Текст книги "Серебряная река"
![](/books_files/covers/thumbs_240/serebryanaya-reka-11698.jpg)
Автор книги: Бен Ричардс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Любящий папаша
– Привет!
Это была Марианна.
Ник почувствовал, как его тело напряглось. В голове застучало. Разве он не оставил включенным автоответчик? Вроде бы оставил. Должно быть, Кейтлин выключила его. Он сердито посмотрел на нее, но она читала на диване лежа и не заметила его взгляда. Кейтлин много и увлеченно читала. Ее интересы в чтении были на редкость разносторонними – сказывалось влияние семьи. Кейтлин читала быстро, но при этом внимательно, кроме того, такие книги, которые большинство людей не читает, а только делает вид, что прочли. За несколько последних месяцев она на глазах Ника переварила Маркса, историю французских секретных служб и «Золотую чашу»[6]6
Один из самых сложных и глубоких романов великого англо-американского писателя Генри Джеймса (1843–1916), который автор считал вершиной своего творчества.
[Закрыть]. В данный момент она поглощала книгу о богатствах семейства Гуггенхаймов.
– Привет. Как твои дела? – спросил Ник Марианну без всякого выражения.
– Как будто это тебе интересно…
– Хорошо, не интересно. Я просто старался быть вежливым. Что тебе нужно?
Кейтлин перевернулась на диване, быстро сообразив по тону Ника, кто это звонит. Она стала гримасничать, изображая пальцем петлю, затянутую вокруг шеи, и высовывая язык, как у висельника.
– Ты один? Или с тобой эта женщина?
– Да, она здесь. Она здесь живет. Послушай, Марианна, что тебе нужно? Давай не будем тратить время на бессмысленный обмен оскорблениями.
– Я хочу узнать, не можем ли мы поменять наши планы на уикенд. Не можешь ли ты взять Розу в субботу, а не в пятницу?
Ник затаил дыхание, представив, какова была бы реакция Марианны, если бы он обратился к ней с такой же просьбой.
– А в чем дело? – Он почувствовал, что сжимает трубку с такой силой, что рука начала болеть. Он ослабил хватку и потянулся за сигаретами, таща за собой телефон, насколько позволяла длина провода, чтобы достать и пепельницу. Телефон свалился со стола. Ник поднял его.
– Ты еще слушаешь?
– Да. Послушай, Ник, я не обязана объяснять тебе причины. Просто ответ дай мне.
– Я делаю тебе одолжение. У меня уже есть планы на субботний вечер, поэтому я думаю, что у меня есть право поинтересоваться причиной.
– Одолжение! Ты шутишь? Один вечер в неделю, который ты проводишь с ребенком, это одолжение для меня?
Кейтлин стояла теперь на диване на коленях, энергично тряся головой и размахивая пальцем. «Нет, – говорила ее гримаса. – Нет, нет, нет, нет».
– Я же не пытаюсь избавиться от своих обязанностей. Однако у нас была договоренность…
– Ладно. Подруга купила мне билет в театр. В качестве сюрприза. Билет дорогой, и я не хочу ее обидеть. Я предлагаю просто поменять день, не бог весть что.
– Хорошо, договорились.
Кейтлин в отчаянии закатила глаза и перевернулась на спину. Она лежала на диване, согнув колени, вытянув руки вдоль тела, и смотрела в потолок.
– Но, Марианна, пожалуйста, так больше не делай. Или хотя бы предупреждай меня заблаговременно. – Он снова попытался дотянуться до пепельницы, и телефон передвинулся на край стола. Ник сдался и стряхнул пепел на старую банковскую выписку. Кейтлин встала и гордо вышла из комнаты. Ник чуть не рассмеялся – ей не хватало только хвоста, которым можно было раздраженно хлестать себя по бокам.
– Я должна напомнить тебе, Ник, что ты удобно устроился. Поэтому не надо читать мне лекции о том, что я должна и чего не должна делать.
– Я не желаю опять спорить по этому поводу. В какое время в субботу?
– Я завезу ее днем, около половины пятого.
– Тебе не кажется, что это должен быть вопрос? Например: «В половине пятого, тебе удобно будет?» Ладно, договорились. Но, Марианна, ты приходишь, прощаешься с Розой и уходишь. И все. Ты не будешь искать ссоры и не станешь отпускать ехидные замечания в присутствии девочки.
– Ты подлец, Ник. И не я одна так считаю. Я разговаривала с Джудит…
– Марианна, мне абсолютно наплевать на то, что думает Джудит. До субботы.
Ник положил трубку, сел на диван и стал тереть глаза, пока не почувствовал боль. Подняв голову, он стал рассматривать свое отражение в зеркале на противоположной стене. Поразительно, подумал он, как обернулись дела. Почему он чувствовал ненависть и презрение к той, с которой был когда– то так близок, с кем вместе смеялся, делился мыслями, занимался любовью? Любовь! Сейчас ее было так же невозможно вообразить себе, как и бесконечность. Его ненависть, как спирт при перегонке, со временем становилась все более крепкой, чистой и сильнодействующей. Однако избавиться от Марианны было нельзя: она подцепила его на крючок, и разорвать связь между ними невозможно. Его дочь Роза, которой он никогда не хотел, – неопровержимое физическое доказательство их прошлого, их любви.
Он не хотел, чтобы появилась Роза. Сейчас Ник любил ее, но он не хотел, чтобы дочь родилась. Можно не сомневаться в том, что в какой-то момент Марианна сообщит Розе об этом обстоятельстве, если уже не сделала этого. Сожалел ли он по-прежнему о том, что малышка родилась? Если бы можно было выбирать, хотел бы он повернуть назад стрелки часов и отказаться от Розы и того времени, которое они провели вместе? Сидеть с ней в парке у озера, смотреть, как она, широко раскрыв рот, срывалась с места за утками и гусями, приготовиться к тому, что, разбежавшись, она не сможет остановиться и полетит вперед через голову, подхватить ее, отряхивать пыль и целовать слезы на раскрасневшемся личике, стараться рассмешить. Впереди у нее была вся жизнь.
Ник видел в зеркале лицо взрослого человека, и перед ним мелькали обрывки воспоминаний о том времени, когда ему самому было шесть лет.
Торт на день рождения в виде поезда на шоколадных рельсах; волшебные огни вокруг сцены с колыбелью в рождественской витрине; ангелы с золочеными крыльями и овцы, шерсть которых была из кудрявых древесных стружек; крошечные бутылочки шампанского с пеной для купания в оставленном под елкой чулке; разбудившие его поздно ночью крики матери и такое громкое хлопанье дверьми, какого он прежде никогда не слышал. Роза, наверно, будет вспоминать парк, свой ярко-красный шарф и уток с гусями, которых она гоняла. Да, он был рад, что она родилась, он любил дочь. Но Марианну он ненавидел.
Кейтлин тоже ненавидела Марианну, занимала по отношению к ней жесткую позицию и заявляла, что та позорит женщин. Нику это приносило облегчение, поскольку он знал, что Марианна изо всех сил старалась выставить себя пострадавшей стороной – несчастная женщина, брошенная бесчувственным мужчиной, оставленная с ребенком на руках, тогда как он безнаказанно освободился от своих обязанностей. В такой версии событий, которая, как он знал, негласно принята многими из его знакомых, был упущен ряд важных фактов. Во-первых, Марианна хотела ребенка, а он – нет. Во-вторых, Марианна перестала принимать таблетки, ничего ему об этом не сказав. В-третьих, она сделала это тогда, когда было очевидно, что их отношения подходят к развязке. В-четвертых, сказав ему об этом, она также сообщила, что решение о том, что делать дальше, будет принимать она сама и никто другой, кроме нее.
После рождения Розы какое-то время казалось, что все устроится. Ник стал жить отдельно, договорившись о финансовой стороне и о том, когда он будет ухаживать за ребенком. Однако период гладких отношений был недолгим, и особенные неприятности возникли, когда Ник начал встречаться с Кейтлин. Стали раздаваться звонки поздним вечером, кто-то долго молчал, а потом просто клал трубку. Иногда Марианна начинала выкрикивать оскорбления, пару раз она даже приходила и начинала колотить в дверь: «Ублюдок, ублюдок. Проклятый ублюдок, опять с этой шлюхой. Открой чертову дверь, трусливый ублюдок! Выходи, стерва!» Ник очень боялся, что однажды Кейтлин ответит, потому что она не уступила бы Марианне. Однако обычно она закрывала голову подушкой и сквозь скрежет зубов требовала, чтобы Ник избавился от Марианны.
Когда-то Ник поклялся, что никогда не будет вести себя в присутствии своих детей так, как вели себя его родители при нем, его брате и его сестре. Но однажды, когда он забирал Розу из дома Марианны, они стали ругаться, и та налетела на него, впившись ногтями в лицо. Они боролись в гостиной. Ник повернул женщину и удерживал ее руки подальше от своих глаз.
– Сумасшедшая сука, чертова ненормальная сука!
Повернув голову, он увидел стоявшую в дверях девочку, по лицу которой ручьем текли слезы.
– Папа, перестань, не трогай маму, не бей маму.
Он отпустил руки Марианны, она встала рядом с ним, тяжело дыша от физических усилий и ярости, и они оба смотрели на фигурку малышки, которую произвели на свет.
Постепенно буйные сцены прекратились, и в последнее время Ник мог отчасти ослабить напряжение. Теперь между ними установилась мрачная ненависть, взаимное озлобление. Нику казалось, что его одурачили; Марианне казалось, что ее предали. Ненависть росла и набирала силу, из младенчества она перешла в детство, и у нее впереди была целая жизнь. И ни один из них не знал, что с этой ненавистью будет дальше, какая бурная юность предстоит ей в скором времени.
Ник поднялся и подошел к окну. Дождь был таким мелким, что у него не хватало сил долететь до земли, и ветер бросал капли на оконное стекло. Это была его квартира; Кейтлин жила здесь вместе с ним, но квартира была его. Отец дал Нику денег на первый взнос, убеждая купить жилье, пока цены на рынке не поднялись. В конце концов, он нашел эту квартиру на Страуд-Грин-роуд в десяти минутах от станции метро «Финсбери-парк». Район не ахти, но все же это был Северный Лондон, и квартира Нику нравилась, особенно садик на крыше сзади, откуда был виден небольшой городской парк: люди играли в шары, запускали змеев, жаловались друг другу на свои беды, гуляли с собаками, а летом этот парк долго освещался лучами заходящего солнца. Ник наконец освободился от Марианны: здесь она не могла предъявлять к нему требования, отсюда он мог никуда не уезжать, если ему того не хотелось. Это была его квартира.
Кейтлин вернулась в комнату, жуя кусочек жареного хлеба с черным густым соусом. Она ничего не сказала и стала рыться в бумагах, лежавших на столе, зажав хлеб во рту, чтобы делать это обеими руками.
– У нас все равно не было никаких планов на субботу, – сказал Ник. Внезапно он почувствовал усталость.
Глядя на него, Кейтлин дожевала, а затем проглотила свой тост.
– Мы всегда можем снова посмотреть «Бэйба».
Ник не понял, был ли в ее словах сарказм. Она смеялась больше, чем Роза, когда мыши пели «Голубую луну». Хотя Кейтлин ненавидела Марианну, но ласково относилась к Розе и иногда явно радовалась ее присутствию, поскольку это избавляло от необходимости идти на какие-нибудь вечеринки или общественные мероприятия. Это не значит, что Кейтлин сторонилась общества – она любила компании, но терпеть не могла толпу, неудобства и очереди. Особенно если толпа и очереди состояли из людей, связанных со СМИ, – к этому классу людей она испытывала глубокое презрение. Кейтлин всегда была категорична в своих симпатиях и антипатиях: она редко допускала исключения или принимала неоднозначность ситуации. Ее неодобрение временами тоже выглядело эксцентрично: Кейтлин могла подняться и гордо выйти из зала, если в фильме показывалась погоня на автомобилях, и заставить ее вернуться было невозможно. Все автомобильные погони были скучными, а все фильмы с ними – плохими, так же как ничего хорошего она не находила в научной фантастике и мюзиклах. Равным образом то, что нравилось Кейтлин, было объективно хорошим, и спорить здесь не о чем. Те, кто говорил, что не любит Шекспира, были, по ее мнению, просто глупы и не стоили того, чтобы она тратила на них свое время.
Благодаря такой убежденности Кейтлин очень успешно справлялась со своей работой юрисконсульта по социальному обеспечению. Если она решала, что миссис X имеет право на пособие по нетрудоспособности или мистеру Y дали неверные сведения относительно его прав по оплате жилья, то начинала с систематическим упорством преследовать соответствующее правительственное учреждение, которое в результате обычно изнемогало и с позором сдавалось. Кейтлин же возвращалась домой с букетами цветов и коробками конфет от благодарных клиентов.
Ник познакомился с Кейтлин, когда работал над документальным фильмом о тех, кто попал в тюрьму за неуплату подушного налога. Он сразу влюбился: ему нравились ее цепкость, как у терьера, ее ирландское происхождение – в противоположность его чисто английским корням, умение хорошо делать свое дело, кокетливость, с которой девушка высмеивала его невежество и наивность в политике. Нику нравилось, что Кэйтлин могла выглядеть сурово или обворожительно, в зависимости от своего настроения и усилий, которые готова была к этому приложить. Она вышла из рабочего класса, но не стремилась выставлять это напоказ, чтобы получить какие-то выгоды. Однако Нику потребовалось немалое время, чтобы сблизиться с ней. Он был умен и понимал, что неразумно выбирать себе женщину, которая ему не подходит, и что следует играть в полную силу. Ник был очарователен; он окружил избранницу постоянным вниманием; он приглашал ее в разные места. Кейтлин по-прежнему сохраняла насмешливый тон по отношению к нему и его окружению, но однажды Ник набрался смелости взять ее за руку и предложить вернуться к нему домой, чтобы провести ночь вместе. В ответ девушка рассмеялась, поцеловала его и сказала: «Я уж думала, что никогда не услышу этого от тебя».
– Если в субботу мы останемся дома с Розой, – сказала Кейтлин, – то я хочу куда-нибудь выбраться в пятницу, но чтобы там не было Карла, Уилла и прочих. Только мы с тобой.
Прежде чем он успел ответить, снова зазвонил телефон. Оба посмотрели в его сторону, и Ник взял трубку. Если бы оказалось, что это звонила Марианна, намеревавшаяся продолжить стычку, то он хотел просто бросить трубку.
– Могу поспорить, ты не догадываешься, кто тебе звонит.
– Кто это?
– Это Джордж. Джордж Ламиди.
– Вот как, отлично, э-э-э… ты говорил, что хочешь что-то рассказать мне. О каком-то твоем друге, да?
– Да, хочу, но не по телефону. Давай лучше где-нибудь встретимся на этой неделе.
– Отлично. В четверг вечером?
– Годится. Где?
Ник понятия не имел, где живет Джордж или где он частенько бывает. Когда-то он жил в Воксхолле. Лучше всего встретиться в центре, но не в слишком людном месте, им ведь надо говорить.
– Нам нужно такое место, где можно поговорить, – ответил Джордж, как будто прочтя его мысли.
– Есть одно местечко на Рассел-сквер, большой отель с баром. Он всегда полупустой. Может быть, там?
– Давай сначала встретимся на станции метро. Так будет проще. Там, кажется, есть подъемники[7]7
В Лондоне на многих станциях метро отсутствуют эскалаторы; их заменяют огромные лифты-подъемники, вместимостью приблизительно на 50 человек.
[Закрыть]?
– Есть.
– Тогда наверху около подъемника.
Ник положил трубку и некоторое время смотрел на нее.
– Это тот парень, который был на вечеринке, – сказала Кейтлин утвердительно. – Знаешь, возможно, у него есть что-нибудь интересное для тебя.
– Возможно, есть, – согласился Ник, – а возможно, что и нет.
– Вполне вероятно, – теперь Кейтлин издевалась над ним, – что это окажется одним из двух.
Mi cielito lindo[8]8
Мое прекрасное небо (исп.).
[Закрыть]
Я человек незаметный, но отнюдь не пустой. Время и пространство борются во мне, воспоминания сменяются, как картинки в калейдоскопе: история и география, люди и города, запахи и мелодии – все, что давно ушло, но не забыто.
Сначала расскажу вам о своем доме.
Монтевидео – неторопливый город башен и куполов, старых кадиллаков, длинных проспектов, вьющихся вдоль побережья, пляжей и волн, накатывающихся на берег, где по ночам можно видеть слившиеся силуэты молодых парочек. Это порт, а потому это город борделей, баров и молодых моряков, сошедших на берег в увольнение. Монтевидео – столица государства, официально называющегося Republica Oriental de Uruguay[9]9
Восточная Республика Уругвай (исп.).
[Закрыть] (терпеть не могу, когда англичане произносят «ю-ругвай»), и стоит на реке Рио-де-ла-Плата[10]10
Серебряная река (исп.).
[Закрыть] (куда мелодичнее, чем просто «река Плейт», как переделали на свой лад англичане, у меня это ассоциируется с выщербленной тарелкой[11]11
Plate [pleit] – тарелка (англ.).
[Закрыть]) в том месте, где в давней войне было потоплено немецкое военное судно. Свет и красота: солнце над гаванью в предвечернюю пору, палисандровые деревья весной, светло-серый оттенок старинных зданий.
Но я ведь собирался рассказать о своем доме. Однако, как наш самый известный поэт Бенедетти сказал о Монтевидео, Esta es mi casa – это мой дом.
О своем доме мне трудно рассказать по той причине, что… о своем доме мне трудно рассказать… Но какая же все-таки причина?
Может быть, лучше – и это не будет неуместным отклонением от темы – вспомнить Тупака Амару[12]12
Тупак Амару (1514–1572) – руководитель борьбы индейцев против испанских завоевателей с целью восстановления государства инков. Имя легендарного Тупака Амару принял также X. К. Кондорканки (ок. 1740–1781), глава крупнейшего восстания индейцев в Перу (1780–1783).
[Закрыть], великого касика[13]13
Касик – индейский вождь в Мексике и Центральной Америке.
[Закрыть] инков, поднявшего отчаянное восстание против испанцев. Неудивительно, что его предали, отдали в руки врагов и четвертовали на главной площади в Куско, который теперь находится в Перу. Ничего хорошего не предвещало и родство с Тупаком Амару, поскольку испанцы объявили, что его злокозненная родня тоже должна быть уничтожена, и с систематичностью и энтузиазмом приступили к выполнению этой задачи.
Но сама поэзия восстания! Символическое значение, которое приобрели побежденные повстанцы! Потому что испанцы, конечно, проиграли – полностью проиграли, поскольку Тупак Амару, независимо от того, какова была его история в действительности (историки утверждают, что он также не гнушался устраивать небольшую резню), увековечил себя в памяти народов всего континента. Поэтому когда какие-нибудь перуанские офицеры, японские бизнесмены или дипломаты-гринго с ужасом замечают, что официант, вместо того чтобы предложить им еще виски или волован, начинает размахивать АК-47, и что прием у посла принимает неожиданный и нежелательный оборот, то любопытно отметить, что эти перуанские повстанцы, переодетые в официантов, действуют от имени Революционного движения «Тупак Амару».
Вот поэтому два десятилетия назад в нашем неторопливом Монтевидео, городе башен и куполов, группа решительно настроенных идеалистов сражалась с коррумпированным и крайне жестоким правительством, снова оживив имя того вождя, трагическая гибель которого была продемонстрирована толпе на главной площади Куско. Мы были членами Movimiento de Liberation National[14]14
Национально-освободительное движение (исп.).
[Закрыть] – тупамарос. Мы должны были привести страну к счастью. Мы должны были создать НОВОГО ЧЕЛОВЕКА.
Конечно, наследие Тупака Амару – это боль поражения, и те, кто присваивает себе его имя, обречены присоединиться к побежденным, войти в бесчисленную армию сломленных духом. Наши переодетые официанты играли в футбол, когда под ногами у них разорвалась бомба и бойцы специального подразделения ворвались в посольство, великодушно прикончив парочку остававшихся там перепуганных юнцов. Имя Тупака Амару обычно не приносит счастья.
Тупамарос! Городские партизаны! Какой трепет должны вызывать эти слова, ассоциирующиеся со страстными темноволосыми женщинами и красавцами мужчинами в черных беретах, с поэтическими душами, вроде Че Гевары. И какая жалость, что многие из них разделят муки того вождя, имя которого они почитают. Однако это произойдет не под жарким солнцем и бесцеремонными взглядами буржуа, покручивающих зонтики от солнца; они будут корчиться в крови, дерьме и блевотине в темных подземельях того же самого города, на вьющихся вдоль берега проспектах и в тени палисандровых деревьев, или их вытолкнут из самолета, пролетающего над ледяными водами Рио-де-ла-Платы. Кое с кем из этих людей я был знаком. Они представлялись как El Negro, La Paloma, El Flaco, La Gaviota[15]15
Подпольные клички – Смуглый (El Negro), Голубка (La Paloma), Поджарый (El Flaco), Чайка (La Gaviota) (исп.).
[Закрыть]. Женщины часто брали себе имена птиц, и я вздрагиваю при мысли об их сломанных крыльях. Некоторые из них жили у меня в доме.
На самом деле у меня был не дом, а всего лишь квартира в верхнем этаже старого здания, невдалеке от исторического центра города. Мы покрасили двери и ставни в ярко-зеленый цвет, оставив белым все остальное. В квартире имелся поросший бугенвиллией балкон с белыми креслами, и весной мы сидели там по вечерам, наблюдая за медленным движением судов по огромной реке, сверкавшей на солнце, а дувший с океана ветер уносил со стола газеты, и мой маленький сын гонялся за ними. Конечно, воспоминания эмигранта (если меня можно так назвать), так же как и память о прежней любви, вещь лукавая: скучные дождливые дни уступают место щемящей сладости весенних вечеров.
Когда я впервые примкнул к этим людям, мой дом служил надежной явкой. И поэтому жить в нем стало очень опасно. Настолько опасно, что я потерял свой дом с зелеными ставнями, потерял в тот момент, когда он перестал быть надежной явкой; в тот момент, когда я однажды проснулся и увидел, что кто-то роется в моих вещах, а к моей голове приставлен пистолет; в тот момент, когда я понял, что нас предали – так же как Тупака Амару сотни лет назад.
Поэтому рассказывать о своем доме мне трудно, так как иногда, думая о нем, несмотря на идеализированные в ссылке воспоминания, я чувствую в себе что-то очень хрупкое и чувствительное, – будь я религиозен, можно было бы назвать это моей душой, – то, что привязано к могучим лошадям, скачущим в разные стороны.
И вот я попал из Монтевидео в Лондон, с несколькими остановками по пути. И стал невидимкой. Если кто-то хочет научиться быть невидимкой, ему достаточно взять в руки швабру и ведро. Это может оказаться не так уж плохо. Иногда меня радовала моя невидимость. Я мыл туалеты и подметал пол на станциях метро, в банках, редакциях газет и университетах. Я даже подметал кабинет преподавателя университета, там висела большая карта Уругвая и была целая полка книг по истории наших знаменитых тупамарос. Сейчас я работаю в офисе телекомпании, и это легкая работа, потому что я здесь старший, хотя и получаю немногим больше, а иногда по ночам я мою туалеты в ночном клубе с крайне обманчивым названием «Sublime». По-английски это произносится «саблайм» и обозначает что-то вроде «величественный, возвышенный, грандиозный», хотя ничего подобного тут нет и в помине.
Я рад, что работаю с соотечественником, тоже уругвайцем. Как и многие другие молодые уругвайцы, он больше не живет на родине. Правда, нас тут не так много, и по численности мы безнадежно уступаем нигерийцам и колумбийцам, поэтому мне приятно работать вместе с Франсиско Гонсалесом, или, как его жестоко, но с юмором называют колумбийцы, Pobre Poncho[16]16
Бедный Панчо (исп.) – герой фольклора, приблизительно то же самое, что у русских Иванушка-дурачок.
[Закрыть]. Бедным Панчо его прозвали из-за истории, в результате которой он сюда попал. Она связана не с политикой, а с любовью. Бедный Панчо совершил ошибку, влюбившись в английскую девушку на пляже одного очень красивого места под названием Пунта-дель-Дьябло, на юге Бразилии. А эта девушка – несомненно, под влиянием солнца, прохладного вина, набегающих на берег волн Атлантического океана и прелестного отеля – влюбилась в Панчо. Ау qué lindo![17]17
Еще бы, такой красавец! (исп.)
[Закрыть] Она училась и должна была один год провести за границей, чтобы написать диссертацию о правах человека и безнаказанности преступников в Уругвае. В числе сувениров, которые девушка привезла с собой в Лондон, – ожерелья из акульих зубов из Пунта-дель-Дьябло, кожаной сумки, избранных сочинений Бенедетти – был и ее новый экзотический приятель, Франсиско «Панчо» Гонсалес.
Однако в Лондоне произошло непредвиденное. Иллюзии развеялись, все стало выглядеть в ином свете, и бедный Панчо лишился обаяния новизны. Достаточно сказать, что умение произнести «это дверь» или «сахар, пожалуйста» и ничего больше по-английски – очаровательно в Южной Америке, но не в этом огромном городе, где парень стал лишь еще одним глупым и смущенным иммигрантом. А кроме того, единственной работой, которую уругваец мог получить, было мытье посуды и уборка офисов. (Это казалось тяжело и для самого Панчо, который вышел из богатых кварталов Монтевидео и, среди прочих благ жизни, имел прислугу.) Дела пошли плохо: красотка стала грубо разговаривать с Панчо, жаловаться на отсутствие денег, рассеянно ворошить свои светлые волосы, в которых запуталось его простое сердце, и говорить, что ее удручает их положение и его грубые латиноамериканские замашки настоящего мачо.
Дело приняло скверный оборот, и теперь бедный Панчо работал уборщиком, не желая возвращаться в свой квартал Поситос и смириться с поражением, не желая признаться даже самому себе в том, что его отношения с Софи – которая по-прежнему великодушно отмечала его помощь в разделе «Благодарности» своей диссертации – не живее, чем Тупак Амару. А колумбийцы дразнят парня, водят в бары с латиноамериканской музыкой и советуют забыть этих холодных чопорных гринго и найти себе какую-нибудь прелестную chicolita[18]18
Девчушка (исп.).
[Закрыть], которая умеет mover la colita[19]19
Вертеть хвостиком (исп.).
[Закрыть]. Но бедному Панчо не нужна никакая chicolita, ему нужна Софи, и колумбийцы театрально перерезают себе запястья, прижимают руки к сердцу, танцуют танго со своими швабрами, напевая при этом: Ay Sophie, rompacorazones, mujer traidora, porqué no vuelves a tu Pobre Panchiiiiii-toooo?[20]20
«Ах, Софи, коварная изменница, разбивающая сердца! Почему ты не возвращаешься к своему бедному Панчито?» (исп.).
[Закрыть]
И бедный Панчо грустно улыбается.
Он совершенно вне политики, этот мой юный соотечественник. Иногда, когда мы делаем перерыв в работе, он говорит мне: «Дон Орландо, вы ведь были связаны с тупамарос и со всеми этими ужасами. Зачем все это вообще затеяли?» Мне смешно, когда он называет меня «дон Орландо» – типичная для Панчо манера. Кроме того, я не так стар, как может показаться. И тем не менее, когда один из чилийцев полушутливо назвал меня Ese Supervisor Uruguacho, Tupamaro Conchasumadre[21]21
Этот уругвайский старейшина – патриарх, прародитель тупамарос (исп.).
[Закрыть], Панчо пришел в неистовый гнев и бросил в парня металлическое ведро, раскроив ему лоб. В результате едва не возникла всеобщая потасовка, поскольку колумбийцы, несмотря на постоянные поддразнивания Панчо, относятся к нему как к талисману, а затем в драку вступили нигерийцы, готовые подраться с колумбийцами из-за вечного спора о том, чья футбольная команда лучше, а чилийцы быстро разделились согласно принадлежности к политическим партиям и стали драться между собой. Непонятно было, что задело Панчо – оскорбление меня лично или уругвайцев вообще. Сам он сказал лишь одно:
– Вы знаете, дон Орландо, я всегда терпеть не мог надменность и la boca sucia[22]22
Сквернословие (исп.).
[Закрыть] чилийцев.
– В таком случае, – сказал я, – хорошо, что у нас здесь нет аргентинцев.
– Почему? – спросил он.
Иногда он оказывается тугодумом, бедный Панчо. У Софи наверняка было достаточно времени, чтобы заметить это.
Мой сын – он занимается компьютерами – иногда спрашивает, зачем мне эта работа, и покровительственно объясняет, что мне было бы выгоднее получать пособие по безработице с доплатой на жилье. Я отвечаю ему, что люблю свою работу, и это отчасти правда. Мне нравится находиться среди людей. Где еще я мог бы услышать историю бедного влюбленного Панчо? Правда, я не рассказываю сыну, как одиноко было бы мне без этой работы, что без нее мое общение с людьми ограничивалось бы его случайными приездами ко мне домой, чтобы поесть asado[23]23
Жареное мясо (исп.).
[Закрыть] и доказать что-то своим девчонкам. «Но ты хотя бы мог подыскать себе работу получше, – говорит он. – Ты же образованный человек, ты мог бы устроиться получше, чем убирать офисы. Ты же был журналистом божьей милостью». Я только улыбаюсь и не возражаю ему, потому что, на свой манер, мой сын иногда бывает так же глуп, как Панчо. Раньше я был журналистом, а теперь я уборщик. Я не смотрю на это как на трагедию, насмешку судьбы над изгнанником. Я больше не хочу быть журналистом, да и не смог бы быть им дальше. Я прихожу на работу, разговариваю с Панчо, отрабатываю свою смену и иду домой. Я не нуждаюсь в посторонней помощи. Я не из числа тех символических профессоров, специализирующихся на биологии моря, которых тяжелая рука диктатуры или смертельные объятия неолиберальной экономики вынудили пойти в водители такси.
Есть одна песенка, которую я постоянно напеваю. Я пою ее, чтобы успокоить нервы, мурлычу себе под нос, когда мою туалеты в клубе «Саблайм» или чищу мусорные корзины в коридорах офисов телекомпаний. Когда я пою, то вспоминаю того человека, о ком мне больно думать и память о котором так же мучительна, как память о моем ненадежном доме с зелеными ставнями; я пою эту песню в 73-м автобусе и когда пешком возвращаюсь поздним вечером домой, в холодную мокрую ночь, каких не бывает в мире, кроме этого города:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?