Текст книги "Три жизни Томоми Ишикава"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-zhizni-tomomi-ishikava-92747.jpg)
Автор книги: Бенджамин Констэбл
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 3
Загадочная уборка в квартире Томоми Ишикава
Я оставил компьютер и заходил из комнаты в комнату, а потом с тоской уставился на постель и подумал, что, может быть, стоит раздеться и ощутить хрустящую прохладу ткани. Я представил себе призрак Бабочки в моей комнате и смутился при мысли о раздевании. Если она решила остаться здесь после смерти, разумеется, это не значит, что ей нужно видеть все? Или, привязавшись к живому человеку, привидения вынуждены смотреть полную программу, так что Бабочке придется наблюдать даже самые интимные и потенциально неловкие моменты?
Я плюхнулся на кровать и постарался ни о чем не думать. Я задумался, плакала ли она, когда покончила с собой, или была спокойна. Задумался, не накатила ли паника, когда стало уже слишком поздно, и она засомневалась или отступила. Я представил, как Бабочка лежит на боку, лицом ко мне, обхватив руками подушку и положив на нее голову, и смотрит на меня. «Прости», – сказала она.
Я встал и обулся.
– Пойду в магазин, – сказал я ей.
Умывшись, я сбежал по лестнице, вышел из дома и зашел в бакалейный магазин дальше по улице. Выбор вина оказался небольшой, но я нашел пару сносных бутылок и взял обе.
Проснувшись утром, я обнаружил, что еще пьян и полностью одет. Едко пахла пепельница, стоявшая возле кровати, и ядовитый запах еще усиливался из-за оставшегося недопитым бокала вина. В зеркале я увидел, что зубы у меня покрыты фиолетовыми пятнами. Я отнес пепельницу и бокал на кухню, потом вернулся за пустыми бутылками. Пить в одиночку – это нездорово, но, учитывая обстоятельства, я мог позволить себе слегка слететь с тормозов. Вот чего я хотел. Слететь с тормозов.
Я принял душ и провел целых пять минут за чисткой зубов, пока они не обрели сносный оттенок. Я открыл окна и впустил в комнату холодный воздух, оставив занавески задернутыми, а затем вернулся в постель, еще мокрый, и заснул.
Когда я проснулся в следующий раз, было три часа дня. Я протрезвел – и заметил, что лежу с повязанным на талии полотенцем. Я встал и натянул шорты, не сверкая задом. Черт возьми, Бабочка. Я не верю в призраков, в жизнь после смерти и так далее, но все-таки повернулся спиной к комнате, когда надевал джинсы.
Я бы не отказался от какой-нибудь быстрой еды, но ничего такого не было. Поэтому я порезал лук-шалот и грибы, быстренько обжарил с беконом и уймой черного перца, добавил сметану и дождался, когда вскипит вода для спагетти. Я смешал соус с пастой, влил сырое яйцо, посыпал все пармезаном и слопал огромную тарелку. Если не качество, то хотя бы количество. Поскольку в кастрюле осталось еще примерно столько же, можно было до конца дня не беспокоиться о еде. Я допил грейпфрутовый сок.
Я сел на кровать и мечтательно задумался, не пустить ли жизнь под откос. Чтобы все полетело в тартарары, а я стал бы бродягой, жил на улицах и через пару лет замерз зимой. Я вымыл раковину на кухне и пол, отдраил туалет, душевую кабину и пол в ванной. Потом включил пылесос и прошелся по квартире. В гостиной ждал компьютер Бабочки. Я включил его и заглянул в папку «Мой мозг».
Я выпила полбутылки анисового ликера, чтобы напиться, но, вместо того чтобы достичь туманного забвения, о котором так мечтала, сразу перешла в стадию похмелья – я так и знала, что пожалею. На часах три двадцать, и у меня раскалывается голова. Рекомендую съесть что-нибудь помимо йогурта, прежде чем взяться за крепкое спиртное. С моей губы свисает незажженная сигарета. Слева – бокал, в котором ликера еще пальца на два, справа – пепельница, посредине – мои болтливые руки, которые порхают по клавиатуре. Фр-р-р.
Я пишу по привычке, Бен Констэбл, как люди, которые говорят, чтобы слышать собственный голос. Это не для тебя – сегодня ты просто обладающая именем отдушина для моего мозга, воображаемый человек, которому я излагаю свои блуждающие мысли.
Если я умру, а ты будешь жить… Я плохо сплю. То и дело засыпаю – сидя, стоя, и песочный человечек навевает мне сны, но я узнаю его. Он – мрачный жнец, который пришел за мной, и я просыпаюсь в страхе: хотя я и мечтаю о смерти, но бегу от нее, потому что трушу. Пью в надежде, что однажды наберусь смелости.
Если я умру, а ты будешь жить, а время течь дальше… моя голова невольно кивает, и, по мере того как тускнеет сознание, на память приходит одна картинка. Интересно, знаешь ли ты, что это за место. Если идти вниз от Гамбетты, будет маленький зеленый островок, где пересекается множество улиц. Одна из них ведет вдоль Пер-Лашез, две круто поднимаются, а потом опускаются, так что продолжения за гребнем не видно и можно представить, что за горизонтом – уходящие вдаль холмы или море. Вот он, песочный человечек, стоит, зовет меня, и мое тело судорожным рывком возвращается к жизни. Справа раньше находилась улица под названием rue de la Cloche, улица Колокола. Упомянутый колокол висел не в церкви и звонил не на ближайшем кладбище, это был каменный свод под землей, выбитый подземными течениями. Улицу и ее окрестности разрушили, чтобы земля не просела. Наверное, здесь есть какая-нибудь мораль.
Если я умру, а ты будешь жить, а время течь дальше, а восток сиять, а полуденное солнце жечь, как обычно… Теперь мой мозг оккупировала Эмили Дикинсон (хотя я не помню стихи до конца). О, Эмили Дикинсон, что ты со мной сделала? Посмотри, как я прячусь от мира и пишу дневники и письма. Ты хотела бы, чтобы я стала именно такой? Кого я обманываю, будто могу сидеть, писать и пытаться обрести прежнюю невинность, словно заново отрастить девственную плеву. Я не соответствую своим литературным героям. Возможно, поэтому я и стала плохой. Может быть, поэтому мне следует умереть, и без меня жизнь будет гораздо лучше. Надеюсь лишь, что никакой вечности нет. Представьте только, что нам пришлось бы жить вечно, не переставая…
На часах по-прежнему три двадцать, и я не знаю, для чего время остановилось – чтобы помешать моей надвигающейся судьбе или ускорить ее. А ты знал, что в Париже уйма остановившихся часов? В Часовом квартале есть часы в форме рыцаря, убивающего дракона, и два циферблата никак не могут договориться, в какой момент поставить точку. Еще одни мои любимые часы прячутся позади церкви Нотр-Дам-де-Бон-Нувель, что в квартале Сантьер. Когда ты после моей кончины откроешь шкатулку с моими радостями, то увидишь много остановившихся часов. Что напоминает о моей миссии, о которой я говорила, пока не прервала сама себя. Нужно найти место, чтобы припрятать для тебя разные штуки. Что у нас там? Остановившиеся часы? Места из снов. Хм. Есть идея.
Сейчас перестану писать. Я радуюсь, общаясь с воображаемым тобой, но есть вещи, которые надо сделать, чтобы избежать жалости к себе и жуткого песочного человечка, который зовет меня спать, но я не пойду, о, пока не пойду.
Это было немного похоже на письмо, адресованное мне, но так и не отправленное. Я задумался, сколько сочинений такого рода существует в мире. Я вытянулся на кушетке, и песочный человечек в очередной раз за выходные одержал победу. Был вечер воскресенья, и моя проблема заключалась в обратном, нежели у Томоми Ишикава. Я провел не больше десяти часов в состоянии бодрствования, с тех пор как в пятницу пришел домой с работы.
Серый утренний свет про
бивался сквозь занавески. Я услышал дождь и оставил их задернутыми. Доев прямо со сковородки остатки вчерашней холодной пасты, я пожалел, что допил весь сок, и подумал, не вернуться ли в постель, но некоторые вопросы неотложно требовали ответа. Где тело Томоми Ишикава? Что если она сделала сэппуку[2]2
Ритуальное самоубийство методом вспарывания живота.
[Закрыть] и лежала теперь где-нибудь в луже крови? Кто еще об этом знал и как с ними связаться? Я вновь зашел в ее электронный ящик. Там появился десяток непрочитанных сообщений, не представляющих никакого интереса. Тогда я проверил собственный адрес.
И увидел двадцать два новых письма, в том числе три с работы, которые предпочел проигнорировать, поскольку был понедельник, а я остался дома, с выключенным телефоном (я решил позвонить позже и сказать, что заболел). Одно из писем пришло от Томоми Ишикава – отправлено в пятницу, в 18.24. В то самое время, когда я выходил из метро, направляясь домой, за несколько минут до того, как я обнаружил под дверью письмо. За несколько минут до того, как все изменилось. Послание гласило:
Что-то здесь было не так. Я достал пятничное письмо и перечитал, чтобы проверить. Вот оно, ясно как день: «Когда это письмо окажется у тебя в руках, я уже буду несколько часов мертва». Письмо оказалось у меня в руках в пятницу, в шесть с чем-то, а электронное послание Бабочка отправила в пятницу же, в шесть двадцать четыре. Исключено. В тот момент Томоми Ишикава лежала мертвой. Значит, четыре варианта:
1. Томоми Ишикава была жива, когда отправляла мейл. Может быть, что-то случилось, и она не смогла убить себя в то самое время, когда планировала. Или ритуальный меч каким-то образом миновал жизненно важные органы, и она теперь в больнице.
2. Письмо отправил кто-то другой, либо по просьбе Томоми Ишикава, либо по собственному разумению, представившись Бабочкой.
3. Либо у нее на почтовом сервере, либо у меня произошел сбой, и письмо пришло с опозданием.
4. По какой-то сверхъестественной причине Томоми Ишикава прислала письмо с того света.
Мысли бешено неслись. Что, если Томоми Ишикава не умерла? Но зачем ей лгать? Вдруг она попала в беду? Вдруг в ее записях есть ключ к тайне, открыть которую способен только я? Тогда я пойду и спасу Бабочку или, по крайней мере, приведу помощь. Может быть, она хотела выставить меня дураком или унизить. Может быть, я ей вообще не нравился. Я отдернул занавески, посмотрел на ровные струи дождя и решил, что надо перестать думать. Внезапный и немедленный сон был одним из вариантов, но мне уже надоело спать.
Я обулся, надел куртку, доехал на метро до «Гран-Бульвар» и пошел вверх по улице Фобур-Монмартр под проливным дождем. Через несколько сотен метров слева я обнаружил вход в пассаж Вердо. Я уже был здесь раньше, с Томоми Ишикава. Серый свет тускло пробивался сквозь стеклянный потолок. В пассаже царило сонное уныние. Я вышел на другом конце, перебежал улицу Гранж-Бательер и вошел в пассаж Жоффруа. Из открытых магазинов лился желтый свет, в витринах стояли старинные вещицы. Другие магазины были закрыты или пусты. В пассаж нырнула компания промокших туристов, чтобы укрыться от дождя. Они разглядывали вход в музей восковых фигур. Единственные, не считая меня, люди на крошечных крытых улочках Томоми Ишикава. Вновь выйдя на бульвар, я пересек его и вошел в пассаж Панорама. Мне нравится, что в Париже, при его величавой роскоши, остались потрепанные, маленькие, выцветшие аркады. Культ денег еще не заставил все и вся проникнуться атмосферой успеха.
Я вышел на другую улицу, но напротив не оказалось никакого входа. Предстояло пойти направо или налево под открытым небом. Дождь начал проникать сквозь одежду. Следующей крытой улицей в этом направлении, насколько я мог припомнить, была Галери-Вивьен (самая шикарная парижская аркада), но она находилась довольно далеко. Как дойти с улицы Фобур-Монмартр до Пале-Рояль, не промокнув? Взять зонтик, наверное. И тут я вспомнил, что только что миновал магазин зонтов. Я шагал по сумеречной улице обратно, слыша тяжелый стук дождя по стеклянной крыше, пока не добрался до крошечного магазинчика, где продавали и чинили винтажные зонтики. Когда я толкнул дверь, зазвонил колокольчик.
Навстречу мне поднялась женщина с растрепанными каштановыми волосами.
– Bonjour, – автоматически сказала она и тут же, с некоторым удивлением, добавила: – А, здравствуйте.
– Здравствуйте, – ответил я, задумавшись, как она узнала, что я говорю по-английски.
– Минутку, – попросила она с едва заметным акцентом, порылась под стойкой, вытащила сверток в форме зонтика и протянула мне. – Возьмите.
Я так ошалел, что на несколько секунд утратил дар речи.
– Боюсь, вы меня с кем-то спутали.
– О. – Она поспешно отдернула руку со свертком. – Извините, я думала, что вы Бен Констэбл.
– Я Бен Констэбл, – произнес я и жалобно и смущенно.
– Ваша американская приятельница сказала, что однажды в дождливый день вы посмотрите в витрину, и если я вас замечу, то должна буду отдать вот это. – Она снова протянула сверток и улыбнулась.
– Но мне не нужен зонтик! – я не хотел грубить, но, казалось, меня покинула способность выражать что-либо помимо самых простых мыслей.
– За него заплачено. Он ваш.
– Не понимаю. Мы с вами где-то встречались?
– Нет. Она показала фотографию. Чтобы я знала, как вы выглядите.
Женщина вежливо улыбнулась, и я нерешительно взял подарок и разорвал оберточную бумагу. Внутри я обнаружил большой зонтик с деревянной ручкой и карточку, на которой стояло мое имя.
– Когда она приходила?
– На прошлой неделе. Кажется, в четверг.
Я открыл конверт и нашел листок почтовой бумаги, на котором торопливым почерком заглавными буквами было написано:
ЭТО ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПРОМОК, КОГДА БУДЕШЬ НЫРЯТЬ ИЗ АРКАДЫ В АРКАДУ ПО ПУТИ В ПАЛЕ-РОЯЛЬ, НУ ИЛИ ВО ВРЕМЯ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ ПРОГУЛКИ В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ, ВОТ ТЕБЕ ЕЩЕ ОДНА ЗАГАДКА: ЧТО УКАЗЫВАЕТ ВРЕМЯ ТОЧНЕЕ – ЧАСЫ, КОТОРЫЕ НА МИНУТУ СПЕШАТ, ИЛИ ЧАСЫ, КОТОРЫЕ СТОЯТ?
Да запросто. Часы, которые спешат на минуту, всегда врут. А остановившиеся часы показывают абсолютно точное время дважды в сутки. Часы на стене квартиры Бабочки – вот что мне нужно было увидеть.
Я поднялся по узкой деревянной лестнице и постучал в дверь, а потом, не дожидаясь, всунул ключ в замок и повернул. Кот со мной не пошел, ну и ладно. Не успев заглянуть внутрь, я понял: что-то изменилось.
Остановившиеся часы исчезли со стены. Пропала оставленная для меня на столике записка. Столик тоже. И стулья. В спальне не было комода и зеркала, ничего не осталось в шкафу. Кровать унесли. Ни растений, ни фотографий на стенах, ни книг на полках, ни полок. Холодильник опустел – но, по крайней мере, он стоял на месте. Ни фруктов, ни посуды, ни полотенца в ванной. Поддон в душе был сухим. Квартира превратилась в пустыню. Я этого не ожидал.
Глава 4
Томоми Ишикава мертва
«– Ты похожа на настоящую леди, – сказал я, присаживаясь за стол, где женщина пила красное вино и что-то писала на разрозненных листках бумаги. Почти наверняка это была Томоми Ишикава, но я все-таки немного сомневался.
– А, привет, – произнесла она, подаваясь вперед, чтобы поцеловать меня в щеку. – Я и есть настоящая леди.
Несомненно, это была Томоми Ишикава.
– А вот и нет, – не согласился я, и мы оба рассмеялась. – Но ты разоделась и накрасилась, я тебя даже не узнал.
– Я люблю перемены, – небрежно сказала она, но я не успокоился.
– Но обычно ты не любишь наряжаться. Что случилось?
– Я устала быть собой, – призналась она, и я ощутил торжество при мысли о том, что вытянул из Бабочки правду. – Я хочу изменить имидж.
– Допустим. Но мне нравилось, какой ты была до сих пор, – произнес я. – Конечно, сейчас тоже нравишься (хотя я еще не знаю, какой ты стала, но не сомневаюсь, что очень милой). Я просто хочу сказать, что ты, на мой взгляд, и раньше была ничего. Я буду скучать по твоему прежнему имиджу.
Она молча смотрела на меня, и я увидел, что ее глаза полны слез. Я повернулся, чтобы привлечь внимание человека, известного под ласковым прозвищем Наш Официант, и заказал пива.
– Не понимаю, – сказал я. – С какой стати тебе меняться?
Она вздохнула.
– Когда я смотрю на свою жизнь, на все, что произошло, то мечтаю, чтобы этого не было. Я не сделала ничего, чем можно гордиться. Я хочу начать сначала, с чистого листа, и стать совсем другой».
В понедельник, 19 марта 2007 года, я бросил Томоми Ишикава. Опустевшая квартира была безжалостным оскорблением нашей дружбы, не звонком, который будит спящего, не пощечиной. Меня свалили наземь и избили, а потом заставили смотреть, как что-то очень простое и ценное вырывают из-под моей защиты. Томоми Ишикава уничтожила нечто принадлежавшее мне, и я мог отомстить единственным способом: забыть ее и жить дальше. Во вторник, 20 марта, я встал и пошел на работу. Я не думал об остановившихся часах и прочих загадках, не ломал голову над местонахождением тела Томоми Ишикава и над тем, как она покончила с собой. Точка.
Забавно, что много усилий не понадобилось. Днем я работал, вечера проводил с друзьями и, как правило, возвращался домой пьяным. Весна пришла и прошла, парижане отправились в отпуск к побережью. Моя контора закрылась на месяц, и я оказался один, трезвым и без всяких дел.
По утрам я чувствовал себя гораздо лучше. Я готовил что-нибудь вкусное, днем читал книги, лежа в струе теплого воздуха, лившейся из открытого окна. То и дело заглядывал Кот. Он дремал на солнце, и я, как он, стал засыпать всякий раз, когда чувствовал к тому склонность. Если я и убегал от чего-то, то наконец нагнал самого себя и начал подозревать, что вполне счастлив.
Однажды в августе у меня сломался компьютер. Я включил его, но экран был синим, и никак не удавалось его оживить. Не самая большая беда. Я нечасто пользовался компьютером, и все важное хранилось на внешнем жестком диске, но, разумеется, как только компьютер сломался, он мне понадобился. Я мог бы отдать его в починку, но он давно устарел, клавиши залипали, и кулер шумел. Деньги на новый были. Но блестящий лэптоп Томоми Ишикава стоял, прислоненный к книжному шкафу, и собирал пыль. Я подумал, что пришел его час. Наконец я решился впустить в свою жизнь воспоминания о Бабочке.
Я поднял крышку и включил компьютер. Создал новую папку для своих документов, открыл новый файл и позволил пальцам вспоминать самим…
«– Ну, так чего бы ты хотела в новой жизни? – спросил я.
– Денег, – ответила Томоми Ишикава.
Я был разочарован, но сделал вид, что одобряю.
– И у тебя уже есть безошибочный план, как их заработать?
– Нет. Для начала, я просто решила получше одеться и привести в порядок волосы и ногти – глядишь, наличные и заведутся.
– То есть, типа, стать проституткой?
– Нет. Но деньги притягивают деньги, так что, наверное, надо вести себя так, как будто они у тебя есть, чтобы они и правда появились.
– Понятно, – сказал я. – Но, наверное, стоит завести план Б, который предполагал бы какие-то активные действия.
– Например?
– Э… ограбить банк.
Бабочка рассмеялась; шутка явно не показалась ей смешной, но все-таки она хотела быть вежливой.
– Ограбление банка – самое оно, чтобы начать новую жизнь. Если не получится все провернуть как следует (а если за дело возьмемся мы, то обязательно облажаемся), полиция объявит тебя в розыск, поэтому придется отказаться от старой жизни. Никаких возвращений в привычные места или контактов с прежними друзьями.
– Звучит неплохо, – отозвалась она без всякого энтузиазма.
– Проблема в том, что в результате тебе придется общаться исключительно со мной.
– Кто сказал, что ты – не часть прошлого, от которого я стараюсь отделаться?
Я замер. Я и не думал, что могу быть частью чьих-то проблем. Если так, с какой стати она предложила встретиться? По-моему, это грубо.
– Иди ты…
– Извини, – сказала Бабочка.
– Никто тебя не заставлял. У меня есть другие дела, кроме как сидеть и слушать, что тебе со мной плохо.
– Правда, извини. Я не это имела в виду. Но мне тревожно. Ты – единственный, с кем я могу поговорить. Я просто неправильно начала.
– Ладно, – произнес я.
– Сама я бы не стала грабить банк, – продолжала она, – но с тобой было бы весело, – теперь Бабочка отказывалась от собственных слов. – А что бы ты сделал со своей долей?
Я подумал, что больше не хочу подыгрывать.
– Купил бы яхту.
Это походило на игру в ассоциации. Ты не думаешь об ответе, а просто говоришь, что взбредет в голову.
– И вел бы роскошную жизнь на Ривьере?
– Нет, стал бы пиратом.
– О, ты носил бы повязку на глазу и треуголку!
– Не говори глупостей. Что за маскарад. Я стал бы посмешищем для всех пиратов. На дворе двадцать первый век.
– Ты прав, – сказала она. – Но я просто представила, как ты выглядел бы в соответствующем костюме. Погоди-погоди…
– Что?
– У тебя будет множество женщин всех национальностей.
– Штук тридцать?
– Как минимум! По женщине в каждом порту, и еще интрижки с бойкими девчонками на яхтах, которые ты разграбишь. Их покорят твои подлые пиратские ухватки и дурные манеры.
– У меня дурные манеры?
– Не сомневаюсь, ты им научишься.
Я не удержал улыбку.
– Извини. Наверное, я порой бываю недогадлив.
– Что?
– Ну, я сказал, что ты похожа на леди.
– Бен Констэбл, ты – моя большая проблема, потому что я могу многое тебе рассказать и вроде как сама подливаю масла в огонь. Иногда лучше не обращать внимания и говорить в ответ всякие глупости, например про ограбление банков. Я не против. Мой бред нужно пресекать, а не поддерживать.
– С твоим бредом нужно разобраться. Наверное, беда в том, что ты неудачно выбираешь время.
– Я бы очень хотела однажды рассказать все, но…
– Но тогда придется меня убить?
– Тогда придется что-то отдать.
– Может быть, вместо этого мы спланируем ограбление банка? Например, выроем туннель.
– Эй, в Париже полно туннелей, – произнесла Бабочка. – Наверняка должен быть один готовый, который нам подойдет».
Я перестал писать, встал, потянулся и заглянул в холодильник в поисках еды. Жуя сырую морковь, я сел и начал рыться в компьютере. Папка под названием «Мои мертвые» влекла меня, как большой черный магнит. Я открыл папку под названием «Незнакомец». Внутри лежал единственный файл, датированный 09.11.2001. Я дважды щелкнул по нему.
Это секрет. Нельзя узнать его просто так. Всему свое время. Сначала следуй подсказкам, тогда получишь сокровище.
Я вернулся в папку «Мой Париж» и открыл файл под названием «Время для всего». Речь шла о скульптуре в Сен-Лазар, сделанной из остановившихся часов. Я знал эту скульптуру, уже видел ее раньше. Я вытащил конверт с загадкой, полученный в магазине зонтов. Про скульптуру я уже думал, но квартира Бабочки казалась более вероятным местом для тайника, и я решил, что скульптура тут ни при чем. Теперь я понял, что там для меня что-то спрятано.
Я вышел из-под стеклянного купола метро и оказался на Римской площади. Жалюзи в арках, ведущих на станцию, были уже наполовину опущены, и я догадался, что она вот-вот закроется на ночь. Я миновал скульптуру из чемоданов и, выйдя на Гаврскую площадь, увидел то, что искал – башню примерно четырех метров в высоту, похожую на палец, указывающий ввысь, и сложенную из ста однообразных циферблатов, с застывшими в разном положении стрелками. Наверное, они озадачивали пассажиров и проезжавших мимо водителей. На светофоре периодически останавливались машины – и катили дальше, когда загорался зеленый свет. Я сидел на скамье и смотрел на часы, не зная, чего жду. И тут появился Кот.
– Привет, Кот, – сказал я.
Он сел и некоторое время смотрел на меня, а потом обошел скульптуру, остановился и поднялся на задние лапы, уставившись вверх, словно намереваясь вспрыгнуть на бетонный постамент.
– Не глупи, Кот. Ты так высоко не заберешься.
Он прыгнул, уцепился передними лапами за край, подтянулся одним ловким движением и посмотрел на меня сверху вниз. Я встал и подошел к нему.
– Я даже не знаю, какие часы она выбрала, Кот. Их не меньше сотни. А если я полезу наверх, придет полиция. И потом, я даже на постамент не вскарабкаюсь. Я старый усталый человек с больной спиной.
Кот недоверчиво взглянул на меня. В нескольких футах над его головой висели часы, показывавшие двадцать минут четвертого. Они были повернуты к улице задней стороной. Не самый легкодоступный тайник. Но Шерлок Холмс некогда сказал: «Если исключить невозможное, то, что останется, и есть правда, и не важно, насколько она невероятна». Исключил ли я невозможное?
Я посмотрел по сторонам, ища что-нибудь – хотя бы мусорный бак, – чтобы упростить себе задачу. Но ничего не было. Я потянулся, размял шею. С детства никуда не лазил. Я ухватился пальцами за край постамента, попробовал подтянуться и даже сумел оторвать ноги от земли.
– Кот, можно даже не пытаться. Если предположить, что залезу, как потом спущусь? И я не представляю, чтобы Бабочка взбиралась на эту штуку.
Кот встал и лизнул мои пальцы.
– По крайней мере, последи, чтобы никто не подошел, ладно?
Я слышал, как останавливаются на светофоре машины, но их не было видно, и я предположил, что и водителям не видно меня. Бетон врезался в пальцы; я подтянулся, уперся локтями, задрал ногу. Прекрасно. И что дальше? Я почувствовал, что соскальзываю, и живо представил, как плюхаюсь на задницу с высоты в семь футов. Я схватился за ближайшие часы, и они не оторвались. Мне стало не по себе, я ведь не хотел повредить скульптуру. Сделав могучий рывок и немного побалансировав, я наконец сел и протянул руку. Там, почти невидимый, за часами, показывавшими двадцать минут четвертого, крылся аккуратный слой черного скотча. Я отодрал его и обнаружил коричневый конверт. Внутри лежала записная книжка. Надпись на обложке гласила «Незнакомец», страницы были исписаны синей ручкой. Я сунул липкий сверток в карман и спустился, ободрав запястье и расцарапав ноги. Я протянул руки, чтобы помочь Коту, но он спрыгнул сам.
– А теперь быстро сматываемся, – велел я, и мы побежали.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?