Текст книги "Три жизни Томоми Ишикава"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-zhizni-tomomi-ishikava-92747.jpg)
Автор книги: Бенджамин Констэбл
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 7
Джей
Тень или движение, которое я замечаю краем глаза, – вот как обычно приходит Кот. Когда я закрываю дверь квартиры, он подкрадывается сбоку и прыгает на стол. Я приготовил ужин и сел, чтобы поесть, а он притворился, что сверток – это птичка или мышка (ну или с какой там еще добычей Кот любит играть, прежде чем убить ее – наверное, с чем-то покрупнее, например с козлятами). Я столкнул сверток на пол, и он посмотрел сначала на меня, потом на него. Я развернул полиэтилен. Внутри лежала записная книжка, и я стал читать, запихивая в рот спагетти, а Кот наблюдал.
Джей Хара (1970–1998)
Я с детства помнила Джея. Он был дальним родственником моей няни Комори и жил в Пасадене, в Калифорнии, но зачем-то приезжал в Нью-Йорк на несколько месяцев, когда ему было восемь или девять. Потом его отправили в Токио.
И теперь, в возрасте двадцати лет, он вернулся в Нью-Йорк, и няня попросила за ним присмотреть. Мне исполнилось шестнадцать. На самом деле он носил японское имя, которое звучало совсем иначе, но он представлялся Джеем, хотя няня всегда, даже в лицо, называла его Племянничек.
В первые месяцы я всячески старалась увидеться с ним. Он был низкорослым, худым, слегка неловким. Волосы он красил в светло-каштановый и одевался как персонаж манги. Джей, разумеется, хорошо знал городскую жизнь, но жесты у него остались японскими, неуместными, слегка вычурными. Он не вписывался в компанию помешанных на совершенстве шестнадцатилетних девчонок, с которыми я в то время общалась, – впрочем, и я туда не особенно вписывалась, – а потому я быстро поняла, что проще видеться с Джеем наедине. Я решила, что он – не более чем приятное поручение Комори, но, когда Джей устроился в Нью-Йорке, я удивилась, с какой легкостью он ладил с людьми. Джей быстро создал себе окружение из пожилых представителей богемы, которые его явно уважали, и я поняла, что, как и многие другие, восхищаюсь им. Джей обладал мрачным и сдержанным чувством юмора и, с точки зрения шестнадцатилетней девочки, был намного круче меня. Когда мы постепенно разошлись, без какой-то особенной причины, то оба немного жалели.
Восемь лет спустя я столкнулась с ним в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Он работал там с тех пор, как приехал в Нью-Йорк. Я смутилась, что не знала этого прежде, но мне было очень приятно вновь увидеть Джея.
С тех пор мы время от времени встречались за кофе или в баре после работы. Ему стало проще со мной общаться (полагаю, потому что я выросла). Он поправился и стал увереннее, но мне казалось, что с тех пор, как мы в последний раз вместе тусили, Джей изменился в худшую сторону. За разговором я как-то обнаружила, что он переживает очередной цикл тяжелой маниакальной депрессии, которая за считаные дни то увлекает его с головокружительных высот в гибельную бездну, то вновь возносит обратно. Наши разговоры все чаще вертелись вокруг воображаемых горестей и неуклюжего оптимизма Джея. Поэтому, хоть я и восхищалась им, его слабость начала вызывать у меня отвращение.
За два месяца до смерти он исчез. Поначалу я испытала облегчение после долгих мук от неспособности ему помочь. Я надеялась, что в следующий раз, когда мы увидимся, Джей укрепится духом и мне в его обществе будет легче. Но, когда спустя полтора месяца он так и не вышел на связь, я встревожилась. Я несколько раз звонила, но он не отвечал. Поэтому я неохотно рассказала об исчезновении Джея няне, которая немедленно велела сходить к нему домой, а потом позвонить ей.
Он почти сразу открыл дверь, как будто ожидал меня, и вернулся на кухню, предоставив мне возможность, если угодно, следовать за ним. Джей был небрит, в синей пижаме, и немного пьян. Я впервые была у него дома. Квартира оказалась большая, просторная, уж точно не из тех, что можно позволить на зарплату библиотекаря. Не столько минималистски обставленная, сколько пустая, как будто Джей так толком здесь и не обосновался. Никаких украшений в гостиной, из мебели – только картонные коробки вдоль одной стены и сотни (или тысячи) книг, сложенных высокими стопками, насколько позволяло равновесие. На полу лежало одеяло, а рядом, переплетом вверх, книга в мягкой обложке. Видимо, Джей читал, когда я пришла.
Я села на складной деревянный стул у самодельного стола на кухне и ждала, пока он разогревал остывший кофе в кастрюльке на плите. Джей заглянул в шкаф в поисках чашек, но ни одной чистой не нашел, поэтому он засучил рукава и вымыл две, стоявшие в наполовину полной раковине. Запястья у него были покрыты аккуратными, тонкими бритвенными порезами.
– Что с тобой творится, Джей?
– Ну, все как обычно.
– Не вижу ничего обычного в том, чтобы исчезнуть на полтора месяца.
– У меня просто темная полоса в жизни.
– Какого рода? – спросила я.
– Не знаю.
Я помедлила, размышляя.
– Родители? Работа? Любовь? Здоровье?
– Не важно, Бабочка. Я всегда найду причину. Депрессия – это болезнь, которая пожирает человека изнутри. Я опускаюсь все ниже и ниже.
– Ты уже давно так себя чувствуешь?
– Много лет. Случаются взлеты и падения, но взлет обычно лишь предвещает, какой глубокой будет следующая яма, а потому он не менее мучителен. Я устал от постоянных смен настроения и хочу отдохнуть.
– Но мы давно не виделись.
– Да. Даже мои взлеты в последнее время невысоки. Я не могу выскочить из порочного круга.
– И что ты намерен делать? У тебя есть какой-нибудь план?
– Например?
– Ну, не знаю. Вернуться в Лос-Анджелес. Или, может быть, тебе будет лучше в Токио.
– Нет, спасибо, мне и здесь неплохо.
– Или сходи к психологу.
– Это не для меня, Бабочка.
– Тогда займись спортом или найди хобби.
– Бабочка, заткнись.
– Извини. – Я уставилась в пол.
– Кстати, я заметил кое-что странное.
– Что?
– Она мне нравится.
– Кто?
– Депрессия. Ненависть к себе. Сомнение. Отчаяние. Жажда смерти. Я привязался к ней. Она такая насыщенная и сладкая.
– Ты случайно с ума не сошел?
– А что такое здравый рассудок, черт возьми?
– Если не ошибаюсь, качество, которое позволяет вписываться в общество и оценивать тех, кто тебя окружает.
– А кто гарантирует, что все остальные не сошли с ума?
– Может быть, врачи сумеют тебе помочь. Например, дадут таблетки, чтобы стабилизировать твое состояние.
– Моя мать умерла в сумасшедшем доме. Ты это знала?
– Нет.
– Ее туда отправили бабушка и твоя Комори, хитрые старые ведьмы. Они послали мою маму туда умирать, они ее убили.
Меня совсем не удивило то, что Комори способна на хитрость. Но отзываться о ней плохо было строго запрещено, и Джей это знал. Он будто оскорбил мою религию. Никто еще не говорил в таком тоне о Комори в моем присутствии, и мне пришлось подавить внезапную вспышку гнева.
– Не сомневаюсь, твою мать отправили туда из лучших побуждений, – сухо сказала я.
Может быть, безумие Джея передалось по наследству?
– Я туда не поеду, вот что. Я счастлив со своей милой депрессией. Надеюсь, она пожрет меня живьем. Мое тело сгниет изнутри, и я растворюсь в блаженной боли, густой и сладкой, и все погрузится во тьму.
Мои мысли бешено неслись. Я с восторгом думала о влечении, которое Джей питал к тьме, о том, что он предпочитал поддерживать свое состояние, вместо того чтобы вырваться из круга. Отрицание базовой ценности счастья противоречило всему, во что полагается верить человеку, но тем не менее эта идея поразила меня как единственно реальная. Остальной мир ошибался, а Джей, возможно, стоял на пути к финальной, чистейшей тьме. Я едва дышала, поскольку понимала, что он имеет в виду. Он говорил о том, что я и так уже знала. Я извинилась и сказала, что приду завтра.
– Как там Племянничек?
– Он нездоров, Комори.
– А что с ним такое? Может, послать к нему доктора Бастида?
– Не уверена, Комори. Сомневаюсь, что Джею нужна такая помощь.
– Почему? А какая помощь ему нужна? – спросила она.
– У него депрессия, – ответила я.
Лицо Комори оставалось бесстрастным. Я никогда не умела ее читать.
– Все мы иногда впадаем в уныние, но нельзя же отчаиваться. Жизнь не может стоять на месте из-за того, что кому-то грустно. Я пережила войну, потеряла дом, родину, родителей, сестру, племянницу, одних друзей похоронила, а другие меня отвергли. Если бы я захотела сосчитать оставшихся близких, Бабочка, то назвала бы одну тебя. В мире есть много причин упасть духом. Застыть в неподвижности очень легко, но нужно собраться с силами. И Племянничек это знает.
– Джею не то чтобы грустно. Сомневаюсь, что его депрессия связана с чем-то конкретным. Он болен.
– То есть душевно болен? – уточнила Комори. – Тогда, может быть, лучше отправить мальчика лечиться.
– Он сказал, что в больнице умерла его мать.
– Это правда, и пусть ее душа обретет покой. Но сейчас клиники не такие, как в те времена.
– В какие времена? Когда она умерла?
– В восьмидесятых.
– О господи, совсем недавно.
– У нее были большие проблемы, Бабочка.
– Что случилось?
– Она тоже болела. Мы пытались ей помочь. Пытались защитить честь семьи, как хотела бы она сама. Однажды я все тебе расскажу, Бабочка, и ты меня поймешь.
– То есть она умерла не своей смертью.
– Умереть с честью – это часть природного замысла.
– Комори, мне кажется, что Джей хочет умереть.
– Тогда не следует ему мешать.
– Я запуталась, – сказала я. – Смерть – не единственный выход. Нужно поискать способ вылечить Джея.
– Природа дала нам способность принимать жизненные решения, и мы выбираем достойную смерть, Бабочка. Это бывает нелегко для тех, кого мы покидаем, но мы должны поддерживать их, в то время как они выказывают уважение к нашей памяти о них.
– Честное слово, я не понимаю, о чем ты говоришь.
– А по-моему, понимаешь, Бабочка. У тебя дар понимания. Смерть – одна из стадий жизненного цикла. Умение выбирать смерть, даже в самой трудной ситуации, – это часть искусства жить.
– Значит, мы должны предоставить Джею страдать и, возможно, умереть, или ты считаешь, что он должен совершить сэппуку?
– Я хочу, чтобы ты кое-что отнесла ему, – произнесла Комори.
Она медленно поднялась и подошла к шкафу, из которого извлекла узкий предмет длиной примерно в фут, завернутый в шелк. Я знала, что это такое, и на мгновение у меня закружилась голова, а в животе закололо. Комори протянула мне сверток и поклонилась.
Я навещала Джея каждый день в течение следующих двух недель и приносила ему виски (больше он ничего не просил). Он все время ходил в пижаме, от него пахло спиртным и немного мочой, начала отрастать редкая бородка, лицо исхудало. Но отчего-то мы то и дело смеялись сквозь слезы – безумно и хрипло. Порой казалось, что он пошел на поправку. Но Джей не хотел выздоравливать.
– Я хочу ее прочувствовать, Бабочка. Хочу погрузиться глубже.
Он сосредотачивался на своей душевной боли, лелея собственное отчаяние, но единственным эффектом было то, что он тупел, и все усилия ни к чему не приводили. Я служила для Джея проверкой в реальных условиях, способом измерить глубину падения. Он ослабел и постоянно дрожал. Руки и ноги у Джея были покрыты синяками и тонкими порезами. Он перестал есть и, насколько я понимала, пил только кофе и виски.
– Я уже близко, Бабочка, – объяснял он. – Уже близко.
В тот последний день я пришла к нему после работы. Дверь он оставил приоткрытой – наверное, для меня, – и, войдя, я услышала, как Джей что-то бормочет в ванной. Я окликнула его, но он не отозвался, поэтому я ждала, играя с лежавшим на столе бумажным пакетом. Он был из аптеки. Я надорвала бумагу, просто так, от нечего делать, и обнаружила чек. Он гласил: «Двусторонние платиновые лезвия, упаковка 10 штук, $4.69». Я почувствовала прилив адреналина, вскочила и рванула дверь ванной. Она открылась. Джей лежал голым в полной ванне, одной рукой держа бутылку виски. На предплечьях у него я увидела ожоги от сигарет, на теле синяки от ударов, которые он сам себе нанес. Но, невзирая на мой ужас и непонимание, Джей казался святым. В углу, рядом с одиноким куском мыла, лежала непочатая пачка старомодных бритвенных лезвий. Джей проследил мой взгляд и произнес:
– Все кончено, Бабочка. Кончено.
– Что, ты наконец решил побриться? – неожиданно пошутила я.
– Ха-ха. Нет. Все кончено, Бабочка.
Я помедлила.
– Может быть, ты прав.
– Знаю, что прав.
– Но только не этими лезвиями.
– Почему?
Я принесла сумку из соседней комнаты, осторожно развернула шелк и достала церемониальный нож в деревянных ножнах, с инкрустациями из более светлых пород дерева, золота и перламутра. Мое сердце бешено колотилось от страха и возбуждения. Я подала Джею нож обеими руками и поклонилась. Влажная духота издала благоговейный вздох.
– Спасибо, Бабочка. Тысячу раз спасибо тебе.
Он протянул к ножу руку, но она так дрожала, что Джей никак не мог его удержать.
– Подожди, – сказала я.
Я прихватила с собой коробочку диазепама. Вытащив четыре таблетки, я сунула их Джею в рот и поднесла к губам бутылку виски, чтобы он запил лекарство. Наверное, нужно было уйти, но я не могла. Мы сидели и ждали, когда он успокоится. Мое дыхание участилось, каждая клеточка насторожилась.
– Зажги мне сигарету, Бабочка.
– Сейчас.
Я зажгла сигарету и поднесла к губам Джея. Он затянулся. Я отводила сигарету в промежутках между затяжками. Когда он докурил, я вновь протянула ему нож. Он схватил его одной рукой и попытался вытащить из ножен, но был слишком слаб, и дрожь еще не унялась. Я отняла нож и чуть не упала в обморок, заслышав звук, с которым лезвие вышло из ножен. Мысли пропали, тишина стояла оглушительная, наполненная только стуком моего сердца. Я вложила рукоятку Джею в ладонь и приставила кончик лезвия к животу.
– Наверное, будет проще, если ты сядешь, – посоветовала я, и мой голос дрогнул.
Я такого не ожидала. Мной овладевало какое-то странное чувство.
– Нет, только не в живот, Бабочка. Пожалуйста. Это слишком жестоко. Я же не самурай. Руки. Порежь мне руки, они уже привыкли.
– Лучше, если это сделаешь ты, а не я.
– А у тебя больше не осталось тех таблеток?
– Остались, но не пей слишком много, иначе отключишься.
Почему я еще не ушла?
– Ну пожалуйста, Бабочка.
Кровь прилила к ушам, наполнив голову шумом.
Я вложила ему в рот еще две таблетки и поднесла виски, чтобы Джей мог запить. Он откинул голову назад, не в силах успокоиться.
Во рту у меня пересохло.
– Может быть, ты еще не готов, Джей.
– Нет, готов.
– Никто тебя не заставляет. Совсем не обязательно во всем следовать традиции. Ты делаешь только то, что хочешь.
– Ты себе не представляешь, как я этого хочу, Бабочка.
– Тогда ты должен сам, – сказала я, но пальцы покалывало при мысли о том, что, возможно, Джей мне позволит сделать это за него.
Он с усилием открыл глаза и пристально посмотрел на меня и на нож, словно пытаясь силой мысли поднести лезвие к запястью. Я стиснула его пальцы, чтобы он точно не выпустил рукоять, но Джей убрал руку, оставив нож в моей ладони. Горло болело, глаза наполнились слезами, я дышала глубоко и часто. Мышцы живота словно не знали, расслабиться им или сжаться, голова разламывалась. Джей кивнул. Я с силой опустила нож на его предплечье и резко провела лезвием, рассекая сухожилия и артерии. Он со свистом втянул воздух (скорее от удивления, чем от боли), и кровь хлынула густой струей. Я подавила внезапное рыдание, которое у меня вырвалось, и упала на пол на четвереньки.
– Спасибо, Бабочка. Спасибо тебе тысячу раз.
– Вот опять…
С моих губ слетали обрывки слов вперемешку с рыданиями. Темный воздух наполнял легкие, тело простреливала боль.
Джей откинул голову назад и посмотрел на потолок. Я легла на живот. Из моего рта текла слюна. Через несколько минут Джея не станет. Никаких больше разговоров за кофе. Никакого громкого смеха. Вместо него будет пустота. Очень хотелось остаться лежать, но через минуту, дрожа, я заставила себя подняться на ноги.
– Мне пора, Джей.
– До свидания, Бабочка.
Я поцеловала Джея в макушку, и мои слезы закапали на него.
– До свидания.
– Бабочка?
– Что?
– Передай виски, пожалуйста.
– Да.
Я взяла бутылку и положила на впалый живот (оставшийся нетронутым). Нож соскользнул в воду, и Джей накрыл бутылку здоровой рукой, чтобы она не перевернулась.
Мой плач достиг кульминации, и я почувствовала, как тело возвращается в нормальное состояние – быстрее, чем предполагала.
– Спасибо, Бабочка. Тысячу раз спасибо.
– Я пойду. До свидания, Джей.
Я все еще плакала, но чувствовала легкость и энергию. Как новенькая.
– До свидания, Томоми Ишикава…
Он снова закрыл глаза и вспомнил того красивого темноволосого юношу, который приходил в библиотеку каждый четверг в половине четвертого – высокий, вечно растрепанный, одетый в черное. Джей занимался в Розовом зале. Он наблюдал и тревожно ждал этого человека. Всегда в половине четвертого по четвергам, всегда в южном конце огромного читального зала. Юноша вынимал книгу из сумки (книги были разные, но неизменно – художественная литература) и читал около часа.
Зал опустел, и приглушенный шум сотни читающих людей растворился в тишине. С запада светило низкое солнце, и не было никого, кроме Джея и юноши в черном. Он дочитал страницу, поднял голову, узнал Джея и улыбнулся.
– Я пришел за тобой, – сказал он.
– Знаю, – произнес Джей. – Я так и думал, что это будешь ты.
Глава 8
Под землей
Образ ножа, рассекающего запястье Джея, не шел у меня из головы, и я думал о темной крови, хлещущей у него из руки и окрашивающей алым воду в ванной. Если помочь умереть человеку, который сам того хочет, это считается убийством? Судья, возможно, скажет «да», но с моральной точки зрения Бабочка, разумеется, не так уж неправа. Разумеется? Что она вообще там делала? Почему она помогла Джею умереть? Бабочка просто сочиняла истории; где гарантия, что они случились на самом деле? Ее байки всегда напоминали игры – преувеличенные и невероятные.
И еще эта охота за сокровищем. Я вернулся к компьютеру и заставил себя искать дальше. Я посмотрел на названия файлов в папке «Мои мертвые». Трейси, Джей, Комори, Ги Бастид, папа, незнакомец, Бен Констэбл. Бен Констэбл! Я с открытым ртом уставился на экран. Незнакомцем был тот человек одиннадцатого сентября. Джеем звали племянника няни Комори. Под «папой», видимо, Бабочка имела в виду своего отца. Ги Бастид – наверное, тот самый доктор Бастид, упомянутый в истории Джея. Кто такая (или такой) Трейси, я не знал. Бен Констэбл – это я. И что? Остальные умерли, ну или я так полагал.
Я поискал чистый листок, чтобы не забыть то, что однажды сказала мне Томоми Ишикава.
– Жаль, что ты не умер, Бен Констэбл.
Она плакала. У Бабочки вновь изменилось настроение. Наверное, раздражение накапливалось постепенно, но я этого не заметил и застал только взрыв.
– Кем ты, твою мать, себя возомнил, что лезешь в мою жизнь?
Я не лез ни в чью жизнь, мы просто пили и разговаривали. Бабочка рассказывала про разное. Не помню, про что именно. Я подумал, не обнять ли ее, но мне не очень хотелось. Я не против оказать поддержку в трудные времена, но мальчиком для битья быть не желаю.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал я.
– Жаль, что мы вообще познакомились. Ненависть – это для некоторых слишком большая честь.
– Извини, но я не понимаю, что такого сделал, и не хочу с тобой общаться, если ты так себя ведешь, – заметил я.
– Иди, иди. Буду только рада, если ты свалишь. Клянусь, я заставлю тебя уйти. Убью, если придется.
Ответить было нечего. Ноги ныли, внушая, что пора уходить.
В Томоми Ишикава мне нравилось то, что она в пьяном виде не теряла над собой контроль. Не становилась назойливой или агрессивной, не превращалась в слюнявую развалину. Вот почему я мог пить с ней бесконечно. Ну или так я думал.
– Ты ничего не знаешь, Бен Констэбл. Ты думаешь, что знаешь, но не знаешь ты ни хрена.
– Наверное, тебе лучше пойти домой, – предложил я.
– Ты думаешь, что я чудовище, да?
– Я думаю, что ты пьяна и в дурном настроении, которое мне не нравится.
– У меня дикое бледное лицо, а губы потемнели и распухли.
– Перестань. Я тебя провожу.
Я протянул руку в последней попытке помочь Бабочке, хотя и мне было это неприятно.
– Если бы ты все знал, то решил бы, что я чудовище.
Она схватила меня за руку и вытерла слезы о мое плечо. Я покачал головой и вздохнул.
– Не знаю, что с тобой такое, но выглядишь ты и правда чудовищно.
– Как Антуанетта Мейсон, – сказала она. – Знаешь, кто это?
– Нет.
– Берта Рочестер? Джейн Эйр? Эмили Бронте?
– «Грозовой перевал»? – устало спросил я.
– Придурок, – буркнула Бабочка, и я разозлился.
– Я понятия не имею, кто они такие. Ты вечно сыплешь именами писателей и думаешь, что я обязан их знать, а я не знаю и знать не хочу.
– Ты как деревенский идиот.
– Лучше будь со мной повежливей, – предупредил я.
Она уставилась в землю и ворчливо произнесла:
– Не слушай меня.
– Не так-то это легко, если ты выкрикиваешь оскорбления в лицо.
– Все, что я говорю, – это вранье, – предостерегла Бабочка. – Ни слова правды. Я сочиняю. Понятно?
– Нет. Абсолютно.
И тут ни с того ни с сего она добавила:
– Кстати, я собираюсь покончить с собой.
– Да, я как раз хотел предложить, – произнес я.
Шутка получилась мрачная, но тем не менее Бабочка рассмеялась. Ну и как я должен был реагировать?
– Я тебя люблю. – Внезапно она съежилась и снова заплакала.
Я с трудом пробудил в себе чувства и слегка прижал к боку ее руку, которую она просунула под мой локоть.
– Еще успеешь. Подожди немного, – сказал я. – Обычно ты очень милая, и ты мне нравишься. Нам о многом нужно поговорить. Еще надолго хватит. Не надо пока кончать с собой.
– Мне плохо, Бен Констэбл, и я немного окосела.
– Да, я заметил. Если тебя это утешит, я тоже пьян.
– Утром мы обо всем позабудем, правда?
– Если хочешь.
– Да, хочу.
И я почти забыл.
Я распечатал все, что нашел на компьютере Томоми Ишикавы после ее смерти, и собрал записные книжки и письма, так что они лежали в одном месте – на полу передо мной. Подсказки, которые я так и не использовал. Подсказки, которые пока не обнаружил. Нужно было систематично изучить папку «Мой Париж» и прочитать массу текстов, чтобы понять, где искать. Но про растение в метро я уже знал. Бабочка оставила мне нечто большее, чем подсказку: она велела пойти и сфотографировать его. И уже давно следовало это сделать.
В автобусе я терпеливо ждал, пока тот стоял в потоке транспорта и снова трогался черепашьим шагом – и так до Бют-Шамон. Я сошел на южном конце парка и помедлил – меня влекли деревья и искусственные холмы за зелеными воротами, а не метро, как будто то, что предстояло совершить, было очень страшно или сложно (на самом деле – ни то ни другое). От кого-то я слышал, что раньше на месте парка находилась каменоломня, и в какой-то исторический момент это место считалось вредным для здоровья. Наверное, тут случилась какая-нибудь резня или массовая казнь. А потом здесь построили ландшафтный парк – наверное, самый красивый в Париже.
Когда не осталось больше поводов медлить, я спустился на станцию и вошел в лифт. Достав из сумки фотоаппарат, я поднес его к лицу и щелкнул несколько раз, чтобы проверить, достаточно ли света. Летом на станции царила обескураживающая тишина, ее оживляли только посетители парка, слишком ленивые, чтобы идти пешком от Жорэ. В вагоне, когда поезд подъехал, было множество свободных мест, но я встал у двери и стал смотреть на мелькающие в окне лампы, ища проблеск зеленого. Я старался не моргать, чтобы не пропустить растеньице. Может быть, оно там вообще не росло, и его породило буйное воображение Томоми Ишикавы. Туннель здесь довольно широкий, но кажется темнее, чем на других линиях. Мне нравились меняющиеся очертания стен. Хотел бы я погулять здесь и исследовать все щели, все темные уголки. Поезд заскрипел, круто свернув направо; сквозь стекло я увидел змеившиеся позади вагоны. И тут углом глаза, в полуметре от окна, я заметил зеленую вспышку – и она мгновенно пропала.
В метро на седьмой линии, между станциями «Бют-Шамон» и «Боливар», действительно есть растение; я увидел его – оно росло под лампой и ярко сияло зеленью в темноте. Поезд прибыл на станцию «Боливар», и я бросился бегом на противоположную платформу, чтобы поехать в обратную сторону.
Фотография получилась размытая. Очень размытая. Я изучил снимок на экране, надеясь увидеть нечто зеленое, но увидел только яркую горизонтальную полосу на темно-коричневом фоне.
Приехав на «Бют-Шамон» в третий раз, я встал у первого вагона, чтобы поезд не мчался полным ходом к тому моменту, когда он достигнет нужной точки, и я мог бы запечатлеть растение на снимке. Теперь уже зная, куда смотреть – я видел его всякий раз, когда проезжал мимо. Но, скатавшись четыре раза туда-сюда, я так и не сумел сделал отчетливый снимок. Когда в очередной раз я сел в поезд, он едва успел отъехать от станции и завернуть, как вдруг остановился. Машинист извинился за задержку и сказал, что поезд тронется через несколько секунд. Окно, у которого я стоял, находилось прямо напротив растения. Я сделал три фотографии, не сомневаясь, что они получились отчетливые, судя по изображению на экране фотоаппарата. Сидевшая в вагоне женщина улыбнулась мне и отвела взгляд. В Париже люди часто друг на друга смотрят.
Дома я перекинул фотографии на компьютер Томоми Ишикава. Когда я стер все, что получилось размытым, остался только один снимок. Довольно хороший. Настоящее сокровище. Бабочка была права. Мысль о растении, пробившемся в метро, привела меня в восторг. Ничего особенно красивого, крошечные круглые листья на бледных веточках, обыкновенный сорняк, но он вырос под землей, под узкой полоской света. Может ли растение выжить, питаясь столь скудно? Видимо, да. Так почему же в метро нет других растений? Во всяком случае, я их не видел. Находка меня впечатлила. Я сделал фотографию фоном рабочего стола.
Два дня спустя я заметил то, что было очевидно с самого начала. На коричневой стене за растущим в метро цветком из мрака выступали разные узоры – кирпичная кладка, нарисованные краской горизонтальные полосы, красные и белые, как в любом туннеле метро, и еще какая-то надпись. Для граффити почерк был слишком ровным, а тусклые буквы чересчур маленькими.
Я открыл картинку в «Фотошопе», увеличил и разглядел небрежные, торопливо выведенные мелком буквы. Женским почерком. Почерком Бабочки. «Сюда, Бен Констэбл» – гласила надпись, и стрелка внизу указывала направо.
Сердце у меня подскочило. Сомнений не оставалось. Томоми Ишикава оставила послание на стене туннеля. Черт возьми, как она туда проникла? Она не раз строила фантастические замыслы насчет не самых законных и довольно-таки опасных предприятий, но слова не переходили в дело. Бабочка ничего подобного не делала, у нее просто возникали идеи. Но я узнал почерк. Эти слова написала она. Ну а кто еще, если не Бабочка?
Значит, если я правильно понял, мне предстояло спуститься в туннель и пойти по стрелке, чтобы найти некое спрятанное сокровище. Но как? Я слишком боялся – и охотно это признавал. Идея прекрасная, но в реальной жизни я бы в туннель не полез. Интересно, какое меня ждало сокровище. Еще одно убийство?
Решение пришло пару часов спустя, когда я наблюдал, как облака плывут на восток. Точнее сказать, часть решения. Я буду ездить туда-сюда и фотографировать каждый дюйм туннеля между «Бют-Шамон» и «Боливар». Я сделаю тысячу снимков и сложу вместе, чтобы увидеть стену туннеля. Затем я изучу каждый кирпичик и каждую царапину, пока не найду то, что должен. Если это просто рисунок на стене или что-нибудь такое, не придется спускаться в туннель и рисковать жизнью и свободой. Конечно, Бабочка могла оставить там конверт или записку, но план Б я решил придумать потом, если возникнет необходимость.
Остаток дня я катался туда-сюда по седьмой линии и фотографировал, вызывая у пассажиров то наигранное равнодушие, то неприкрытое удивление. Я считал щелчки фотоаппарата и измерял промежутки между лампами и прочими опознавательными знаками, рисуя в записной книжке диаграмму. Необходимо было запечатлеть туннель целиком. Я трудился, как зомби, до половины двенадцатого вечера, и сделал пятьсот семнадцать фотографий, после чего вернулся домой, стер все размытые и повторяющиеся снимки и получил в итоге около двухсот кадров, на которых довольно верно был изображен туннель по всей длине. Потом я начал ваять на компьютере коллаж из длинной вереницы накладывающихся друг на друга снимков.
В пять утра я заснул, не раздеваясь, проснулся в одиннадцать и продолжил. В три часа дня получилась единая панорама, которую я мог прокручивать справа налево, разглядывая маршрут от «Бют-Шамон» до «Боливар».
До смерти хотелось есть, пить и в туалет. Как будто я на двое суток отключил организм, чтобы сосредоточиться на единственной цели. Обычно я с трудом могу сосредоточиться, чтобы написать собственное имя. За последние полгода я не писал больше шести страниц кряду – и с интересом отметил свое увлечение столь нелегким занятием.
Я наскоро перекусил и помылся, прибрал на кухне, вернулся и начал изучать фотографии. Новый снимок растения получился даже лучше, чем прежний, и надпись на стене виднелась ясно как днем. Я виртуально последовал за стрелкой – и далеко идти не пришлось. Примерно тридцать метров спустя показалась ниша вроде дверного проема, и за ней лестница. На стене что-то было написано. Увеличив снимок, я увидел вторую стрелку, указывающую вниз под углом в сорок пять градусов. Надпись, сделанная неуклюжими заглавными буквами, гласила: «Сюда, Б.К.».
Черт. Бабочка хотела, чтобы я забрался в туннель и спустился в неизведанный подземный мир. Но я никак не мог, я не хотел неприятностей. Назовите это слабой отговоркой человека, избегающего людей приключений, но я ведь не кривил душой. Просто не представлял себя в подобной ситуации. Исключено. Вовсе незачем так рисковать, чтобы найти нечто, оставленное покойником.
Я стоял, глядя в туннель на станции «Бют-Шамон». Передо мной висела желтая табличка, воспрещавшая заходить дальше и перегораживавшая спуск по узенькой лестнице. На платформе люди ждали поезда – их было слишком много, чтобы спуститься, оставшись при этом незамеченным. И как только граффитчики это проделывают? А ведь в туннели постоянно лазают сотни людей. Почему я не могу? Я подумал, что лучше всего подождать до позднего вечера, пока не пройдет последний поезд. Тогда на платформе никого не будет, и меня не переедет поезд и не ударит током (я понадеялся, что электричество на ночь выключают). Рядом с путями хватало места, чтобы пройти. Я подумал: совсем не как в Лондоне. Если забраться в туннель лондонской подземки, идущий мимо поезд тебя расплющит. А тут, если держаться вплотную к стене, оставался еще зазор в несколько дюймов или даже в целый фут.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?