Текст книги "Дом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dom-5343.jpg)
Автор книги: Бентли Литтл
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сегодня работал Джимбо, и Сторми, попросив пива, остался у стойки, дожидаясь, когда бармен принесет его заказ. Чуть дальше у стойки стояли еще двое, увлеченные громким разговором, и Сторми помимо воли прислушался.
– Куда подевались диктаторы? – спрашивал тот, что стоял к нему ближе. – Помнишь, мы всегда называли тех лидеров стран, которые нам не нравились, «диктаторами»? Был панамский диктатор Мануэль Норьега, был ливийский диктатор Муаммар Каддафи. Мы никогда не называли их «генералами», «президентами» или какими-либо другими официальными титулами. Для нас они всегда были «диктаторами». Почему мы не говорим так теперь?
– Ты пьян, – заметил его приятель.
– Возможно. Но все же я имею право задать этот вопрос.
– Мы делаем так только тогда, когда хотим вызвать этих людей на конфронтацию, – вставил Сторми. – Мы делаем так, чтобы показать всем, что это плохие люди. Так общественное мнение готовится к войне.
– А ты кто такой? – с неприязнью посмотрел на него пьяный. – Не любишь Америку, сукин ты сын?
Его приятель положил ему руку на плечо. Сторми виновато улыбнулся.
– Простите. Я не хотел вам мешать.
– Я знаю твою мамашу, – ткнул в него пальцем пьяный. – Она дает всем направо и налево…
Джимбо принес пиво, и Сторми расплатился.
– Спасибо.
Он направился к столику в дальнем конце зала, рядом с музыкальным автоматом.
– Я с тобой говорю! – крикнул ему вслед пьяный.
– Заткнись! – попытался успокоить его приятель.
Не обращая на них внимания, Сторми хлебнул пива. День выдался удачный. Фестиваль в Таосе взял фильм парня-хопи и не только включил его в конкурсный показ, но и выделил лучшее время. В довершение ко всему «Толстушка», эротический фильм ужасов, который Сторми подобрал после того, как от него отказалась одна второстепенная фирма, только что удостоился восторженного отзыва в популярном журнале. А это означало, что объемы проката и продаж взметнутся до небес.
Порой жизнь бывает прекрасной.
Сторми взглянул на часы. Десять минут пятого. Они с Кеном договорились встретиться здесь в четверть пятого, однако Кен хронически опаздывал, и Сторми приготовился ждать до половины. Он отпил еще один глоток пива, совсем маленький, стараясь растянуть его подольше.
К его удивлению, Кен в кои-то веки пришел вовремя. Остановив Карлину, официантку, он заказал пиво и грузно плюхнулся на стул напротив друга.
– Как у тебя выдался день?
– Когда работаешь в судебно-медицинской экспертизе, каждый день похож на праздник. Я же тебе говорил, как только возникнет желание, приходи, и я устрою тебе ознакомительную экскурсию и покажу, на что это похоже.
– Нет уж, спасибо.
– Сегодня у нас была смерть от рака.
– Я так понимаю, смерть не совсем обычная?
– Смотреть на все это еще можно, но вот запах… – Кен покачал головой. – Когда вскрывают человека, который страдал раком толстой кишки, запах незабываемый.
– Все это очень аппетитно… Ты будешь заказывать закуски?
– А то как же! – усмехнулся Кен. – Печеночный паштет?
– Это просто отвратительно!
– Да ты у нас неженка!
– А ты – бесчувственный психопат, которого нисколько не трогают кровь и выпотрошенные внутренности.
– Ко всему привыкаешь, – пожал плечами Кен. – Я хочу сказать, до того как появился СПИД, мы покупали обед в «Макдоналдсе», ставили пакеты на вскрытый труп и спокойно ели. Иногда, когда к нам заглядывают гости, мы нарочно подшучиваем над ними и, скажем, начинаем перебрасываться селезенкой. Понимаешь, просто чтобы напугать. – Он рассмеялся. – Но теперь все стали осторожными. СПИД и вирусный гепатит, дружище. С этой заразой шутки плохи. Так что с тех пор в нашей работе не осталось ничего веселого.
Карлина принесла пиво Кену, и Сторми тоже попросил еще один бокал.
– Я тебе давно говорю, – продолжал Кен, – ты обязательно должен вставить это дерьмо в какой-нибудь фильм. Чтобы показать всем, что такое работа судебного патологоанатома. Зрителям это понравится.
– Я не снимаю фильмы, я только выпускаю их в прокат. И если не брать любителей «Лиц смерти», не думаю, что подобное творчество соберет большую аудиторию. В мире ненормальных далеко не так много, как ты думаешь.
– Кстати, о ненормальном. Вчера я говорил с Томом Утчакой о том, что происходит в резервации.
– А что происходит в резервации?
– Много странного и мерзкого.
Сторми подался вперед. Это уже становилось интересным.
– Ты ведь знаешь Тома, верно? Он ведь не дурак и не суеверный. – Кен понизил голос. – Том говорит, его отец вернулся в резервацию.
– Я полагал, его отец умер.
– Совершенно верно.
Растерянно заморгав, Сторми начал было что-то говорить, но закрыл рот.
– Том говорит, что видел отца у старого дома своих родителей. Кажется, сейчас этот дом пустует. Как-то раз он проезжал мимо и увидел своего отца, стоящего посреди поля. Том остановился, чтобы убедиться в том, действительно ли видит то, что видит, и отец улыбнулся ему и помахал рукой, а потом направился к нему. Том рванул с места… И он не единственный. Многие видели своих умерших родственников. Том не знает, что думать, но, по его словам, по резервации прошел слух, что потусторонний мир переполнен, там больше не осталось места для новых умерших, и кое-кто из мертвых удирает оттуда и возвращается в наш мир.
Помимо своей воли Сторми почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
– Это кто, призраки или воскресшие мертвецы?
– Мертвецы. Ожившие и воскресшие. Это не полуразложившиеся зомби – они вернулись назад, бодрые и свежие. Том говорит, его отец выглядел как в лучшие годы.
– Но ты-то не веришь в этот бред, ведь так?
– Я уже давно знаю Тома, и хоть сам я ничего такого не видел, но все же верю ему.
– Тебе ежедневно приходится возиться с мертвецами. Как ты можешь?..
– Могу что? – Кен помолчал. – Знаешь, чем больше я узнаю́, тем больше понимаю, как мало знаю. Это расхожий штамп, но когда я окончил школу, мне казалось, что я знаю всё, и когда я только начал работать на этом месте, я не поверил бы во все эти рассказы даже после того, как отец Тома заявился бы ко мне в спальню и схватил меня за яйца. Но с годами я усвоил, что нужно прислушиваться не только к зазубренным фактам из учебников. Усвоил, что нужно прислушиваться к людям и анализировать каждую конкретную ситуацию. И как бы безумно это ни казалось, я считаю такой подход оправданным. Я считаю его правильным.
Сторми хотел посмеяться над своим другом, хотел отругать его за то, что тот верит в бредовые предрассудки, однако Кен искренне верил в то, что говорил, и это смутило Сторми.
– На самом деле тут не одни только мертвецы. Судя по всему, жители этой резервации видели… оживших кукол. Своих качин[12]12
Качина – в верованиях и мифологии индейцев пуэбло дух невидимых жизненных сил.
[Закрыть], которых они мастерят для туристов. Я так понимаю, те, кто занимался этим ремеслом, теперь даже близко не подходят к своим мастерским. Они все закрылись.
– Все это тебе рассказал Том?
– О нет. Ты же его знаешь. Об отце я узнал только потому, что напрямую спросил его. До меня дошло из других источников о том, что происходят странные вещи, и я решил проверить, в чем дело.
Сторми уставился в дно своего пустого бокала. Во всем этом было что-то смутно знакомое, но он никак не мог за это ухватиться. Это было в каком-то кино? Вряд ли. Связь была более существенной, более личной, более прочной. Сторми еще не владел всеми деталями, но он уже видел в этих странных явлениях продолжение чего-то, что случилось прежде, – хотя он и не знал, о каком «чем-то» идет речь.
Он неуверенно кашлянул.
– Эти «ожившие» куклы… Они ходят? По ночам?
– В самую точку, – кивнул Кен.
Можно было бы и самому догадаться. Это совершенно логично. Чем еще могут заниматься ожившие куклы? Однако Сторми не высказывал свою догадку. Он знал наверняка. Или помнил. Сторми не мог сказать, в чем тут дело. У него перед глазами стоял образ примитивной обтрепанной куклы, медленно покачивающейся на негнущихся ногах, целеустремленно шагающей по длинному темному коридору.
По длинному темному коридору?
Сторми не хотел думать об этом, и он был очень признателен Карлине за то, что та именно в этот момент подошла к столику. Расплатившись, он оставил ей щедрые чаевые и завел разговор ни о чем, стараясь удержать ее, однако «Хоган» заполнялся людьми, закончившими работу, и официантка поспешила обслуживать новых посетителей.
Кен собирался рассказать еще что-то о резервации, описать какое-то другое сверхъестественное событие, произошедшее там, но Сторми не дал ему вымолвить ни слова и переменил тему, спросив у друга, успел ли тот просмотреть новые видеокассеты, которые он ему дал на прошлой неделе. Кен их уже просмотрел, и один фильм вызвал у него лютую ненависть, поэтому он прямо выложил Сторми, почему ненавидит этот фильм, а тот притворился, будто обиделся, сделал вид, будто защищает фильм, – однако внутри себя он облегченно вздохнул, радуясь тому, что тема резервации осталась позади.
Однако она по-прежнему была здесь, у него в сознании, и Сторми думал о ней на протяжении всего ужина, по дороге домой, и к тому времени как лег спать, забравшись в постель к уже спящей Роберте, он уже практически не сомневался в том, что у него самого когда-то была живая кукла.
Глава 5
Марк
Кристина умерла.
Марк сидел один в большой угловой кабинке заведения Дэнни в Индио, когда пришло это известие, и ему потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить его. Он держал в руке чашку с остывшим кофе, делая вид, что пьет, чтобы официантка не пришла и не спросила, нужно ли ему что-нибудь, и смотрел в окно на ржавые вагоны, застывшие на железнодорожной ветке напротив. Небо прояснилось, стало прозрачно-голубым, и перистые облака, принесенные со стороны пустыни, окрасились в нежно-розовый цвет. Первые машины, транзитные грузовики с редким вкраплением легковушек, постепенно заполняли пустынное шоссе.
И вдруг до Марка дошло.
Кристина умерла.
Он едва не выронил чашку, но все же усилием воли ему удалось заставить трясущуюся руку опустить ее на блюдце. Марк понятия не имел, как и отчего умерла Кристина, – никаких подробностей пока что не было, но он со всей определенностью прочувствовал, что ее больше нет в живых.
Он остался один.
Марк не встречался со своей сестрой уже больше десяти лет. Когда он уходил из дома, она была шестнадцатилетней девочкой с брекетами на зубах, только что покинувшей стадию гадкого утенка; та красивая женщина, которой ей предстояло стать, уже просматривалась в чертах ее лица, но все же до этого оставалось еще года два. Марку было труднее расстаться с Кристиной, чем с родителями и друзьями, и именно из-за нее он едва не остался. Все лето Марк уговаривал сестру отправиться вместе с ним, убеждал ее, что она может спастись, только если вырвет себя с корнем и со всех ног убежит из Драй-Ривер, но Кристина отвечала, что не хочет никуда бежать, ей не нужно никуда бежать, она и так счастлива.
И вот теперь она умерла.
Подсознательно Марк чувствовал, что все кончится именно этим, и ему было стыдно, что он не приложил больше усилий, чтобы спасти сестру, что не вернулся к ней, чтобы еще раз поговорить. Конечно, он писал Кристине письма, но это было далеко не одно и то же, и все его письма были о нем самом, а не о ней, о том, где он находится, что делает, куда собирается направиться дальше.
Марк не очень переживал смерть отца. Он получил эту информацию, она зарегистрировалась у него в сознании, и он вернулся к прежнему образу жизни. Вот когда ему нужно было вернуться за Кристиной. Марк думал об этом. В то время он жил в Колорадо-Спрингс, работал в сетевом магазине, и у него как раз был обеденный перерыв; он сидел на ступеньках черного входа, курил и смотрел на облака, когда пришло известие о смерти отца. Марк понимал, что ему следует ощутить скорбь, и какая-то его часть хотела ощутить скорбь, однако за это время произошло много всего, и он ощутил лишь легкое сожаление по поводу того, что они с отцом так и не установили друг с другом более тесную связь.
Докурив, Марк растоптал каблуком окурок и вернулся в магазин, дорабатывать свою смену.
Вот когда он должен был вернуться домой. Вот когда он должен был вернуться за Кристиной.
Марк думал об этом, и вечером, придя домой, он даже набрал номер родителей. Странно, что за столько лет он так и не забыл этот номер. Однако после первого же гудка Марк положил трубку и остаток вечера просидел, уставившись на телефон. В глубине души он надеялся, что Кристина сама позвонит ему, но, разумеется, это было невозможно. Даже если бы сестра что-либо почувствовала, она не знала номер его телефона.
На следующий день Марк уволился с работы, получил причитающиеся ему деньги, отправил Кристине открытку и поехал в Юту.
Кристина.
Он подвел сестру. Больше всего на свете Марк хотел заботиться о сестре, оберегать ее от того, чтобы она не оказалась в плену обстоятельств, как это произошло со всеми остальными, однако ему это не удалось. Его не оказалось рядом с Кристиной, когда та в нем нуждалась, он боялся за себя и не мог думать о ней.
И вот теперь для него лучше всего было оставаться в движении, не оглядываться назад, горевать по сестре по-своему, в глубине души, и продолжать жить своей жизнью. За все это время он ни разу не побывал дома; и теперь не было никакого смысла возвращаться. После того как его не найдут в положенный срок, имущество будет распродано с аукциона, и на том все закончится.
Однако Марк не мог на это пойти. Только не теперь. Он в долгу перед Кристиной. Ему нужно вернуться и все уладить.
И узнать, как она умерла.
Рассвет уступал место утру, и за окном уже можно было различить финиковые пальмы там, где до того виднелись неясные силуэты. Взяв чашку, Марк допил последние капли остывшего кофе. Заведение Дэнни постепенно заполнялось народом. В двух кабинках справа устроились туристы, путешествующие семьями; у стойки заказывали завтрак строители в рабочей одежде.
Марк потянулся за своим рюкзаком. В зал вошла пожилая женщина со своей племянницей или внучкой лет пятнадцати-шестнадцати. Девушка была смуглая, с длинными волосами, и почему-то она напомнила Марку Кристину. Внезапно ему захотелось расплакаться.
Оставив в пепельнице доллар за кофе и на чай, Марк поспешно покинул кабинку и вышел на улицу.
Он остановился перед входом в заведение, учащенно дыша. Сухой и теплый воздух ласкал легкие, каждый вдох словно откачивал слезы, готовые брызнуть из глаз.
Марк вдруг подумал, какой была Кристина, когда стала взрослой? И вообще, стала ли она взрослой? Ей было двадцать шесть лет, однако возраст ничего не значил. Мысленно Марк по-прежнему видел сестру такой, какой она была, когда он покинул дом, – одержимую симпатичными мальчиками, поп-музыкой и школьными сплетнями. Он помнил, как она плакала, когда он уходил из дома, и как он обещал вернуться и навестить ее, помнил прикосновение ее рук, когда она на прощание стиснула его в объятиях…
Марк заплакал.
Он сердито отер слезы, глубоко вздохнул, надел рюкзак и пошел. Как ему было хорошо известно, на его месте большинство людей захотело бы кому-нибудь высказаться, поплакать в чью-то жилетку, однако Марк был рад тому, что рядом с ним никого нет. Он считал горе сугубо личным чувством, которым не нужно ни с кем делиться. В настоящий момент Марк не хотел забивать себе голову чужими заботами: не промочит ли он своими слезами новую рубашку, не отрывает ли человека от важной встречи, не опаздывают ли из-за него на обед, не ведет ли он себя чересчур эмоционально или, наоборот, чересчур спокойно. Сейчас ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы почувствовать то, что он должен был почувствовать, без того, чтобы кто-то посторонний влиял на его чувства.
Мимо пронеслась машина, и под ноги Марку шлепнулся наполовину полный бумажный стаканчик из «Макдоналдса», забрызгав ему штанины джинсов кофе. Он успел расслышать презрительный смешок водителя.
– Козел! – в сердцах пробормотал Марк.
И все же это происшествие вернуло его в реальный мир, и он был признателен этому.
Задумавшись на мгновение, Марк быстро перешел на противоположную сторону шоссе и, повернувшись лицом к потоку машин, поднял большой палец. До сегодняшнего утра он направлялся на юг Калифорнии, намереваясь найти работу на стройке в Лос-Анджелесе, но теперь собирался сделать то, что должен был сделать еще давным-давно.
Марк принял решение вернуться домой.
«Лендровер» ехал по шоссе номер 60. Водитель молчал, а Марк продолжал мысленно мусолить то, что его сестры нет в живых. Ночевал он в пустыне неподалеку от Куартзайта, и хотя он ожидал, что проведет без сна всю ночь, глядя на звезды, он заснул практически сразу же, как только забрался в спальный мешок, и проснулся только тогда, когда над горами появился краешек солнца.
Его Силы иссякали. До тех пор пока была жива Кристина, до тех пор пока существовала эта кровная связь, Марк мог подпитываться от нее, но теперь Силы иссякали с каждым часом. Сейчас от них оставалась только слабая пульсация, но скоро не станет и ее. Марку уже приходилось пользоваться собственной памятью, полагаться на свои мысли и догадки. Для него явилось большим разочарованием обнаружить, насколько он зависит от Сил, какую значительную его часть они составляют, и вот теперь, когда они таяли, он чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо в жизни, как будто у него отняли какое-то из чувств – зрение или слух.
До сих пор он даже не отдавал себе отчет, как часто пользовался Силами.
В этом было нечто пугающее.
Вероятно, Марк не сел бы в эту машину, но он вдруг обнаружил, что не может определить, что представляет собою водитель.
Похоже, дни его путешествий на попутных машинах закончились. Однако главной потерей была Кристина. Отсутствие Сил являлось не более чем неудобством. Смерть Кристины была трагедией.
«Лендровер» ехал в Финикс. Безликие умирающие городки сменяли друг друга: пустые здания из шлакоблоков стояли так редко, что трудно было определить, где заканчивается одно поселение и начинается следующее.
За окном промелькнул заброшенный магазин. Выцветшая розовая краска на грязном стекле витрины провозглашала: «Тотальная распродажа! Полная ликвидация товара!» Перед магазином стояли на блоках машины без колес, обнажив ржавую подвеску, корпуса были помяты до неузнаваемости.
Белый крест на краю выжженной пустыни обозначал место гибели какого-то водителя. Увидев его, Марк вдруг задумался, а кто взял на себя все хлопоты по организации похорон Кристины? Интересно, Биллингс еще там? Остался ли работник после смерти обоих родителей? Или же Кристина отпустила его на все четыре стороны? Были ли у сестры подруги? Быть может, именно они обо всем позаботились.
Марк очень надеялся на то, что не опоздает. Он хотел успеть на похороны. А если похорон не будет, если власти округа или управление социального обеспечения просто погребут тело, Марк намеревался исправить это и достойно проводить сестру в последний путь.
Кристина этого заслужила.
Марк закрыл глаза, убаюканный жарой, молчанием водителя и равномерным движением «Лендровера». Он мысленно представил себе образ Кристины, такой, какой он видел ее в последний раз: шорты и маечка, светлые волосы, длинные и прямые, брекеты на зубах, сверкающие в солнечных лучах, в глазах слезы, за спиной родительский дом…
Дом.
Марк редко вспоминал о доме, старался вообще о нем не вспоминать. В детстве он смотрел по телевизору фильм «Гигант», и его тогда жутко напугало, как та вилла в готическом стиле была похожа на дом, в котором жила их семья. Как и дом из кино, их жилище стояло в полном одиночестве на плоской пустынной равнине – темный островок в бескрайнем ржаво-буром море. Два этажа и мансарда, терраса вокруг всего строения, потемневшее от времени дерево и постоянно закрытые ставнями окна, высокие фронтоны и чугунные флюгера создавали впечатление возраста, солидности, старинной авторитарной власти. Здание выглядело устрашающе, и оно неизменно пугало школьных друзей Марка, которые в ужасе таращились на него широко раскрытыми глазами, приближались к нему осторожно, с трепетом и едва скрытым страхом, – в отличие от дома из кино, к которому, несмотря на его внешний вид, относились как к чему-то совершенно обычному.
Фильм тревожил Марка. Не то чтобы это был традиционный фильм ужасов – наоборот, легкая эпическая драма с комедийными оттенками, – но зловещий образ мрачного дома вселял страх. Где-то в середине фильма внутреннее убранство дома полностью переменилось, и это было совсем неплохо. Светлые стены и современная мебель выглядели фальшивыми, искусственными, что помогло Марку отделить дом из кино от своего собственного.
А его отцу фильм очень нравился.
Марк еще в глубоком детстве чувствовал, что его родители не такие, как все. Они не поддерживали тесных контактов с обитателями соседних ранчо, живущих в городке Драй-Ривер, общаясь только с Биллингсом, работником отца, да со старинными друзьями и родственниками, изредка приезжавшими с Востока. Даже когда Марк пошел в школу и у него появились свои друзья, его не покидало ощущение, что родители этого не одобряют, что, будь их воля, они не пускали бы в дом никого постороннего, – а друзья Марка не имели ничего против этого, поскольку дом внушал им ужас. В конце концов дело кончилось тем, что Марк почти все детство провел в домах чужих людей, выдумав себе несуществующую семью, о которой он рассказывал знакомым, частенько прибегая к откровенной лжи, чтобы представить своих родителей более нормальными. Со временем его личная мифология расширилась, включив в себя Кристину.
Пожалуй, именно четко установленный уклад жизни их семьи впервые заставил Марка задуматься о том, чтобы уйти из дома. Отец каждое утро заставлял детей завтракать ровно в шесть часов, каждый вечер они ужинали также ровно в шесть, за столом все неизменно сидели на строго определенных местах, спать дети ложились ровно в девять вечера, а перед сном по часу сидели каждый в своей комнате, читая молитвы. Марк знал, что другие родители так не делают. Конечно, и другие люди читали молитвы и ели вместе, и все же они не втискивали свою жизнь в такие строгие рамки.
И они не лупили своих детей, когда те из-за какой-либо мелкой оплошности или просчета опаздывали на секунду-другую на один из ритуалов.
Как лупили Марка и его сестру их родители.
И все же это была его семья. И он ни в коем случае не должен был покидать Кристину. Он был ей нужен. Он принимал на себя удары, которые в противном случае достались бы ей. И не позволял ей смиряться с безумием родителей, по возможности сохраняя ее связь с реальным миром.
И тут произошло это.
Даже по прошествии такого времени при воспоминании об этом у Марка мурашки пробежали по коже.
Это случилось в воскресенье, во второй половине дня. В самый разгар лета. В сезон муссонов. Кристина и родители уехали в город, и Марк остался дома один. Биллингс был в курятнике, кормил цыплят. Марк не любил находиться дома один, даже несмотря на то, что он прожил здесь всю свою жизнь, и до сих пор ему успешно удавалось увиливать от этой неприятной ситуации. Он не оставался дома один с тех пор, когда в пятилетнем возрасте заблудился в лабиринте коридоров и комнат. Отец тогда обнаружил его рыдающим в темном коридоре, казалось, не имевшем конца.
Теперь Марк был старше, он уже окончил среднюю школу, но по-прежнему ощущал себя маленьким мальчиком, по-прежнему испытывал тот самый гнетущий страх, сидя у себя в комнате и сознавая, что, кроме него, в доме нет никого. Марк подумал было выйти на улицу, найти какое-нибудь занятие в сарае, в поле или в курятнике и там дождаться возвращения родителей, однако комната его была наверху, и у него не было ни малейшего желания спускаться вниз, в гостиную. До входной двери было слишком далеко, и Марк в конце концов решил, что будет лучше, если он просто останется здесь и будет ждать за закрытой дверью возвращения родителей и сестры.
У него в комнате был стереокомплекс, и Марк, включив музыку, принялся листать автомобильный журнал, стараясь не думать о беззвучной пустоте дома, однако где-то через час началась гроза, как это часто бывало летом, и электричество вырубилось. Свет, поморгав, погас, музыка угасла до замедленного низкого гула, затем вообще смолкла.
Окно комнаты выходило на дорожку и крыльцо, однако сплошные тучи почти не пропускали света. Была не ночь, но и не день, и это промежуточное состояние еще больше усилило зловещую атмосферу, царящую в доме.
Марк схватил журнал, делая вид, будто ему нисколько не страшно, будто во всем этом нет ничего необычного. Он надеялся, что Биллингс вернулся через черную дверь и занимается чем-либо на кухне или в мастерской, однако тишина в доме была полной, и Марк понял, что работник по-прежнему где-то на улице и он дома совершенно один.
В коридоре было темно. Его освещало лишь маленькое окошко с матовым стеклом в противоположном конце, над лестницей. Двери всех выходящих в него комнат были закрыты. У Марка высыпали мурашки. Он бегом пересек коридор и слетел вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Лестница выходила в другой коридор, и Марк уже выбежал в него, как вдруг заметил впереди какое-то движение.
С бешено колотящимся сердцем он застыл на месте.
В полумраке в дальнем конце коридора стояла маленькая фигура – бледное пятно на фоне темных красных и коричневых красок стен, пола и потолка.
Дочь Биллингса.
Девочка была умственно отсталой. Она не жила дома вместе с отцом, а спала на койке возле инкубатора, потому что ей нравилось находиться рядом с цыплятами. Биллингс никогда не говорил о дочери, и родители строго-настрого предупредили Марка и Кристину никогда не заводить разговор о девочке в присутствии работника. Марк уже давно ее не видел – больше того, он вообще забыл о ее существовании, и сейчас не мог вспомнить, встречал ли ее когда-либо в доме, однако это была та самая девочка. Она была старше Кристины – сколько себя помнил Марк, девочка была всегда, – но выглядела значительно младше. Десять-одиннадцать лет, максимум.
Было в ней что-то такое, от чего Марку стало не по себе.
Он стоял на месте, глядя на девочку, и гадал, как она попала в дом.
– Марк…
Ему еще ни разу не приходилось слышать, как она говорит, и при звуках ее голоса его прошиб ледяной озноб. Говорила девочка совсем не так, как разговаривают умственно отсталые. Голос у нее был чистый, мягкий, женственный. Она говорила негромко, но голос ее отчетливо разнесся по погруженному в тишину коридору, и в нем было что-то неестественное. На девочке была надета длинная рубашка, и хотя света со спины не было, Марк сразу же понял, что под рубашкой ничего нет.
Девочка поманила его к себе, подозвала движением бледной руки, и охвативший его озноб усилился. По коридору гулял холодный сквозняк, хотя кондиционер не работал и все окна в доме были закрыты. Единственными звуками были легкий шелест ткани рубашки по голым ногам и оглушительный стук крови в висках Марка.
– Марк, – повторила девочка, улыбаясь, подзывая его, и он двинулся к ней, не желая показывать свой страх, не желая признавать беспокойство.
Марк мысленно взмолился в отчаянии, призывая своих родителей поскорее вернуться, призывая Биллингса войти в дом в поисках своей дочери. Он сам не знал почему, но у него не было желания оставаться наедине с этой девочкой, и хотя всего час назад он рассмеялся бы, если б кто-нибудь предположил, что при виде умственно отсталой дочери работника его охватит дрожь, теперь ему было совсем не до смеха.
У него вспотели руки, и он вытер их о штаны, остановившись шагах в десяти от девочки. Позади нее стоял стул, стул из красного дерева в тон обшивке стен, но Марк не мог припомнить, что когда-либо видел его.
Ветер дул ему в лицо, трепал волосы. Марк попытался сделать вид, будто всё в порядке.
– Привет, – сказал он. – Где твой отец?
– Марк, – снова произнесла девочка.
Ему вдруг подумалось, что она знает одно только это слово.
Однако по ее голосу нисколько нельзя было предположить, что у нее с головой не всё в порядке, и на этот раз в нем прозвучало что-то… чувственное.
Сместившись влево, девочка переставила стул и, улыбнувшись Марку, повернулась к нему задом и медленно склонилась над сиденьем так, что рубашка задралась, открывая молочную белизну голых ягодиц.
– Трахни меня, – тихо промолвила она. – Трахни меня в задницу!
Потрясенный Марк попятился назад.
– Нет… – затряс головой он.
– Я люблю, чтобы было пожестче. Трахни меня по полной!
Тут было что-то не так, что-то в корне неправильное, уходящее гораздо глубже, чем излишне искушенная девочка со своей пугающе неестественной нимфоманией. Марк чувствовал, ощущал это – буквально осязаемое присутствие, враждебная обстановка, которая включала в себя дочь Биллингса, но не ограничивалась ею. Все то, что внушало Марку страх в этом доме, все угрозы, которые он подсознательно чувствовал, – все это сейчас было здесь, и Марк понимал, что ему нужно как можно быстрее убираться отсюда, пока не произошло ничего страшного.
Он продолжал пятиться, не отрывая взгляда от девочки.
– Я этого хочу, – настаивала та. – Хочу этого прямо сейчас!
– Нет.
– Я хочу, чтобы ты трахнул меня в задницу.
– Нет! – решительно ответил Марк.
– Твой отец это делает. – Оглянувшись, девочка улыбнулась, и ее улыбка была полна пороком, растлением, выходящим далеко за рамки просто секса, аморальной извращенностью, для которой происходящее было лишь наиболее простым и самым очевидным проявлением. – Он причиняет мне боль.
Марк бросился бежать. Развернувшись, он взмыл вверх по лестнице к себе в комнату, а у него за спиной звучал презрительный смех девочки. Тихие звуки многократно усиливались, отражаясь от стен темного коридора.
Марк осмелился покинуть свою комнату только тогда, когда родители вернулись домой и Кристина, постучав в дверь, попросила его помочь разгрузить из машины сумки с продуктами.
После всего этого Марк смог подключиться к Силам. Наверное, они были рядом все время, и он объяснял их воздействие на низком уровне тому страху и ужасу, который вселял в него дом, однако встреча с дочерью Биллингса явилась своеобразным стартером, запустившим этот мощный двигатель. На самом деле для Марка Силы были все равно что шестым чувством, и ему даже не приходилось концентрировать свое внимание, чтобы воспользоваться ими. Подобно зрению, слуху, обонянию, осязанию и вкусу, это был физический отклик на людей, места и предметы, который он ощущал, естественная частица его, обеспечивающая ввод данных, а головной мозг их принимал и обрабатывал.
Теперь Марк отчетливо чувствовал порочность дома, своих родителей, и понимал, что рано или поздно ему придется отсюда бежать. Он здесь чужой, ему здесь не место, и или он отвергнет дом, или дом отвергнет его самого.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?