Текст книги "Три жизни Томоми Ишикава"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-zhizni-tomomi-ishikava-92747.jpg)
Автор книги: Бенджамин Констэбл
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 5
Незнакомец
Трудно сказать, когда это случилось. Может быть, в тот день, когда я родилась или когда потеряла первый зуб. Или когда у меня разбилось сердце. (Надо заметить, что никто другой в этом акте вандализма не был виноват, я все проделала сама, потому что хотела понять, каково страдать от любви. Удивительно, но ощущение оказалось знакомым – мое сердце разбивалось уже сотню раз до того.) Может быть, когда умер папа или когда умерла моя лучшая подруга (она же – моя няня). Может быть, когда я лишилась девственности или в любой из тысячи других возможных дней. Но к вечеру того дня, о котором речь, я уже была мертва. Мое тело давно превратилось в пустую оболочку, когда я смотрела на десятки тысяч или даже миллионы мерцающих огней, которые гасли по всему городу, по мере того как люди сознавали бессмысленность своего существования и понимали, что они никогда не изменят мир, их надежды разобьются, вера и мечты будут раздавлены и выброшены, как забравшееся в дом насекомое, потому что в Нью-Йорке жизнь ничего не стоит. Если бы она чего-то стоила, потеря была бы слишком болезненной, а страдать никто не хочет.
Пепел мертвых падал на нас, как снег. Смерть ходила по улицам, летела по Бродвею в потоках теплого воздуха, оседала на подоконниках квартир на Аппер-Вест-Сайд, превращалась в толстые слои пыли на крышах машин и в наших волосах, когда мы бесцельно брели по городу, то ли наблюдатели, то ли вуайеристы, подстерегающие у прохожих интимные моменты сомнения и непонимания.
И теперь когда я это пишу, то осознаю тщетность своих попыток. Глупо думать, что, исповедавшись на бумаге, я испытаю некоторое облегчение или распознаю в себе человеческие качества, которыми, подозреваю, никогда не обладала. В моих записях нет спасения, только мрачная хроника одного интересного дня. Возможно, именно в тот день мы нашли оправдание нашей глупости, которое искали всю жизнь (или не-жизнь). Был такой хороший повод. Мы никогда бы не исцелились, что неудивительно, но мрачная правда заключалась в том, что мы никогда и не хотели исцеляться.
К вечеру я уже не могла больше сидеть дома и вышла на улицу, оставляя отпечатки ног в пыли. Я прошла вдоль Гудзона – как раз был отлив, – надеясь, что мне удастся найти мир, где жизнь продолжается, но в удивленных лицах прохожих, бредущих по улицам города-призрака, я видела невозможность избежать катастрофы. И я позавидовала мертвым, летящим над моей головой. Поэтому решила дойти до центра и подкрепить свое любопытство. Вблизи воды я чувствовала себя слишком уязвимой, а потому зигзагами двинулась прочь, на восток.
Когда я добралась до парка на Томпкинс-сквер, сумерки размыли все цвета, и мир стал плоским. Я села на скамейку возле авеню Б и смотрела в пустоту, пока мимо широкими шагами не прошел какой-то мужчина. Он не походил на прочих нью-йоркцев. Почему-то он не вписывался в окружающий мир, как будто это был не его день. И я позволила бы ему уйти (подумаешь, еще один бредущий мимо призрак), потому что мне просто хотелось немного отвлечься, но на ходу он взглянул на меня, и наши взгляды встретились. Казалось, он шел без всякой цели, просто из желания подвигаться. Я решила что-нибудь сказать, стать соучастницей, кивнуть в знак узнавания, но, когда набралась смелости, чтобы заговорить, он уже удалился. Пришлось бы повысить голос, и в тени он бы не разглядел мое лицо. И потом, я не знала, что сказать. Поэтому я встала и пошла за ним, держась на расстоянии.
Свет померк, и в тени деревьев зажглись оранжевые фонари, покрыв землю пятнами. Среди ветвей маячила ущербная луна, которая медленно шла на убыль. Я волочила ноги, стараясь не споткнуться и не упасть, если вдруг попадется ступенька. Незнакомец дошел до Хьюстона, перешел на Клинтон-стрит, свернул на Деланси, по-прежнему держа курс на юг. Он срезал, пройдя проулком меж двух зданий, параллельно какой-то улице, и мы оказались на Восточном Бродвее. Он не замедлял шаг и не оборачивался. Я двигалась как можно спокойнее, чтобы не напугать его. Он направился к высотным домам у Ист-Ривер, но я не отставала (хотя чуть сократила расстояние, чтобы не чувствовать себя одинокой). Незнакомец повернул направо, налево, исчезая из виду и снова появляясь. Я то и дело смотрела через плечо, чтобы знать, где река, и не сбиться с пути. Он ходил кругами. Я свернула за угол одной из коричневых высоток – его нигде не было. Он пропал. Я не дрогнула, не замедлила шаг – и двинулась вперед к Манхэттенскому мосту, который нависал надо мной.
– Почему вы меня преследуете? – шепотом спросил он, и я подпрыгнула.
Он стоял в двух шагах, в подъезде, спокойный и удивленный.
– Что?
– Вы идете за мной с Томпкинс-сквер. Что вам нужно?
– Ничего, – ответила я и зашагала к мосту.
Он поколебался, как будто решив поставить точку. Уходя, я чувствовала его взгляд. Через двадцать метров незнакомец негромко окликнул:
– Подождите.
Я остановилась и повернулась, а он с наигранной беззаботностью двинулся вдогонку, остановившись в нескольких шагах от меня, на уважительном расстоянии.
– Почему вы гуляете одна? – спросил он.
– По той же причине, что и вы, – ответила я, и он, казалось, слегка смутился при мысли о том, что мне могла быть известна эта причина.
– Куда вы теперь идете?
– Не знаю.
Наступило молчание, и я ощутила собственную силу. Я пошла дальше, но, сделав несколько шагов, остановилась и обернулась. Незнакомец стоял на месте.
– Вы идете? – поинтересовалась я.
Он улыбнулся, бегом догнал меня, и мы пошли вместе, но теперь уже вела я, и на каждом перекрестке он, не высказывая собственных предпочтений, ждал, какое направление я выберу. Мы шли к зданию мэрии, потом свернули на Бруклинский мост. Мы гуляли, как влюбленные, повернувшись к городу спиной; не разговаривая и не оборачиваясь, чтобы взглянуть на Манхэттен, пока не оставили далеко позади башни моста. Тогда мы остановились, облокотились на железные перила и стали смотреть. На плывущее в ночи облако пыли. Мост казался ненадежным – наверное, у всех такое ощущение. Тем не менее на нем попадались молчаливые пешеходы. Некоторые останавливались и молились, кто-то фотографировал. Мы добрались до торгового центра на Фултон-стрит, но Манхэттен манил, поэтому развернувшись почти на сто восемьдесят градусов, дошагали по Джей-стрит до Манхэттенского моста, с его зарешеченной пешеходной дорожкой, и оказались практически на том самом месте, где он поджидал меня, стоя в подъезде. Мы брели без единого слова, поворачивая то налево, то направо, миновали пьяных и даже одну дравшуюся компанию. Остановившись, я почувствовала, как болят ноги. Я ходила несколько часов. Наконец мы дошли до Юнион-сквер. Там собрались сотни людей со свечами.
– Давай уйдем отсюда, – попросила я, ощутив дурноту.
«Уведи меня куда-нибудь, – говорило мое тело. – Я пойду туда же, куда и ты».
Я не считала кварталы. Даже не помню, в каком направлении мы двигались. Войдя в какой-то дом, сели в лифт, глядя в никуда. Он достал ключ и отпер дверь квартиры. Квартира была просторная, современно обставленная, с разумной планировкой, чистая. Жилище мужчины.
– Ты живешь один? – поинтересовалась я.
– Да. – Он открыл шкаф и опустился на кушетку с бутылкой виски и двумя бокалами.
– Можно мне в ванную? – спросила я.
Он указал на дверь и принялся разглядывать стоящую на столе бутылку. Когда я вернулась, он стоял у окна и смотрел поверх крыш соседних домов на Ист-Ривер. Он налил себе полный бокал. Второй точно такой же ждал меня на столике. Я взяла бокал и встала рядом, но не слишком близко. Квартира находилась высоко.
– Когда в башню врезался второй самолет, я стояла на крыше и наблюдала вместе с остальными жильцами, – сказала я, отчасти искренне, отчасти из вежливости. – Потом я оглянулась и увидела, что на других крышах тоже стоят люди. Я слышала, как рядом со мной непрерывно шепчут: «О боже, о боже».
Он устроился на кушетке. Я осталась у окна.
– Я договорился встретиться с бывшей женой в ее офисе, в Северной башне. Она устроила мне подработку для одного из своих клиентов. Встреча была назначена на девять, но я сказал, что приеду пораньше и мы выпьем кофе. Десять минут я катался вокруг и искал, где бы поставить машину, потом плюнул и поехал на парковку на Джон-стрит. Когда я вышел, выли сирены, а дорогу перекрыли полицейские. Я пытался дозвониться на мобильный, но связи не было. Когда рухнула первая башня, я побежал вместе со всеми. К машине я вернуться не смог – даже не помню, на каком уровне припарковался.
– Ты знаешь, что с ней стало?
– Наверное, погибла.
Мы словно разыгрывали странную модернистскую пьесу. Он вновь подошел к окну, на сей раз встав ближе, и я не отстранилась.
– Когда я сегодня гулял, на меня накатило.
– Что именно? – спросила я.
– Я только и делал, что строил свою жизнь, менял ее, начинал сначала, переворачивал страницы… Двигался к неопределенной цели. Гнался за мечтой.
– Так.
– Я не хочу продолжать в том же духе. Для этого нужно слишком много усилий.
– Да, правда. Сегодня все кажется намного яснее.
Он хотел верить, что я его поняла. Может быть, и правда поняла.
Одному богу ведомо, как мы оказались в постели. Не знаю, какой была последовательность. Рука мужчины на бедре женщины. Женщина берет мужчину за руку. Готово. Предпочитаю думать, что начал он, но я не стала усложнять ситуацию, возможно даже постаралась, чтобы именно так и произошло. Теперь гадаю: на самом ли деле это важно? Тогда я думала, что нет, но сейчас уже не уверена.
Никакой особенной страсти не было. Мы разделись равнодушно, даже вяло. Ни эмоций, ни бурного оргазма, только медленный ритмичный секс, бесцельный, абсолютно приличный. Мы лежали, глядя в потолок. А потом я посмотрела на него. Щелкнула пальцами перед носом, и он моргнул. Я села и повернулась, глаза в глаза, сидя на пятках, как гейша. Взяла подушку, и он взглянул на меня, не меняя выражения. Я прижала подушку к его лицу, сначала осторожно, затем сильнее, удерживая ее на месте и все крепче зажимая ему рот и нос. Он не двигался, не пытался сопротивляться, он спокойно лежал и позволял душить себя. Я надавила, всей тяжестью навалившись на лицо. Шли минуты. В моих жилах пульсировала черная жидкость, а в голове вспыхнула ослепительная тьма, наполнив меня теплом и ощущением уюта.
«Я делаю это в последний раз», – подумала я. Каждый получил то, что хотел.
Он вспомнил, как в детстве играл в прятки. Он был такой маленький, что мог поместиться в бельевой шкаф дома у бабушки. Ему нравилось вдыхать запах сухой ткани, когда он сворачивался внутри, как кошка. Кошка порой лежала целый день на стопках чистых простыней и полотенец. Только когда бабушка открывала шкаф, кошка поднимала бровь, а потом удирала, прежде чем ее успевали вытащить за шкирку или сказать «брысь». Да, он походил на кошку в бельевом шкафу. Хорошее место для пряток. Там хорошо пахло.
Он закрыл глаза.
Глава 6
Париж Томоми Ишикава
Мы с Томоми Ишикава много раз говорили о творчестве. Часами за выпивкой обсуждали сюжеты и композицию, выбор слов, ритм, персонажей. Но всегда речь шла о моих творениях, о моем волнении, моей тревоге насчет перенесения слов на бумагу. Я никогда и не думал, что Томоми Ишикава тоже пишет. Я мог бы догадаться по ее письмам, почуять нечто знакомое в синтаксисе. И мне стало неловко, что она никогда не испытывала необходимости об этом сказать. Слова Бабочки эхом звучали у меня в ушах, мысли бешено неслись.
Неужели Бабочка убила того человека? Я ведь не ошибся? Она написала искренний отчет о том, что совершила 11 сентября 2001 года, или вымышленную историю, где события смешивались друг с другом, и смерть просачивалась в воображение сквозь тонкий барьер, отделяющий правду от вымысла? Правда ли Томоми Ишикава кого-то убила? Это был очень важный вопрос, но он поплыл по течению и присоединился к прочим неразгаданным загадкам, а мой мозг уже порхнул дальше.
Ключ к записной книжке, в которой шла речь об убийстве незнакомца, крылся в очерке о Сен-Лазар. Идею о прогулке под дождем по аркадам я тоже почерпнул в папке «Мой Париж». Возможно, компьютер Томоми Ишикава был источником всех подсказок в грядущей охоте за сокровищами. Это казалось почти до обидного просто, но настало время проверить остальные ее записи о Париже.
Я просматривал файлы, в которых Бабочка рассуждала об улицах, архитекторах и художниках. Она знала, где находятся бары, где пили поэты и в каких домах жили писатели, о которых я никогда не слышал. Она собрала достойную музея коллекцию сведений о Париже, неожиданных историй, тайников, цветов, запахов, оттенков света. Бабочка написала путеводитель? Или наставление для меня – человека, ничего не знающего о городе, где я живу и по которому хожу с закрытыми глазами, ничего не замечая, кроме мыслей в собственной голове?
Мне захотелось с ней поговорить. Услышать монотонный голос, перечисляющий факты, которые влетают в одно ухо, а затем беспрепятственно и навсегда вылетают в другое, оставив лишь воспоминание…
Бельвиль-Менильмонтан.
Бельвиль – это район на востоке Парижа, где селились рабочие и разные эмигрантские диаспоры. Его возвели на втором по высоте парижском холме, он тянется от парка Бют-Шамон на севере до кладбища Пер-Лашез на юге. До 1860 года он представлял собой самостоятельный городок, а потом влился в расширявшийся Париж и был поделен на четыре округа из страха перед воинственным духом местных жителей. Тем не менее Бельвиль сохранил уникальное ощущение соседской общности, и когда Парижская коммуна в 1871 году ненадолго обрела независимость от Франции, баррикады в Бельвиле и в районе Менильмонтан служили последним оплотом против победоносной правительственной армии.
Несмотря на то что его населили художники и прочая публика, приверженная к богемному образу жизни, современный Бельвиль устоял перед облагораживанием. В нем обширные восточноазиатская и североафриканская диаспоры, и он весь переплетен узкими мощеными улочками, которые поднимаются и опускаются и на которых стоят мастерские, бары, концертные залы, магазины, дома и сады. Бельвиль гордится своим богатством и воспоминаниями о том, как он был маленьким городком. Постройка мало-этажных домов (в противоположность шестиэтажным гаусмановским фасадам остальных частей города) в основном обусловлена зыбкостью почвы из-за естественных подземных течений и последующей эрозии. Вдобавок район изрядно перекопан, и осталось множество туннелей, хотя, в отличие от ходов, проложенных под улицами на Левом берегу, туннели Бельвиля перекрыли практически наглухо, чтобы укрепить фундаменты зданий.
Я подумал о названиях улиц в том районе, имеющих отношение к воде, например улицы Каскад и Риголь[4]4
«Риголь» – канава (фр.).
[Закрыть]. Но если это и впрямь была подсказка, я понятия не имел, откуда начинать поиски. Хотя информация в следующем файле, который я открыл, показалась более многообещающей.
Невероятные сады.
Плотная парижская застройка оставила мало места для частных садов. Но природа все-таки пробилась сквозь густые ряды домов, и в Париже появилось множество невероятных зеленых уголков. Некоторые впоследствии вросли в инфраструктуру, например чудесный Атлантический сад на крыше вокзала Монпарнас или Променад (также известный как Зеленая Лощина) – выведенный из употребления железнодорожный путь с виадуками, стрелками и туннелями, идущий от Бастилии до Венсенского леса и на всем своем протяжении превращенный в пешеходную аллею с деревьями, кустами, скамейками, велосипедными дорожками и даже беспроводным доступом в Интернет. Некоторые из самых невероятных садов – дело рук отдельных людей, например висячие джунгли, которые украшают здания, ниспадая с балконов. Еще бывают общественные сады на свободных клочках земли, полные ароматов и цветов, которые местным жителям только взбредет в голову выращивать. Один из них, Papilles et Papillons («Сосучки и бабочки»), расположен на склоне самого крутого парижского холма, на улице Ганье-Ги, в двадцатом округе. Короткий подъем на холм – и ты оказываешься в Jardin des Soupirs («Сад вздохов»), где ничего нет приятнее, чем сесть и подумать о прожитом дне в розовом свете заходящего солнца.
Я немного позавидовал Бабочке, которая знала такие места. Как будто я совсем не удосужился исследовать город, в котором жил, а она, раскрыв множество тайн, получила привилегии за свою любознательность, и каким-то образом ее жизнь обрела особую ценность. Но у Томоми Ишикава всегда были необычные отношения с Парижем.
«– Я люблю Париж, – однажды сказала она.
– Да, я тоже.
– Нет, не любишь.
В ее голосе звучало обвинение.
– Люблю, конечно. Я бы не жил здесь, если бы не любил.
– Ты любишь его так, что хочешь поцеловать?
– Ладно, ладно, ты права, я совсем не люблю Париж.
– А я люблю, – повторила Бабочка. – Я хочу поцеловать его, потрогать, а иногда, когда никто не видит, я трусь об него всем телом.
Мы громко расхохотались.
– Ах ты дрянная девчонка, оставь эти глупости!»
Томоми Ишикава была веселей меня и, как правило, больше пила.
На следующий день я пролежал в постели до одиннадцати. Съев тарелку хлопьев, я вышел в Интернет и смотрел на карту, пытаясь понять, где находятся места, о которых говорила Томоми Ишикава. День шел сам по себе, а я перескакивал с карты на карту, наслаждаясь возможностью никуда не спешить.
Вечером я доехал на метро до станции «Гамбетта», вблизи кладбища Пер-Лашез. Пройдя сотню ярдов вниз по склону, я оказался на зеленом перекрестке, где мое внимание привлекли две улицы, которые вели наверх и скрывались из виду, как обрываются в море горные тропы. Разумеется, я уже бывал здесь раньше, вероятно в детстве, или нет, точнее, ехал по этой улице на машине, чтобы срезать. Пришлось напомнить себе, что я никогда не водил машину в Париже, разве что во сне или в воображении. Справа от двух призрачных улиц находилась улица Ганье-Ги. Я перешел на светофоре и зашагал вверх по склону, по мере приближения к вершине ощущая легкость в животе, как будто я слишком быстро ехал по горбатому мосту. Я почти разочаровался, обнаружив за гребнем всего лишь крутой спуск, а вовсе не тайное королевство или какое-нибудь другое волшебное место. Справа я заметил маленький, расположенный на уступах, садик. Табличка на калитке гласила «Papilles et Papillons». Несколько мгновений я смотрел через ограду, а потом вошел. В его неухоженности было что-то особенно приятное. Ничего похожего на прилизанные парки и аккуратно подстриженные городские сады, на которые я научился не обращать внимания. Какая-то роспись на стене, маленькие растения с табличками, большой куст с сотнями крошечных лиловых цветков, торчавших во все стороны, и двумя бабочками, кружившими вокруг. Я стоял и смотрел, а затем увидел еще одну… нет, четырех бабочек.
Я вновь перешел улицу и поднялся по ступенькам, которые некогда вели на улицу Колокола, которую, как сказала Томоми Ишикава, разрушили. Здесь пролегала граница ее владений. Я вошел на чужие земли. Вместо старой улицы рос еще один сад, современный и бездушный. Наверное, его открыли всего несколько недель назад. Пожалуй, садам нужны годы, чтобы дозреть. Я продолжал идти вперед, к улице Пиренеев, потом перешел дорогу, ища глазами крошечную лестницу, ведущую на улочку Вздохов. Я поднялся по ступенькам и немедленно влюбился в узкий переулок, вдоль которого стояли строения самой разной формы. Современные квадратные дома из дерева и старые приземистые постройки с одичавшими садиками и дверями, которые открывались прямо на улицу (если так можно было ее назвать – там едва могла проехать машина).
Сад Вздохов находился справа – длинный, узкий, заслоненный соседними домами. Деревья по обе стороны нависали над дорожкой, в саду стояли два-три сарая с вывешенными памятками, которые я не стал читать, ящики для хранения семян и инвентаря – и пугало. Какой-то мужчина чинил садовый инструмент. Он посмотрел на меня; я улыбнулся и зашагал между миниатюрных делянок с цветами и травами. Я миновал лиловую стену, поросшую плющом, и достиг дальнего конца сада, где на маленьком замощенном пятачке стояли скамья и несколько стульев. Присев рядом с крохотным прудиком, сделанным из старой раковины, в которой рос высокий камыш, увенчанный белыми цветами, я стал смотреть, как вечернее солнце отражается от стен высоко над моей головой. Появились две женщины – одна что-то показывала другой. Когда они подошли ближе, старшая опустилась на колени и выдернула несколько сорняков. Поднявшись, она улыбнулась и сказала:
– Bonjour.
– Bonjour, Madame, – вежливо произнес я. – Ваш сад прекрасен.
– Спасибо, только он не мой, а общественный. Мы – просто местные жители, которые любят повозиться в земле.
(Мы оба говорили по-французски.)
– Он и правда чудесен, – я улыбнулся. Мне больше нечего было сказать, но она ждала, как будто что-то в моем голосе наводило на мысль, что я еще не закончил. Поэтому я продолжил: – Особенно хороши растения в этой штуке вроде озера.
(У меня из головы вдруг вылетело слово «пруд».)
– О да, очень красиво, правда? Этот маленький уголок создал месье Гиро. Он будет очень рад узнать, что вам понравилось. Месье Гиро! – окликнула она мужчину, который возился с инструментом, и тот неспешно зашагал к нам. – Monsieur хвалит ваш пруд.
Я покраснел, внезапно осознав, что прекрасно помню, как будет «пруд» по-французски.
– Про ваш сад мне рассказал один друг…
Я вдруг смутился. Не хотелось говорить с незнакомыми людьми.
– Я зашел сюда просто из любопытства и получил огромное удовольствие. Отличное место.
– Спасибо, спасибо. А как зовут вашего друга?
– О… она американка… она называет себя Бабочкой.
Хотя было чересчур большой вольностью называть ее Бабочкой в разговоре с незнакомцем, «Томоми Ишикава» казалось чересчур сложным для такой беседы.
Мужчина нахмурился.
– А вы мистер…
– Констэбл. Бен Констэбл.
– Филипп Гиро. – Он протянул руку, и я ее пожал. – Может быть, хотите взглянуть на цветочный уголок, за которым я ухаживаю последние несколько месяцев вместо одного моего уехавшего друга? Пожалуйста, идемте со мной.
Мне было совсем не интересно смотреть на чужие цветы, но я не сумел отказаться. Я последовал за ним по узкой каменной дорожке, мимо грядок с травами и дикими цветами, к яркой клумбе. Там Гиро остановился.
– Вот, – сказал он.
– Красиво, – заметил я. И, боясь его разочаровать, добавил: – Правда, очень красиво.
– Пожалуй, я оставлю вас на минутку, чтобы вы посмотрели получше, – произнес Гиро и вернулся к женщинам, с которыми заговорил вполголоса.
Ну и чего он от меня хотел? Неужели я был похож на странствующего знатока цветов?
Я не разбираюсь в растениях, а потому удивился тому, скольких из них узнал. На клумбе росли наперстянки, высокие маргаритки, львиный зев и еще какие-то цветы, свисавшие с куста, которые я определил как орхидеи. Откуда я знал все эти названия? После пятнадцати секунд усиленного созерцания я решил уйти и крикнул:
– Большое спасибо, приятного вам дня!
Я помахал и двинулся к выходу как можно быстрее, но все же стараясь не создавать впечатление поспешного бегства.
– Подождите, месье! – крикнул вдогонку Гиро.
Я остановился, и он поспешно зашагал ко мне.
– Месье, извините, но, кажется, вы еще не закончили.
– Да?
– Да. Посмотрите. – Он жестом указал в сторону цветов.
Я опустил взгляд и почти минуту пристально рассматривал лепестки, понятия не имея, сколько придется так простоять, чтобы он наконец успокоился. Потом я вопросительно взглянул на него.
– Рядом с каждым цветком – табличка с названием, – подсказал мужчина.
Я опустился на корточки и взглянул на пластмассовые ярлычки, торчавшие из земли. Слова были написаны крошечными буквами, выцветшей шариковой ручкой, на латыни. Она имела для меня не больше смысла, чем марсианский язык, но я молча шевелил губами, показывая, что настроен серьезно. У одного из самых высоких цветков ярлычок был обернут вокруг стебля. Я осторожно повернул его и увидел слова: «Привет БК».
Я вздрогнул.
– О!
А потом перевернул ярлычок и поинтересовался:
– Какие цветы привлекают бабочек?
Гиро явно обрадовался.
Я начал говорить, но тут же запнулся и спросил:
– Вы это видели?
– Да, – ответил мужчина.
Я ненадолго задумался.
– Вы знаете Бабочку?
Он жестом показал, что ему нечего сказать.
– Вы знаете, какие растения особенно привлекают бабочек?
– Да. Буддлея. Очень распространенное растение.
– И у вас она тут есть?
– Нет, к сожалению, – ответил он.
– А как она выглядит?
– Это кустарник с мелкими лиловыми цветочками, которые свисают кистями, примерно вот такими. – Он показал пальцами размер.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Большое спасибо. Кажется, я знаю, где она растет.
– Что?… – спросил он и чуть заметно качнул головой, чтобы убедиться, что я имею в виду то же самое место.
– Да, – ответил я.
Гиро кивнул и повернулся к женщинам, которые с огромным интересом наблюдали за происходящим.
Я прошел по улице Отступления, сел на одну из низких бетонных тумб в Ситэ-дель-Эрмитаж. На этой мощеной улочке мы с Томоми Ишикава пару раз гуляли поздно вечером. Потом я спустился по улице Менильмонтан и повернул налево, к маленькой площади, где стоял хороший бар.
Из бара я вышел в сумерках, слегка пьяный, что меня вполне устраивало. Я поднялся к Гамбетта и легко нашел свою призрачную улицу. Добравшись до Papilles et Papillons, быстро посмотрев по сторонам, я перелез через забор и скрылся из виду. Я достал зажигалку, чтобы рассмотреть куст с фиолетовыми цветами, привлекающими бабочек. Там висела табличка, гласившая, что это действительно буддлея, но ни сокровища, ни подсказки я не обнаружил. Я порыхлил почву под кустом и порылся в сумке в поисках какого-нибудь предмета, которым можно было копать, но ничего не обнаружил, кроме синей ручки Бабочки. Что ж, годилась и она. Я рыхлил и выгребал мягкую землю, пока в нескольких дюймах от поверхности не нащупал полиэтилен. В ямке лежал сверток размером с записную книжку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?