Текст книги "Трагедия. Комедия (сборник)"

Песня за дверью вдруг обрывается. Шум, грохот. Крики: «Стоять, блин!» «Козлы моченые!»

Голос Коляна (отчаянно): Вован, шухер! Пыпа наехал!

Дверь резко распахивается. Входит Пыпа – в длинном пальто, шляпе, с белым шарфом через плечо. За ним два телохранителя, которые встают по бокам двери.

Клавка: Ой! (Ныряет за спину Томского).

Свет гаснет.

Маркетинговое исследование
(1901 г.)

Вован и Зизи лежат на полу. Вокруг разбросана одежда. Зизи положила голову на плечо Вовану, гладит его по груди. Граммофон играет «Не уходи, побудь со мною».

Вован пальцем подцепляет с пола фильдекосовый чулок с подвязкой, жалостливо качает головой.

Вован: Как бомжиха – в шкарпетках на ленточке. Чё тебе, Костька на колготки на набашляет?

Зизи: Что?

Вован: У вас чё тут, колготок нет?

Она качает головой.

Вован: Ну а… Типа… Бубль-гам есть?

Зизи: Что, милый?

Вован: Ну бубль-гам, в любом селе есть. (Жует, надувает щеки, шлепает губами.) Чпок!

Зизи смеется.

Зизи: Мальчишка, совсем мальчишка! Но таким я тебя и полюбила! (Хочет обнять Вована, но он резко садится.)

Вован: Так, Вовчик, стоп. Колготок нет, бубль-гама нет. (Оглядывается на валяющуюся одежду). Лифчиков тоже нет. Комбинашек нет. Ни хрена моржовича нет, полный голяк! Ё-моё! (Ерошит себе волосы, хлопает себя по щекам.)

Зизи: Что ты делаешь, Констан?

Вован: Молчок, Зинуля. Я провожу маркетинговое исследовние.

Ползает на четвереньках, подбирая драгоценности. Зизи наблюдает с радостным изумлением.

Вован: Какие мазы! Какие мазы! Слушай, Зинк, а жбанка баночная у вас есть? Ну типа там, пиво-фанта-пепси? А факсы есть?

Зизи (хихикает): Пипифакс? Есть, в ватер-клозете.

Вован: Спокуха. Только спокуха. Блин, где взять бабок на раскрутку? Зинуль, ты про попа базарила. У него в натуре сбашлять можно? Скажи ему, Костик не крысятник, не соскочит.

Зизи: У папа? Сбашлять?

Вован: Ну, налом заправиться. Башлять, деньги, врубаешься?

Зизи: А-а, деньги. У папа сбашлять, конечно, можно. Если я скажу, что нужен начальный капитал – вложить в дело, он, конечно, даст. Только папа считает, что делать инвестиции в российскую промышленность неразумно. Папа предпочитает башлять на индустрию Северо-Американских штатов. Он говорит, в империи слишком неспокойно, того и жди революции.

Вован: Хрен им, а не революция. Тут такие халявы ломятся! Отстегну сколько надо этим, из КПРФ – они тоже не лохи, сговоримся. Не пузырься, Зинок. Держись за Костяна. С ним не пропадешь!

Зизи: С тобой я ничего не пузырюсь. Обожаю тебя безумно!

Хватает Вована за шею и валит на пол.

Свет гаснет.

Честь дамы
(2001 год)
Томский, Клавка, Пыпа и два телохранителя

Пыпа: Борзеешь, Вован? Пыпу запомоить хочешь? Пыпу еще никто не помоил, а кто пробовал – долго плакал.

Томский (неприязненно): С кем имею честь?

Пыпа: Ах, ты по понтам? Зря, Вован. Твои пацаны у моих на мухе. Так что давай без геморроя.

Клавка (выскальзывая из-за Томского): Мальчики, вы тут разбирайтесь, а я пойду, ладно?

Пыпа: Стой, где стоишь, лярва! И без базара – ноги выдерну.

Томский (делает два шага вперед): Никогда еще при мне так не оскорбляли даму! За такое платят кровью! Я пришлю к вам своих секундантов. Завтра же.

Отвешивает Пыпе две пощечины.

Пыпа (пятится, держась за щеку): Ты чё беспредельничаешь? Чё кошмаришь? Кровью, блин. Мочилов завтра пришлю… Неадекватно себя ведешь, Вова.

Томский: Не нужно лишних слов. Будем стреляться или нет?

Пыпа: Из-за паршивой недвижки? Не психуй, Вован. Не первый год бортами тремся.

Томский: Как угодно. Но вам придется извиниться перед дамой.

Пыпа (быстро, обращаясь к Клавке): Не бери в падлу, цыпа. Пардон и всё такое.

Томский (поворачивается спиной): А теперь вон отсюда.

Пыпа поспешно ретируется, а за ним и телохранители.

Клавка: Круто, Вовик! Кул!

Томский немедленно подлетает к ней и начинает целовать руку, постепенно продвигаясь всё выше.

Клавка: Вон ты какой! А, пропадай всё пропадом. Была я дурой, так дурой и проживу. Зато с кайфом! Хрен с ним, с бартером. Вези, Вовчик, в твое Отрадное! А хочешь ко мне, на улицу Десятилетия Октября? Ближе ехать.

Томский (мечтательно): Десятилетие октября! Какое поэтичное, декадентское сочетание! Видно, октябрь был какой-нибудь особенно памятный?

Клавка (ласково): Эх ты, поселок городского типа. Чему тебя только в школе учили. Ничего, я сделаю из тебя человека. Будет тебе и «Сатирикон», и «Пигмалион», в одном флаконе.

Трепет Томскому чуб, потом берет за руку и решительно ведет к выходу.

Свет гаснет. Занавес.

Конец первого действия

Второе действие

Никакой туфты
(1901 год)

Кабинет Томского, в который вернулась вся мебель. У стены три огромных щита, завешенных драпировками. Через открытую дверь доносятся трели балалайки, лирически исполняющей что-нибудь из репертуара Газманова или группы «Любэ».

Входят Вован и Солодовников.

Солодовников: Почтеннейший Константин Львович, после ошеломляющего успеха ваших сушеных картофельных чистков я готов поверить во что угодно. Можете рассчитывать на неограниченный кредит.

Вован: «Чистков», блин! Чипсов! Тормозной ты какой-то, Веник.

Солодовников (сухо): Константин Львович, я, кажется, просил называть меня по имени-отчеству. Мне не по душе ваше гусарское амикошонство. Я вам не «Веник», а Вениамин Анатольевич.

Вован: Ладно те, Толяныч. Не гноись. Ну, давай, показывай постеры.

Подходят к задрапированным щитам.

Солодовников: Вот-с, как вы распорядились. Рекламные панно для новых направлений нашей коммерции.

Сдергивает драпировку с первого постера. На нем изображены хлыщ в канотье и барышня в шляпке с цветочками, любовно взирающие на булку с колбасой. Кружок колбасы весь в черных точках. Внизу слоган: «НОВОЕ ПОКОЛЕНIЕ ВЫБИРАЕТЪ МАКЪ-КОЛБАСЕРЪ!»

Вован: А это чё за крапчик? Мыша что ли нагадила?

Солодовников: Это мак. Ведь он же МАК-колбасер.

Вован (вздыхает): Ты бы еще изюму в свою «собачью радость» насовал. Ладно, схавают. Народ у вас небалованый. Дальше гони.

Солодовников открывает второй щит. На нем изображен длинноволосый, бородатый мужичонка, восседающий на царском троне. На переднем плане – стеклянный цилиндр моментальной лотереи. Слоган: ЧУДО-ЛОХМОТРОНЪ. ПОДХОДИМЪ И ВЫИГРЫВАЕМЪ!

Солодовников (горделиво): Ну как?

Вован (чешет загривок): В принципе нормально. Хоть и по-наглому. Типа «кидаем одних колхозников». Может, лучше какого-нибудь городского фраера намалевать?

Солодовников: Уверяю вас, Константин Львович, это именно то, что нужно. Рассудите сами. Сия картина говорит, что любой лохматый при помощи нашего чудо-аппарата может воссесть на трон удачи. Отсюда и название: ЛОХМО-ТРОН. Правда, были трудности с цензурой, которая усмотрела в этой аллегории неуважение к самодержавности, но барашек в бумажке поблеял и ничего-с, разрешилось.

Вован: С мусорами перетерли?

Солодовников: С околоточными? А как же-с. По двадцати пяти процентов с каждого лохмотрона. Всё цивилизованно.

Вован: Молоток, Толяныч. А тут чего? (Показывает на третий щит).

Солодовников открывает третий щит. На нем танцующая восточная красавица в чадре, шальварах, с обнаженным животом. Слоган: «ПIПЪ – ШОУ. Всего пятиалтынныi! Мы покажемъ вамъ всё!»

Солодовников: Вот с Зюлейками, Константин Львович, вышла незадача.

Вован: Чё?

Солодовников: Почти полное фиаско.

Вован: Чё? Толяныч, ты можешь по-русски?

Солодовников (трет висок, щелкает пальцами): Облом вышел с Зюлейками. Консистория ни в какую. Срам, говорят и неподобие. Две тысячи на храмы божьи пожертвовал – вот, разрешили пупки заголять, а дальше ни-ни.

Вован: Самодержавие, блин. Козлы застойные! Слышь, Толяныч, вот ты бы отстегнул пять алтын, чтоб на бабий пупешник поглазеть?

Солодовников (сглотнув): О да!

Вован (скептически): Не. Народ в таких делах лабуды не прощает. Навешают нам с тобой по хавалу, однозначно. (Вздыхает) Ладно, Веник, ты вали пока. Костян будет мозгами трясти.

Солодовников на цыпочках удаляется. Вован стоит перед постером в позе мыслителя.

Вован: Дешевые понты на хрен. (Перечеркивает слово «всё», пишет «кое-што».) Не, всё одно наваляют… О! Вот так! (Исправляет ижицу на «У». Получается: «ПУПЪ – ШОУ. Всего пятиалтынный! Мы покажемъ вамъ кое-што!») И никакой туфты.

Свет гаснет.

Всё пучком
(2001 год)

Томский и Колян. Доносятся звуки увертюры к «Пер-Гюнту» или что-нибудь в этом роде. Обстановка та же, только офисная аппаратура расставлена по местам и вместо портрета Вована висит большая икона Спаса Нерукотворного. Томский не в красном блейзере, как Вован, а в строгой черной тройке консервативного вида, с галстуком-ленточкой и белой гвоздикой в петлице.

Колян: Владим Егорыч, значит так. С Хрюкой всё пучком…

Томский: Nicolas, я уже говорил вам: «Егорычами» зовут хамов, а мое имя – Владимир Георгиевич.

Колян: Сорри, Владимир Георгиевич. Трудно так, сразу. Ломает. Я когда пацанам, в смысле господам юнкерам, объяснил, что с Нового года у нас в «Конкретике» всё будет по понтам, они сначала ржали. Прикалывали друг друга, типа: «Лорнет вам в грызло, сударь». А теперь ничего, в кайф пошло. Биксы, в смысле барышни, балдеют и бакланов, пардон, деловых партнеров, тоже пробирает. Легче отстегивать стали. Супер, шик!

Томский: Дело не в шике, Nicolas. Главное, чтобы человек имел понятие о чести и жил в соответствии с ним.

Колян: Само собой. Жить надо по понятиям, без них беспредел.

Томский: Простите, я вас перебил. Вы начали говорить о наших конкурентах. О господине Хрюке, если не ошибаюсь? Вы послали ему мой вызов?

Колян: На стрелку? Послал. Хрюка сразу в портки, экскюзе муа, в кальсоны наложил. Проблем нет, отдает – и лотки, и палатки.

Томский: Очень любезно с его стороны.

Колян: Еще бы! После того, как вы на прошлой стрелке, пардон, на дуэли, Лехе Череповецкому во лбу пять дырок нарисовали…

Томский: Да, трефого туза. Заметьте, с двадцати пяти шагов и из незнакомого пистолета.

Колян: Ага. Засадили Череповецкому пять дуль в череповец. Умора! Юнкера в лежку лежали. Щас вобще с бизнесом хорошо пошло. Все перед «Конкретикой» прогинаются.

Томский (поворачивается к иконе, истово крестится): Не оставляет Господь. Эх, Nicolas, друг мой, нет пророка в своем отечестве. Как часто современники неспособны оценить талант. В девятнадцатом, то есть я хочу сказать, в двадцатом веке, с коммерцией у меня получалось гораздо хуже, но я всегда знал, что здесь (показывает на лоб) заложена огромная потенция. Всему свое время. Юнкера на молебне были?

Колян: Ну. Кто не ходит, я рыло чищу.

Томский: Если по-отечески, то можно. Вот еще что, mon ami, я просил распорядиться насчет ложи в опере на сегодняшний вечер для меня и Клавдии Владленовны. Что нынче дают?

Колян: Этого, блин, «Севильского цирюльника».

Томский: Вы уже были? Как вам постановка?

Колян: Да, зашли с господами юнкерами, посидели. Сначала вроде ничего, вот это: «Пора по бабам, пора по бабам».

Томский (подхватывает дальше из увертюры): Наа-на-на, наа-на-на, наа-на-на, наа-на-на-на-на-на-на.

Поют хором дальше.

Колян: А потом чё-то не пошло. Есть пара-тройка хитов, остальное – фанера.

Томский: Да, мне из Россини тоже больше по вкусу «Вильгельм Телль».

Колян: Какой базар.

Томский (вздыхает): Правильнее было бы сказать: «Я с вами совершенно согласен, Владимир Георгиевич» или: «Я придерживаюсь того же мнения».

Колян (старательно): Я, Вован Георгич, придерживаюсь чисто того же мнения.

Томский страдальчески хватается за виски.

Свет гаснет.

Светлое воскресенье
(1901 год)

Та же комната с некоторыми изменениями. На письменном столе появился новый предмет: деревянный лакированный ящик, формой и размером похожий на компьютер. Посередине комнаты – пул с разноцветными шарами. Велотренажер, сделанный из старинного трипеда. Рядом – две чугунные гири. В углу – пианола, выкрашенная в красный цвет и с надписью YAMAHA.

Томский, Солодовников и Зизи. У Томского исчезли усы и пробор – теперь у него прическа с чубом и подбритым затылком, как была у Вована. Одет он в красный сюртук с золотыми пуговицами и зеленую жилетку. Сияет толстая золотая цепь от карманных часов.

Доносится перезвон пасхальных колоколов. Все поочередно христосуются.

Солодовников: Костя, душа моя, ты мне стал просто как сын. Честно, без понтов. Вот подарочек тебе к Светлому Воскресенью. Заказал самому Фаберже. Ничего, с таких-то барышей не обеднею. Вот-с, из червоного золота.

Достает из коробки огромное золотое яйцо, раскрывает его. Механизм играет мелодию «Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо».

Вован: Круто! Ну, Веник! Дай чмоку всажу.

Обнимает и целует Солодовникова.

Солодовников (целуясь с Вованом): Христос воскресе.

Вован: В натуре воскресе. Я те тоже сувенир припас. Вот, цепура. (Достает из кармана массивную золотую цепь с «гимнастом».) Спецзаказ. Тут такую хрен достанешь. (Надевает Солодовникову на шею.) Чисто архимандрит.

Солодовников вынимает платок, растроганно утирает слезы.

Вован (показывая на пианолу): Зинок, ну-ка сбацай на синтезаторе «Пасхальную».

Зизи берет аккорд.

Вован (густым голосом): Блиннн, блиннн, блиннн…

Солодовников (вставая рядом, подтягивает тенорком): По-ол-блина, по-ол-блина…

Зизи (тоненько, мелодично): Четверть блина, четверть блина…

Солодовников: Хорошо у вас, истинная идиллия. Ну пойду, не стану вам мешать. Совет да любовь. Дай Бог сему очагу, как говорится, прухи и спокухи.

Вован: Ага, давай, Веник. Завтра насчет караоке-баров обкатаем. Ну, шарманочных по-вашему. Лады?

Солодовников: Лады. Ах, голубки…

Уходит.

Зизи (наигрывает на пианоле и поет): «Он уехал прочь на ночном дилижансе…»

Вован (раздраженно): На каком, блин, дилижансе? «На ночной электричке», сколько повторять!

Зизи: Электричка – это электрическая лампочка. Как на ней уедешь?

Вован (вздыхая): Все-таки ты у меня, Зинка, на мозги не хакамада.

Зизи: Не смей меня сравнивать со своими японскими кокотками! Опять был в «Приюте гейши», распутник?

Вован: Да я чисто покушать – сашимов там, сушей.

Зизи: С чего? С ушей? Уж не лапши ли, которую ты мне вешаешь, отморозок? Ах, права maman: ты монстр, неблагодарный хам, беспредельщик! Ты зачем Николиньку научил этой глупой игре в наперстки? Мальчик обыграл пол-гимназии, и теперь тебя вызывают к попечителю! C’est incroyable! Intolėrable!

Вован (тоскливо): Ё-моё, понеслось мердė по трубам… Пропал выходной.

Стук в дверь.

Голос слуги: Константин Львович к вам господин Буревестник.

Вован: Давай его сюда! Всё, Зинка, закончила базар. Дуй отсюда. У меня с крышей заморочки.

Зизи, сердито захлопнув крышку пианолы, идет к двери, сталкивается там с Буревестником (обшарпанным господином в темных очках, с бородкой клинышком), который и не думает пропустить даму вперед. Звучит «Апассионата».

Зизи: Не дом, а хитровская ночлежка! (Выходит)

Буревестник: Томский, революции нужно еще две тысячи. Архисрочно.

Вован: Не борзейте, братва. (Подходит к столу, поворачивает компьютероподобный ящик, и становится видно, что вместо экрана в него вставлены счеты. Щелкает костяшками.) На типографию штуку отстегнул? На общак? На пацанов, что в Бутырках припухают, башлял? Эту, как ее, блин, маевку, авансировал? Не по понятиям выходит!

Буревестник: Понятия – буржуазный предрассудок. Вы хотите, чтоб поднялась мускулистая рука миллионов рабочего люда?

Вован мотает головой.

Буревестник: Ну так вносите пожертвование на партийную газету.

Вован: А нельзя оформить типа как договорчик рекламы? Щас с налом напряженка.

Буревестник: Безналом пускай у вас ревизионисты берут. И не торгуйтесь, Томский, тут вам не базар. Не то вычеркнем вас к чертовой матери из списка представителей прогрессивной буржуáзии.

Вован (быстро): Какой базар? Базара нет. Когда Костик на прессу жидился?

Достает из ящика стола пачку кредиток, передает Буревестнику. Тот считает. Одну возвращает назад.

Буревестник: Замените «катеньку», склеенная.

Вован меняет, кладя склеенную купюру на стол. Буревестник прячет пачку за пазуху. Потом цапает и склеенную.

Буревестник (жмет Вовану руку): Спасибо. Вы настоящий товарищ. До скорого.

Выходит, подпевая «Апассионате». За ним закрывается дверь, музыка стихает.

Голос слуги: Константин Львович, барыня зовут. (Доверительно). Очень гневны-с.

Вован (нервно расхаживая по комнате): На хрена мне всё это надо? Там мне башляли, а тут я башляю. Да еще эта.

Истеричный вопль Зизи: Констан! Ты заставляешь себя ждать!

Вован (орет): Щас! (Тоже громко, но уже тише). Эй, мобилу сюда!

Входят двое слуг. Первый несет телефонный аппарат, второй тянет шнур.

Вован (покрутив рычажок): Алё, цыпа, нумер 34–25… Зеркальная мастерская? Это Томский… Ага, мое благородие. Я осколки посылал. Склеили?… Глядите у меня, лепилы, чтоб тютька в тютьку было! … (Кладет трубку.) Блин, это ж сколько еще до Нового Года париться!

Свет гаснет.

Главный вопрос бытия
(2001 г.)

Томский сидит за письменным столом и играет на компьютере – не видно, в какую именно игру, но это явно какая-то стрелялка: раздаются пальба, взрывы и прочее. Он отрастил усы, как в прежней жизни, разделил волосы на прямой пробор, смазал их бриллиантином.

Томский (напевает): «Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо…» Merde! Проклятая, хамская песня! (Дальше поет то же по-французски.) «Dis-moi, dis-moi, qu’il te faut, qu’il te faut, et peut-être je te donne c’que tu veux…» (Громкий взрыв.) Йес! Получил, мизерабль? Знай наших, козлина! (В ужасе хватается за голову.) Что я говорю! Боже, что я говорю! (Вскакивает, поворачивается к зеркалу.) Констан, друг мой, ты превращаешься в хама! Нужно отвлечься…

Садится, берет пульт, включает телевизор. Экран залу не виден, доносится только звук.

Голос политика: … Будем эту дилемму решать в практическом аспекте. По задумке администрации, последние подвижки в вопросе зачистки лиц кавказской национальности однозначно отображают тот негативно окрашенный факт, что наличие прецендентов вокруг так называемого инциндента… [Можно включить фрагмент действительного выступления какого-нибудь из политических златоустов.]

Томский (страдальчески): О-о-о!

Переключает на другой канал.

Голос ведущего теле-шоу: Есть такая буква! Поаплодируем! Итак, автор поэмы «Светлана», великий русский поэт. Первая буква «Ж», окончание «вский». Наличествуют гипотезы?

Телеаудитория скандирует: «Слово! Слово! Слово!»

Робкий голос играющего: Жириновский?

Томский вздрагивает, переключает кнопку.

Бодрый голос спортивного комментатора: …Наши одиннадцать парней встали на пути «Реала» буквально двадцатью восемью панфиловцами, приняли на грудь таран испанской боевой колесницы и, перефразируя слова Кутузова, доказали: кто на нас с мячом пойдет, тот от мяча и погибнет.

Томский выключает телевизор и вздымает руки к Спасу.

Томский: Это невыносимо! (Тычет в кнопку интеркома, слабым голосом). Шери, мне опять нехорошо. Скорей…

Голос Клавки: Иду-иду, Вовик. Щас!

Вбегает Клавка.

Клавка: Что, опять от родной речи ломает?

Томский (истерично): И ты, Брут?

Клавка (раскрывает старый томик, листает): Щас, котик, потерпи. Ширнешься – полегчает. Вот: «Отбрось ночную тень, мой добрый Гамлет. Ты знаешь, всё живое умирает и переходит в вечность от земли».

Томский (блаженно): Хорошо…

Клавка: «В твоих очах душа сверкает дико; Как спящий стан на звук тревоги бранной, встают власы на голове твоей!»

Томский: Хорошо…

Клавка: «Мутится разум, мысли цепенеют и как бы меркнет денное светило, не в силах…»

Томский (вздрагивает): «Как бы»?! «Как бы меркнет?!» Всё, довольно! Оставь меня!

Клавка (захлопывает книгу): Вовчик, ты меня достал своими заморочками! Я с ним, как мать Тереза, нянькаюсь, а он выёживается: Клавка сюда, Клавка туда! Тоже Фигару нашел! Если псих – лечиться надо!

Томский (затыкает уши): А-а-а-а!

Клавка в сердцах выбегает, хлопая дверью.

Томский (бросается к Спасу, молитвенно воздевает руки): Господи! Нет больше моих сил! Я думал – привыкну, но чем дальше, тем невыносимей! Защити, спаси, как уже спас однажды!

Голос Коляна из интеркома: Владим Георгич, Клавки на месте нету, дёрнула куда-то, а вас тут этот дожидается, из комиссии «Говорим чисто по-русски».

Томский (бросается к столу, в интерком): Не «Говорим чисто по-русски», а «Говорим по-русски чисто»! Просите! Немедленно!

Входит Птеродактор. Томский кидается ему навстречу.

Томский: О, как вы вовремя! Будто небо услышало мою молитву!

Птеродактор: Вот, Владимир Георгиевич, пришел поблагодарить за помощь в обустройстве. Тесновато, конечно, но, если б не ваше великодушие, редакция вовсе осталась бы на улице.

Томский: Помилуйте, какие могут быть счеты между благородными людьми. Вы всегда желанный гость в этих стенах. Встречи с вами – единственная моя отрада. Душевно, душевно рад вас видеть.

Птеродактор: Ах, как чудесно вы говорите! Это просто музыка! Такого чистого, правильного русского языка теперь не услышишь. Вы оказываете нам поистине неоценимую помощь своими консультациями. Вот, опять накопились вопросы по «Новому глоссарию живого великорусского языка».

Томский: «Накопились вопросы» – фи.

Птеродактор (густо краснея): Ах простите, Бога ради простите! Проклятый советский канцелярит! (Пишет в блокноте). М-да. Так вот, как бы вы все-таки сказали: «твóрог» или «творóг»? Мнение редколлегии разделилось поровну.

Томский: Я, знаете ли, вообще не стал бы употреблять это слово. Оно обозначает плебейское кушанье, предназначенное для хамов. Моя жена… м-м-м… прежняя… когда была в положении, и ей очень захотелось этого молочного продукта, называла его cottage cheese или farm pudding. По-русски лучше не скажешь.

Птеродактор (записывает): Очень, очень интересно. А на чьей вы стороне в дискуссии о легитимности выражения «извиняюсь»? Мне кажется, говорить «извиняюсь, я наступил вам на ногу» – чудовищный вульгаризм.

Томский: Напротив. Это весьма аристократическое выражение. Поэтому оно допустимо лишь при обращении к нижестоящему. «Извиняюсь, братец, я наступил тебе на ногу». С одной стороны, учтиво, с другой – дает понять, что вы в извинении хама не нуждаетесь, а извиняете себя за оплошность сами.

Птеродактор: Блестяще! (Записывает). Скажите, Владимир Георгиевич, я все хочу вас спросить, да не решаюсь… После Нового Года с вами произошла столь разительная перемена, настоящее волшебство.

Томский (смущенно): В самом деле?

Птеродактор: А может быть, и в самом деле не обошлось без волшебства? (Показывает на зеркало). Уж не прислушались ли вы к моим словам о зеркале графа Сен-Жермена? (Проницательно прищуривается) Скажем, на шестом ударе новогодних часов пожелали самоусовершенствоваться, повысить свой культурный уровень? Не нужно стесняться, это весьма похвальное намере…

Томский (меняясь в лице и оглядываясь на зеркало): Что? Что-о?! Зеркало?!

Птеродактор (пугается): Простите, извините! Я, кажется, вас…

Томский (страшным голосом): Сен-Жермен? Шестой удар? Ах, вот оно что!

Птеродактор пятится к двери и исчезает.

Томский (глядя на Спаса): Так Ты есть или Тебя нет?