Текст книги "Трагедия. Комедия (сборник)"

(Свет горит на всей сцене. Действие в обеих ее половинах происходит одновременно.)

Комната слева:

Канун 1902 года. На часах без пяти двенадцать. Вован стоит перед зеркалом и заботливо дышит на него, протирает бархоточкой. На столе саквояж, бутылка шампанского и бокал. Вован открывает саквояж, проверяет, всё ли на месте. Достает оттуда несколько золотых часов на цепочке, какую-то шкатулку, напоследок – золотое яйцо Фаберже. Поднимает со стола некую картину – большущую, в золотой раме, любовно рассматривает. Картина повернута к залу задником. Вован открывает бутылку, наливает вино в бокал. Пытается пристроиться так, чтобы держать в руках и бокал, и саквояж, и картину. Это нелегко.

Когда часы начинают бить, Вован готов.

Комната справа:

На электронных часах 23:55. Томский присел на дорожку. У него тоже трофеи – сумка «Adidas». Константин Львович достает оттуда плеер с наушниками, графитовую теннисную ракетку, кроссовки, блок сигарет, блок жевательной резинки. Хватает со стола шариковые ручки, бросает туда же. Оглядывает комнату (она всё такая же, только икона исчезла – вместо нее новорусский портрет Сен-Жермена: в парике и камзоле, только лицом смахивает на Вована, с золотыми перстнями на растопыренных пальцах). Томский задумчиво смотрит на телевизор – брать, не брать. Брезгливо плюет. Наливает в бокал шампанского.

Когда часы начинают пищать, вешает на плечо сумку, подхватывает со стола монитор с клавиатурой. Ему тоже нелегко все это удерживать.

Перед шестым ударом оба, стоя друг напротив друга, хором кричат:

Вован: Хочу попасть на сто лет вперед, только вот с этим! (поднимает саквояж).

Томский: Хочу попасть на сто лет назад, только вот с этим! (поднимает монитор).

Чокаются бокалами, на шестом ударе.

Хрустальный звон. Свет гаснет. Почти сразу же вспыхивает мерцающее сияние и повторяется Театр Теней.

Вован и Томский лезут навстречу друг другу, толкаясь и пыхтя. Происходит заминка: матепиальные предметы (картина, монитор, сумки) будто рвутся из рук.

Вован: Куда? Не пущу! Легче, Костян, мишек порвешь!

Томский: Нет, ты мой! Сударь, вы зацепились за монитор!

Потом полная темнота. Звук тикающих часов.

Наконец, свет зажигается в правой половине сцены, в левой же по-прежнему темно.

За время затемнения на стене вовановского кабинета появились большие плакаты: реклама «Новое поколение выбирает Пепси», реклама сигарет «Ночь твоя добавь огня», портрет президента Путина, афиша с Киркоровым.

Играет вкрадчивая китайская музыка. В окне вместо сталинского небоскреба – подсвеченная многоярусная пагода.

У двери в кресле сидит Хранитель Музея, но он неподвижен и внимание зала к себе не привлекает.

Вован (тот актер, который играл Вована первоначально) стоит спиной к зеркалу. У него подмышкой монитор с клавиатурой, через плечо сумка «Адидас».

Вован: Полный облом! Ни шиша хреновича не надыбал. Эх, картину жальчей всего! Полста империалов отвалил! Думал, на даче повешу. (Замечает Хранителя Музея. Тот в черной шапочке и черном же шелковом халате до пола, с длинной и узкой седой бородой). Дед, ты чё здесь? Ночным сторожем, что ли? А пацаны где? Я – Вован. Слыхал про такого?

Хранитель встает и молча кланяется. Когда он говорит, то рта не раскрывает, лишь слегка кивает головой. Голос – мягкий, неспешный – доносится сверху, из динамика.

Хранитель: Здравствуй, почтенный старец Во-Вань. Я ждал тебя.

Вован: За «старца» ответишь. Мочалку оторву! Мне токо-токо тридцатник стукнул!

Хранитель: Тебе не тридцать лет, а сто тридцать, ведь если считать по старому, западному летоисчислению, ты попал в 2102 год.

Вован: Ё-моё! Я чё, на сто лет дальше просвистел?

Хранитель: Да, ты попал на один век вперед – как и просил. Ты пожелал перенести в будущее материальные предметы (показывает на монитор). Но они тяжелее души и утянули тебя за собой, на сто лет вперед. Беда людей западного мира в том и заключалась, что они слишком крепко держались за материальное.

Вован: Ну я козел! Надо было сказать: «Хочу попасть в своё время!» Теперь мотай тут у вас двенадцать месяцев до Нового Года! (Оглядывается по сторонам). Слышь, дед, а чё тут у вас? Какая власть-то? Ты воще кто, китаец?

Хранитель: На Земле теперь живут сплошь одни китайцы, подданные великой державы СПП.

Вован: Эспепе?

Хранитель: Да, Соединенные Провинции Поднебесной. Повсюду мир и покой. Никто не воюет. Нет голодных и нет сытых. Нет оборванных и нет нарядных. Все трудятся в поте лица, сочиняют стихи в честь времен года и почитают стариков. Будут почитать и тебя, старец Во-Вань.

Вован: Но я же, блин, не китаец!

Хранитель: Теперь все люди – китайцы, каков бы ни был их цвет кожи и разрез глаз. Поверь мне, почтенный Во-Вань, когда пройдет год, ты не захочешь возвращаться в свое нецивилизованное время. Что ты принес мне? Окуляр от старинного компьютера? Превосходно! А что в суме?

Вован: Хрен его знает, не я укладывал. (Достает бижутерию, плейер и прочее). Ну Костька, дурила позорный, нарыл цацок!

Хранитель: Спасибо тебе, почтенный Во-Вань! Твое имя будет высечено на нефритовой табличке! Ты принес столько бесценных экспонатов для этого зала!

Вован: Какого, блин, зала?

Хранитель: Прости и не сердись. Я не успел тебе представиться. Меня зовут старец Те Гуанцзы, я Хранитель Музея Древностей. В этом зале собраны артефакты столетней давности из страны Эр-Фэ. Я прочел в волшебной книге, написанной триста лет назад моим мудрым собратом Сэн-Жэнем, что сегодня, в первый день нового года, сюда прибудешь ты, почтенный старец Во-Вань, гость из прошлого.

Вован: Да откуда ему было знать, твоему братану, чё будет через триста лет?

Хранитель: Он мудр, а мудрым известно не только прошлое, но и будущее. Ты устал после долгой дороги, тебе нужно поспать. А утром я научу тебя говорить по-китайски, это очень просто.

Делает рукой волнообразные пассы. Вован покачивается в такт этим движениям. Свет медленно гаснет. Занавес столь же медленно задвигается справа до середины сцены. Снова звучит китайская музыка. В нее начинается вплетаться клавесин – сначала незаметно, потом заглушая, и, наконец, звучит уже только он один.

За время затемнения интерьер комнаты изменился, остались только портрет на стене, зеркало и напольные часы. Вместо стола 19 века – стол рококо на золоченых ножках. Соответственно изменились и кресла. В одном из них, точь-в-точь в такой же позе, как ранее Те Гуанцзы, сидит человек в парике – вылитый Неизвестный с портрета. Но в то же время это всё тот же старец Те Гуанцзы – зритель должен это сразу понять (м.б., несмотря на камзол и букли, останется китайская бороденка). Однако за время, пока задвигалась правая половина занавеса, актер должен успеть сбросить китайский халат, снять шапочку, надеть парик и переместиться на левую половину.

Томский (он держит в руках холст, по-прежнему повернутый к залу задником, и саквояж Вована): Слава Богу! (Оглядывается по сторонам). Зизи сменила убранство? Мило! Я всегда любил мебель «Луи-Сез». (Замечает сидящего.) Сударь? Кто вы и почему так странно одеты? (Смотрит на «Портрет неизвестного», снова на человека в парике.) Не может быть! Вы – граф Сен-Жермен?! Monsieur le Comte!

Человек в парике: Говорите по-русски, Константин Львович. Я предпочитаю изъясняться на языке той страны, в которой нахожусь в данное время.

Томский: Но… как вы очутились здесь, у меня? О, какая честь принимать такого гостя!

Человек в парике: Я гощу вовсе не у вас, а у вашей прапрабабки графини Анны Федотовны, моей давней приятельницы.

Томский: Вы шутите. Анна Федотовна скончалась в 1833 году!

Человек в парике: А сейчас первое января 1802 года. Вы высказали пожелание попасть на сто лет назад – и попали. Ровно на сто лет раньше вашего истинного времени. Маленькая оплошность, едва заметная в масштабах вечности. Но, с другой стороны, ежели бы не она, я не имел бы удовольствия с вами встретиться. (Учтиво кланяется).

Томский (растерянно): Простите, граф, что говорю о неприятном, но, даже если сейчас и в самом деле 1802 год, ваше пристутствие здесь невозможно. Если мне не изменяет память, вы умерли в 1784 году, то есть тому восемнадцать лет.

Человек в парике (доставая из кармана табакерку и нюхая табак): Что значит «умер»? Просто устал от жадного внимания толпы. Теперь путешествую инкогнито, приватным образом. Навещаю старых друзей. Вот к Анне Федотовне заглянул – поболтать о версальских временах. И заодно уж посмотреть на вас, человека из будущего. Про ваш сегодняшний визит я прочитал в старинном китайском трактате, автор которого – мудрейший Те Гуанцзы, тот самый, что открыл тайну бессмертия. Ап-чхи!

Томский (растерянно): Доброго здоровья. Но… но что же мне теперь делать? Моему дедушке, генералу от инфантерии Павлу Аполлоновичу, всего три года! Как мне с ним держаться? Нам обоим будет неловко.

Человек в парике (встает, подходит к Томскому): Не позволите ли взглянуть на ваш багаж? Это предметы из будущего?

Томский (озадаченно): Понятия не имею. Вероятно. (Ставит картину к стене, достает из саквояжа предметы и передает их Сен-Жермену.)

Человек в парике (раскрывает яйцо, слушает музыку): Кажется, это из Глюка? Прелестная безделушка. (Кладет яйцо на стол. Мельком заглядывает в шкатулку.) Бриллианты? Ну, это неинтересно.

Томский: Драгоценности Зизи! Проходимец! (Оглядывается на зеркало и грозит кулаком невидимому Вовану.)

Человек в парике (вынимая часы на цепочке): Какая безвкусица. (Откладывает.) Вы позволите? (Берет картину, рассматривает ее, держа задником к залу.) О, боги Шумера! Какие смелые мазки! Сколько мощи! Какой необычный сюжет! А этот магический свет! Если б показать сей шедевр нынешним живописцам, в искусстве свершился бы настоящий переворот! Но нет, мы никому не покажем эту жемчужину! Она должна украсить мою коллекцию! Продайте мне ее, любезный Константин Львович! Я дам любую цену! Кто этот гений? Как его имя?

Томский берет картину, поворачивает ее к зрителю. Это «Утро в сосновом лесу» Шишкина (разумеется, в уменьшенном виде.)

Томский (равнодушно): Этот, как его, из передвижников. Запамятовал. Они нынче не в моде. Но продать, увы, не могу. Картина не моя.

Человек в парике (берет его под руку, вкрадчиво): Ну так обменяйте на что-нибудь! Хотите… Хотите, открою вам рецепт Философского Камня? Вы сможете сами добывать Магистериум, превращая свинец в чистейшее золото!

Томский: Граф, человек чести не может отдавать то, что ему не принадлежит – даже за всё золото мира.

Человек в парике (он всё не может налюбоваться картиной): Ну хорошо. Так и быть! Хотите, я поделюсь с вами тайной вечной жизни, драгоценным наследием великого Те Гуанцзы? Вы спокойно доживете до вашего 1902 года, а потом до 2002-го, до 2102-го, хоть до 3002-го! Вы станете бессмертны!

Томский: Бр-р-р! Я не хочу превращаться в высохшего, беззубого Мафусаила. Разве это жизнь!

Человек в парике: Ну так хотите, я подарю вам эликсир вечной молодости? Взгляните на меня. Мне три тысячи семьсот сорок два года. Разве я плохо выгляжу?

Томский (вздыхает): Соблазнительно. Весьма. Но что мне за прок от вечной молодости, если я не смогу чувствовать себя порядочным человеком.

Человек в парике (язвительно): А растратить деньги из кассы «Доброго Самарянина» – это как, порядочно?

Томский: Так то из-за роковой страсти! Во имя любви! Это совсем другое дело!

Человек в парике: А если я открою вам секрет любовного успеха? Научу вас, как ловить в сети самое любовь? Ни одна женщина не сможет вам сказать «нет»!

Томский: Ни одна? В самом деле? Даже Элеонора Дузе? Даже Матильда Кшесинская? Даже божественная Лопаткина?

Человек в парике: Ни одна. Клянусь Изидой. Вам будет достаточно произнести магическую формулу, и любовь забьется в ваших силках пойманной пташкой.

Томский: Искуситель! Что ж, забирайте этот медвежатник! (Отдает картину.) Говорите ваше заклинание!

Человек в парике (жадно гладя раму): Моя, моя! Слушайте же. Если вы хотите, чтобы вас безумно, до самозабвения полюбила женщина… Впрочем, то же относится и к мужчинам – в женских устах формула имеет точно такую же силу… Так вот, если вы хотите вызвать в ком-то страстную любовь, достаточно произнести следующие слова. (Он оглядывается на зал.) Вы уверены, что нас никто не подслушает? У вашей прапрабабки столько дворни.

Томский: Да, у нее было пять тысяч душ крепостных. Но мы здесь совершенно одни. Говорите же скорей!

Человек в парике (быстро подбегает к двери, распахивает ее): Никого. Ну хорошо. Слушайте и запоминайте слово в слово, повторять я не стану. (Снова оглядывается на зал.) Нет, знаете, так мне все-таки будет спокойнее. Минуту.

Берет за край занавеса и закрывает его.

Звучит глубокий, оперный голос, который без музыкального вступления поет – сначала тихо, потом громче:

 
У любви, как у пташки крылья,
Ее нельзя никак поймать…
 

– И т. д. до тех пор, пока зрители не сообразят, что спектакль окончен.