренные зубы, и снова Гвен, и потные тела, мимо которых я протискиваюсь. Прочь, расступитесь, можно, пожалуйста, спасибо, извините за силовой приём.

Когда я добираюсь до стола, грязный мудак почти все костяшки пальцев засунул под ткань её платья. Его взгляд затуманен похотью. В мгновение ока я хватаю его руку и отдёргиваю подальше от Гвен. Отшатнувшись назад, он падает со стола, и мне его ни капли не жаль. Девушка-жираф подлетает к нему почти с такой же скоростью, как следующий залп шампанского. Я отворачиваюсь от него и смотрю на Гвен. Безжалостное давление, которое только что сдавливало мою грудь, ослабевает.

Как будто только сейчас осознав, что её партнер по танцу отлип, Гвен поднимает глаза. И раскрывает их шире, когда встречается взглядом со мной.

– Мистерио! – кричит она, а дальше события развиваются с крейсерской скоростью.

Гвен со стола спрыгивает в мои объятия, коленом ударяя точнёхонько в солнечное сплетение. Я лишаюсь дыхания. Она смеётся и прижимается ко мне. Это самый красивый звук, который я когда-либо слышал, и он вызывает покалывание внизу живота. Её волосы закрывают моё лицо. Сквозь небольшой зазор я вижу, как на меня ошарашенно таращится Ария. На её лице тысяча вопросительных знаков. Я отвечаю ей двумя тысячами и вдыхаю аромат Гвен. От неё пахнет каким-то спортивным парфюмом с нотками свежести. Это единственное, что выделяется из общего облака вони. Я не хочу, чтобы мне нравилось такое, но мой мозг устроен иначе. Он велит мне дышать, дышать и ещё раз дышать. Её запах действует на меня, как два кусочка шоколадного торта, а может, и все три, поскольку я жадный, когда дело доходит до сладкого.

Гвен обхватывает ногами мою талию, и я радуюсь, что ношу плотно прилегающие джинсы, поскольку она очень провокационно трётся промежностью о мою ширинку. Она кладёт руки на мои плечи и отодвигается, чтобы заглянуть мне в глаза, и в этот момент у меня случается сердечный приступ, но, к счастью, он длится всего секунду. Чёрт, почему у неё такие длинные и густые ресницы? И с каких это пор я стал обращать внимание на такие мелочи?

– Ловко поймал.

– Я же рестлер, в конце концов. А они кое-что умеют.

– Конечно. Если хочешь, я вызову свою машину.

– Твою машину?

– Жёлтую.

Держать Гвен достаточно трудно, поэтому руками обхватываю её бедра и крепко прижимаю к себе. Не хочется лапать её задницу. Вернее, хочется, но я этого не делаю, искренне считая такое поведение ненормальным. Не в её состоянии.

– А-а-а, «Жук».

Гвен кивает и широко улыбается.

У неё красивые зубы. Белые. Ровные. И слегка вздёрнутая верхняя губа. Я никогда не встречал человека, который был бы настолько похож на другого, как Гвен на Хейли Стайнфелд. Это безумие.

– Может, тебе лучше пойти домой? – говорю я. – Тебе неплохо бы проспаться.

Гвен яростно качает головой, и её волосы хлещут по моим щекам. Она напоминает ребёнка, которому сказали, что пора прекращать игру и ложиться спать.

– Мы должны праздновать! – кричит она, спрыгивая с меня и хватаясь за мои руки. – Ты потанцуешь со мной? Давай! Мне здесь нравится. Народ здесь такой милый, правда?

Гвен лихорадочно осматривает дом, как будто что-то ищет, но скорее всего она под кайфом и не вполне осознаёт свои действия. Я разбираюсь в наркотиках и прекрасно знаю, что они творят с человеком. Понятия не имею, что сейчас происходит с Гвен, но я уверен, что эмоции берут над ней верх.

Секунду спустя она отпускает мои руки и, протискиваясь мимо людей, направляется к ведру, в которое вставлена соломинка. Я слышу, как она издаёт истерический смех, подзывает к себе двух девушек и набрасывается на это ведро, как будто вот-вот умрёт от жажды.

Меня буквально разрывает на части. С одной стороны, я хочу уйти и оставить её. С другой, я осознаю, что ни один человек в мире не вытащил бы меня сейчас из этого шале, пока Гвен торчит здесь в таком состоянии.

Я так сильно прикусываю нижнюю губу, что чувствую вкус крови. Краем глаза я замечаю, что Уайетт и Ария внимательно наблюдают за развитием событий, переводя взгляд с меня на Гвен и обратно.

Чёрт, только этого не хватало! Хотя насрать. Сделав несколько больших шагов, я оказываюсь рядом с Гвен, вырываю у неё соломинку и отбрасываю подальше. А ведро передаю девушке-жирафу, которая выглядит так, словно я только что вручил ей сундук с сокровищами. Сжав кулак и издав визг, она несёт свою добычу подругам.

Поворачиваюсь к Гвен. Она вытягивает руки и, обнаружив меня, выглядит удивлённой. Как будто забыла, что совсем недавно прижималась ко мне.