Читать книгу "Комдив. От Синявинских высот до Эльбы"

Благоприятнее развивались действия на правом фланге. Используя захваченный первой ротой плацдарм, 1-й батальон 1067-го стрелкового полка к 3.30 переправился на правый берег и, сбивая мелкие группы противника, быстро продвигался в направлении Скривери. К 13 часам подразделения полка подошли к городу и завязали бой за его юго-восточную окраину.

Во второй половине дня к городу с северо-востока подошли части 2-го Прибалтийского фронта. До наступления темноты совместными усилиями с трех сторон Скривери был полностью очищен от противника.

За успешные действия дивизии было присвоено наименование «Двинская», и она была награждена орденом Суворова II степени.

Описание действий наглядно подтверждает тот факт, что инициатива и внезапность, постоянное стремление побеждать врага при всяком удобном случае способствуют достижению победы даже малыми силами над превосходящим противником. Это остается актуальным и для современного боя.

Весьма важным моментом является постоянная готовность подразделений к переходу от одного вида боевых действий к другому. Не будь этого, вряд ли части дивизии, разбросанные на широком фронте, смогли бы за несколько часов сосредоточиться и подготовиться к ночной атаке. Характерным в действиях подразделений было четкое и непрерывное взаимодействие пехоты и артиллерии, умелое использование штатных огневых средств.

Через день-два после того, как дивизия по приказу командира корпуса генерала Городинского форсировала на самодельных подручных средствах Западную Двину, атаковала противника и освободила совместно с частями 2-го Прибалтийского фронта город Скривери, на командный пункт дивизии приехали два полковника из штаба фронта. Они представились и сообщили о цели своего визита. Представитель Ставки Верховного Главнокомандующего, очевидно маршал Василевский, приказал им расследовать, на каком основании 311-я дивизия форсировала Западную Двину и вторглась в полосу наступления 2-го Прибалтийского фронта. Дело в том, что Западная Двина являлась разграничительной линией между войсками двух фронтов: правее реки – 2-й Прибалтийский фронт Еременко, а левее – 1-й Прибалтийский фронт Баграмяна. Мне думается, генерал армии Еременко пожаловался на нашу дивизию, что мы нарушили установленные границы фронтов и что это нарушение могло привести к столкновению наших частей. Это действительно могло бы иметь место, если бы не помог случай опознать друг друга во время боя в Скривери. Я сказал представителям штаба фронта, что выполнял приказ командира корпуса генерала Городинского, которого и надо об этом спрашивать. Сам же Городинский, как мне казалось, вряд ли бы решился на такое дело без приказа сверху. После беседы со мной и начальником штаба дивизии полковники, вполне удовлетворенные нашими объяснениями, уехали в штаб армии.

До сегодняшнего дня я так и не знаю, кто проявил такую, прямо скажем, сомнительную инициативу. Тот бой, с форсированием широкой и глубокой реки без табельных переправочных средств, был одним из самых сложных боев по организации и выполнению поставленной перед нами задачи.

Не успев отдохнуть после форсирования и обратной переправы на левый берег реки, дивизия 25 сентября в срочном порядке перебрасывается в район восточнее г. Вецмуйжа. Противник, который отходил в направлении города Огре, занял промежуточный рубеж обороны, оказывая сильное сопротивление наступающим частям нашего корпуса. В течение 26 и 27 сентября дивизия вела напряженные бои с крупными отрядами прикрытия. В результате этих боев были освобождены три населенных пункта.

В начале октября в районе Акмене, с рубежа Швентупе – Погерви дивизия стремительным ударом прорвала оборону противника и за день боя освободила десять населенных пунктов, а к исходу дня вышла на шоссе Рудавсе – Круспяй. К 8 октября дивизия с боями вышла к рубежу реки Добикиня.

Этот день запомнился мне навсегда огромными для меня потерями. Убит был мой ординарец, замечательный парень, на редкость честный, порядочный человек Николай Ворожцов, с которым с марта 1943 года бок о бок прошли мы трудный боевой путь. В этот же день я потерял еще одного прекрасного человека – моего постоянного шофера Николая Козырева. Уже прошло больше двадцати лет, а они, как живые, всегда рядом со мной в моей памяти. Оба Николая, два друга, были из Вятки.

Ворожцов взял на себя всю заботу обо мне. Подворотнички к гимнастерке, носовые платки и полотенца были у меня всегда свежими, обувь и портянки – сухими и чистыми, чай и табак не переводились. Все, что предназначалось для меня и принадлежало мне, содержалось в лучшем виде. Каждый носовой платок, воротничок, мыло, помазок, бритва и все, чем я пользовался, было завернуто по отдельности в бумагу и сложено в моем походном чемоданчике так аккуратно, как смогла бы сделать не каждая женщина. Николай всегда должен был знать, где я нахожусь, чем занят и не грозит ли мне опасность. Он буквально оберегал меня от всяких неудобств и неприятностей.

В Вятской области у него осталась сестра. Он часто о ней думал, беспокоился, переживал. Меня удивляло, откуда у этого простого парня такая тонкая, чуткая душа, заботливое, внимательное отношение к людям и такое редкое умение все делать всерьез.

Я, как только мог, старался оберегать его от опасности, лишний раз не брал на передовую, где бывать приходилось часто.

Когда дивизия вышла на рубеж реки Добикиня, сидя в избе, я услышал автоматную стрельбу в низине в лесу и вышел посмотреть, откуда стреляли немцы. С дороги ничего не было видно, и я спустился метров на 50 вниз к реке, встал за деревом и начал наблюдать за стреляющими. Николая Ворожцова, когда я вышел, в хате не было, когда же он появился, то немедленно спросил, где комдив. Ему сказали, что пошел посмотреть, где стреляют. Николай немедленно бросился за мной.

– Зачем вы сюда вышли, ведь здесь немцы? – едва успел он сказать, как схватился за живот и упал на землю, корчась от боли. Я крикнул солдат, они внесли Николая в дом, быстро послали за фельдшером и за моим шофером Николаем Козыревым, чтобы срочно везти раненого в ближайший госпиталь. Козыреву я приказал не возвращаться, пока Ворожцову не сделают операцию.

Весь день мой ординарец не выходил у меня из головы. Мысли о нем покидали меня только в самые напряженные моменты боя. Я с нетерпением ожидал возвращения Козырева из госпиталя с вестью о состоянии Николая.

В середине следующего дня явился фельдшер, который сопровождал Ворожцова в госпиталь. Он обрушил на меня сразу два трагических известия: Николай Ворожцов умер на операционном столе, а Козырев, возвращаясь с фельдшером на машине, подорвался на мине. Весь капот машины был разворочен, Козыреву, сидевшему за рулем, оторвало обе ноги, он погиб. Фельдшер рассказал, что Николай Козырев торопился назад и решил поехать по ближней дороге, которая, как оказалось, еще не была разминирована.

– Как же вам удалось уцелеть, если весь передок машины разворочен? – спросил я у фельдшера.

– Я сидел на заднем сиденье, – ответил он.

Вот так за одни сутки я потерял двух верных и преданных друзей, с которыми была связана вся моя боевая жизнь. Осознание того, что я их больше никогда не увижу, было невыносимо. Только напряженные бои, которые мы вели в то время, отвлекали от тяжких мыслей и заполняли гулкую пустоту в душе.

25 октября наша дивизия вышла в район мызы Вайнсодэ в составе 60-го стрелкового корпуса и находилась во втором его эшелоне. 4-я ударная армия готовилась к прорыву обороны противника, и нам было приказано поддержать своей артиллерией действия одной из дивизий 60-го корпуса. Для этой цели командующий нашей артиллерией полковник Николай Петрович Кляпин выехал в район местечка Бата, чтобы организовать поддержку огнем 311-й дивизии первый боевой эшелон корпуса.

Однако, чтобы сорвать подготовку наших частей к прорыву своей обороны, немцы неожиданно предприняли атаку с танками. Кляпин со своими офицерами в это время находился на наблюдательном пункте командующего артиллерией первого эшелона полковника Мажарова. Один из снарядов разорвался как раз в том месте, где находились Кляпин, Мажаров и другие офицеры-артиллеристы. Кляпина ранило осколком снаряда в ногу, раздробило кость и одновременно ранило в бок. Его хотели немедленно везти в ближайший госпиталь, но он воспротивился этому, сказав, что сначала должен доложить командиру дивизии о происшедшем. Мне позвонили по телефону и сообщили, что тяжело раненный Кляпин отправлен на грузовой машине на КП дивизии по его личному требованию.

Вскоре машина прибыла. Кляпин лежал в кузове и курил. Меня удивило, что тяжело раненный еще и курит. Он доложил, что просит разрешения убыть в госпиталь. Что я ему ответил, не помню, но пообещал, что буду в госпитале, и срочно отправил машину.

Через несколько суток я навестил Николая Петровича. У него в палате дежурила жена, Лидия Алексеевна, которая с маленьким сыном была рядом с ним всю войну. Ногу ампутировали. Состояние тяжелое. Я еще раз навестил его до перевода в московский госпиталь, где он пролежал около года.

После Николая Петровича Кляпина до самого конца войны у нас в дивизии не было даже отдаленно на него похожего по знанию дела и работоспособности командующего артиллерией. Это была очень большая потеря для дивизии.

Здесь же, в Латвии, мы узнали, что дивизия наша награждена орденом Суворова II степени за бои в Латвии, за освобождение Двинска и Яунелгавы.

30 октября дивизия взяла много пленных 17-го пехотного полка 31-й пехотной дивизии. До последних дней ноября мы вели бои с окруженными и прижатыми к морю тридцатью дивизиями противника. Очень хорошо показал себя 2-й стрелковый батальон 1071-го стрелкового полка под командованием капитана Семирадского. Бойцы батальона стойко отбивали контратаки озверевшего противника, а затем сами переходили в наступление. Ими был освобожден ряд населенных пунктов.

Группа бойцов учебной роты лейтенанта Ивана Копия смело прошла в тыл в районе Алкишикяй, дезорганизовала его оборону и участвовала в очищении его от остатков немецких подразделений, а лейтенант Помазкин с четырьмя бойцами разгромил группу гитлеровцев из 18 человек и захватил орудие.

В этих последних боях в Латвии отличились бойцы 1067-го стрелкового полка – сержант Сапронов, рядовые Хомяков и разведчик Зайцев, младший сержант 1071-го стрелкового полка Киргизбаев и многие другие.

30 ноября дивизия получила приказ отвести свои части в ближайший тыл, а с наступлением темноты вывести их в район Вяйноде. За месяц до этого постановлением СНК мне было присвоено звание генерал-майора.

1 декабря дивизия вошла в состав 89-го стрелкового корпуса 61-й армии генерала М.А. Сиязова, замечательного человека и командира, и маршем направилась в район железнодорожной станции Леплавки (Литва). Прибыли мы туда к исходу дня 4 декабря 1944 года.

Подводя итоги боевых действий в Латвии, нужно сказать, что дивизия, пройдя с боями до 200 км, освободила второй по величине город Латвии Двинск (Даугавпилс) и ряд других городов, сотни населенных пунктов, больших и малых, нанесла значительные потери шести пехотным дивизиям и полностью уничтожила 343 охранных батальона.

До сих пор не забыть тяжелейший путь до железнодорожной станции Леплавки. Непрекращающиеся дожди и постоянное движение войск превратили дороги в месиво, сплошную кашу. Дорога, по которой должна была следовать маршем наша дивизия, оказалась непроходимой как для автомобильного, так и для гужевого транспорта. Я вынужден был свернуть и вести дивизию по маршруту 80-го ск. Здесь дорога тоже была не из легких, но двигаться все же было можно.

Прибыв на станцию, мы начали погрузку. В первый эшелон грузился 1069-й стрелковый полк подполковника Заки Хабибуллина. Всего дивизия грузилась в шесть эшелонов.

17 декабря наш пятый эшелон прибыл на станцию Минск-Мазолевский (Польша). Дивизия сосредоточилась в районе Паривал – Слуп – Гарволин.

В составе 83-го стрелкового корпуса 61-й армии генерал-полковника П.А. Белова наша 311-я стрелковая дивизия вошла в состав 1-го Белорусского фронта, которым командовал Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков.

По дороге в Польшу

Ехали мы в эшелоне быстро, с очень редкими и недолгими остановками. Первые сутки все спали почти беспробудным сном: восстанавливали силы после тяжелых боев с окруженной группировкой противника в Прибалтике. Фашисты дрались, как дикие звери, понимая, что их конец близок.

Мы не знали и даже не догадывались, куда нас везут, на какой фронт.

Под мерный стук колес в голове проносились эпизоды недавнего прошлого, бои. Вспоминались погибшие товарищи. Было ощущение, что и раненых боевых друзей, выбывших из дивизии, больше не увидим, что везут нас далеко. Грели, однако, мысли о том, что дивизия хорошо дралась с врагом в Прибалтике, на 2-м и 1-м Прибалтийских фронтах, что помогла прижать к морю и окружить 30-тысячную группировку немецких войск.

Многое проносилось в памяти, о многом думалось. Думал о дорогих мне людях, жене и дочурке, которая в этом году заканчивала с отличием школу, и так нестерпимо захотелось их увидеть...

Вспомнил начало войны, трудности первых боев. Как выросла наша армия во всех отношениях, как хорошо мы научились воевать. Вспомнился первый наступательный бой в Любанской операции. Какими огромными были потери, но мы били врага и заставляли его отступать.

На фронт я отпросился у командующего Сибирским военным округом генерала Медведева. Мне тогда казалось, что я, кадровый командир Красной Армии, вполне готов воевать с фашистами. Но в первом же бою под Любанью, командуя отдельной стрелковой бригадой сибиряков, я понял, что мои представления об Отечественной войне очень далеки от реальности. Мы столкнулись с вооруженным до зубов противником, хорошо обеспеченным всеми видами боеприпасов, самолетами, танками. Немецкие войска уже имели достаточную боевую практику и веру в собственное превосходство. С наглостью победителей воевали они у стен Ленинграда. Мы же, оснащенные много слабее фашистов, имели в основном винтовки и только ничтожное количество автоматов, остро нуждались и в артиллерийских снарядах. И все же мы заставили их отступить, сбили спесь, погнав со своей земли.

Какими невероятно тяжелыми были Синявинские бои 1942 года, когда в 8-й армии Старикова не сумели использовать артиллерию, в то время как наш 4-й гвардейский корпус захлебывался в крови. А жестокие, кровавые бои под Мгой под тем же командованием 8-й армии генерала Старикова! Я был счастлив, что навсегда ухожу от тех, кто бои организовывал в кабинетах.

Кириши... Наша внезапная атака без артподготовки. Наш первый успех, где мы продвинулись на 25 км. С огромной благодарностью вспоминаю командующего 54-й армией генерала Рогинского, славного человека и замечательного командующего. Он помогал нам во всем.

Вспоминаю Уторгош. Здесь мы уже другие. Наученные горьким опытом предшествующих боев, имея солидный боевой опыт, хорошо вооруженные, мы по опыту и практике не уступали, а даже превосходили противника. Под Саласом одной стрелковой ротой мы окружили обороняющегося противника, уничтожили его роту и вместо одного «языка», по приказу командующего армией, взяли одиннадцать человек вместе с фельдфебелем, рацией и другими трофеями. Салас был освобожден.

До этого я получил по телефону приказ генерала Малышева П.Ф. взять на следующий день «языка». Я доложил ему, что для выполнения этого задания нужно иметь пять дней. Но генерал и слушать не захотел – исполнять без разговоров. Я же настаивал на своем, что не успеем подготовиться так быстро.

Через несколько дней приезжает ко мне на НП Малышев со свитой офицеров. Выйдя из машины и подтянув брюки, сползавшие с живота, он зашел ко мне в комнату и, усевшись на стул, потребовал доложить ему, почему нам требуется пять дней, чтобы взять «языка». Выглядел он хмуро и сурово.

Я показал Малышеву карту, на которой был отмечен объект нашей разведки, затем ватман с подробной панорамой обороны противника на участке Саласа и соседних с ним участков и подробным указанием всех разведанных нами огневых точек. Затем я продемонстрировал Малышеву очень подробную карту артиллерийского огня, где все, вплоть до расчетов снарядов на каждое орудие, было расписано. Кроме этого, я доложил ему подробный план боевых действий стрелковой роты и взаимодействия их внутри роты с поддерживающей артиллерией, орудиями прямой наводки и станковыми пулеметами.

Командующий очень внимательно изучил все документы. Было видно, что он все больше проникался уважением к нашей серьезной подготовке к разведпоиску. Посмотрев весь материал, он сказал:

– Тут у вас целая академия. Молодцы! Очень хорошо готовитесь к поиску. А я ведь приехал ругать вас, что тянете с разведкой, а у вас учиться надо. Ну, желаю успеха и жду «языка». – Тепло попрощавшись с нами, генерал уехал к себе на КП армии.

О Петре Федоровиче Малышеве у меня остались прекрасные воспоминания. Он всегда обстоятельно ставил боевые задачи, как того требовал полковой устав, никогда зря не горячился и был человеком очень справедливым, чем вызывал мое искреннее уважение. Жаль было покидать 4-ю ударную армию и ее командующего.

Вспомнил я командиров корпусов, в состав которых входила 311-я стрелковая дивизия – Артюшенко П.А., о котором я уже писал ранее, Арушаняна Б.И., хорошего, грамотного командира. После него командиром корпуса был назначен Серафим Евгеньевич Рождественский, человек красивый во всех отношениях, и внешне, и внутренне. Интеллектуал, с широким кругозором, он никогда не позволял себе грубости в отношении к подчиненным, ко всем относился с уважением. К сожалению, пробыл он у нас недолго, его назначили начальником штаба Закавказского фронта. В 20-х годах мы вместе закончили одно военное училище, только он на год раньше. После войны судьба вновь свела нас в Военно-воздушных войсках, где он был начальником штаба, а я его заместителем. Серафим Евгеньевич пользовался огромным уважением и любовью у тех, с кем работал. Это был человек, которому хотелось подражать во всем.

После Рождественского на командование корпусом пришел генерал Городинский. Вообще, человеком он был неплохим, но ему недоставало волевых качеств, так необходимых каждому командиру.

Последним командиром корпуса до конца войны был генерал Сиязов М.А., прекрасный человек и командир, но о нем позже.

Вспоминал я командиров корпусов, своих непосредственных начальников, в связи с боями, которые приходилось вести в разное время. Взаимоотношения с большинством из них во многом зависели от успешных действий дивизии. Приходили на память тяжелые моменты нашей военной жизни, свои и чужие грехи.

Когда дивизия вынуждена была занять оборону на реке Лкуце перед Саласом и другими населенными пунктами, нам стало известно от перебежчика, что противник производит смену своих частей. Я позвонил генералу Городинскому и попросил разрешения начать немедленную атаку, так как сложившаяся обстановка была очень нам выгодна. Без разрешения командующего армией Городинский не решился взять на себя ответственность. Командующий армией в это время находился далеко от своего КП, на левом фланге армии, и мог вернуться к себе только на следующий день. Я стал уверять командира корпуса, что можно вполне рассчитывать на успех в такой благоприятной ситуации, главное – не упустить момент, тем более что командующий сам предупреждал меня быть все время начеку. Городинский так и не решился дать добро на атаку. Когда же мы самостоятельно начали атаковать противника и продвинулись на десять километров в глубь его обороны, Городинский приехал к нам и, видя, что мы успешно продвигаемся к Яунелгаве, успокоился и уехал к себе на КП корпуса.

После того как была освобождена Яунелгава и части дивизии вышли к Западной Двине, я получил по телефону приказ Городинского немедленно форсировать реку и освободить на том берегу город Скривери. Откуда взялась такая прыть? Мы должны были нарушить границы фронтов, форсировать немедленно(!) широкую водную преграду без переправочных средств! Форсировать реку мы, оказывается, должны были на рыбачьих лодках, которых нигде на протяжении 10—15 км на берегу не было.

Сам бы Городинский, я уверен, на такой шаг не решился бы. Видимо, был приказ сверху, который он, даже не подумав о наших возможностях, передал, как свой. За эту операцию было заплачено многими человеческими жизнями. Мало того, как только мы форсировали Западную Двину и помогли частям 2-го Прибалтийского фронта освободить Скривери, нам было приказано немедленно переправиться обратно и форсированным маршем сосредоточиться в районе Вецмуйже, за несколько десятков километров от места высадки. Очень многое из подручных переправочных средств было унесено рекой после высадки под огнем противника. Для переправы частей дивизии оставался один-единственный паром небольшой емкости. Когда я об этом доложил, начальство было недовольно.

За операцию по форсированию реки ни один человек в дивизии не был награжден или отмечен приказом. Все делали вид, будто ничего не произошло. Уже потом мы настояли на том, чтобы особо отличившиеся были награждены орденами Красного Знамени.

Но, несмотря ни на что, в дивизии гордились тем, что смогли выполнить такую сложную операцию по форсированию Западной Двины. Это вселило в бойцов уверенность в своих силах.

Колеса вагонов продолжали наматывать километры. В дороге думалось о том, до чего руки не доходили в нашей напряженной, походной, военной жизни, о том, что накопилось в душе. Под стук колес можно было «остановиться и оглянуться...».

Проехали разрушенный Минск. Стало ясно, куда нас везут...

Меня уже давно волновал вопрос о санитарном обеспечении боя. Как в первых, так и в последующих боях, особенно в 1942 году, санитарные батальоны и полковые медпункты не справлялись со своими задачами. Малочисленные по своему штатному составу, они не могли выполнять ту огромную, тяжелейшую работу, которую были обязаны делать. Еще хуже обстояло дело с санитарами: они не умели выносить раненых из огня, хотя работали самоотверженно, не считаясь ни с какими трудностями. Санитары были плохо, а зачастую совершенно не подготовлены и физически не сильны. В результате многие из них гибли вместе с теми, кого пытались спасти.

Военный опыт показал, что солдат идет в бой и сражается более уверенно, когда знает, что в случае ранения его не оставят под огнем на поле боя. Это всегда волновало бойцов. Помню, в 1942 году я принимал пополнение из выздоравливающих, и меня часто спрашивали:

– А у вас выносят из боя раненых?

На тактических учениях в мирное время раненых не бывает, поэтому и выносом их с поля боя не занимаются. В плане санитарной подготовки бойцов обучали оказывать первую помощь: делать простейшие перевязки, накладывать шины и т.д. Этим, надо сказать, занимались сугубо формально. Служба санитара считалась немудреной, поэтому туда брали людей, негодных к строю.

В 1943 году санитарной подготовке стали уделять больше внимания. Очень важно научить каждого солдата выносить раненых в любое время года, а офицера – организовать это сложное дело.

Что касается санитаров, то, на мой взгляд, их нужно подбирать из числа лучших солдат, ведь боевые условия предъявляют им повышенные требования. Они должны обладать большой физической выносливостью, ловкостью, смелостью, уметь маскироваться и мастерски продвигаться ползком. Они должны прекрасно знать правила выноса и вывоза раненых и зимой и летом.

17 декабря 1944 года наш пятый эшелон наконец прибыл на станцию Минск-Мазолевский. Вслед за ним пришел последний, шестой эшелон. После марша дивизия сосредоточилась на польской земле в районе Парывас.

Здесь мы узнали, что в составе 98-го стрелкового корпуса 61-й армии наша дивизия вошла в состав 1-го Белорусского фронта, которым командовал Маршал Советского Союза Г.К. Жуков.

С первого шага представления и до выхода в район сосредоточения было видно, что мы попали на тот фронт, где царят дисциплина, порядок и забота о войсках.

311-я дивизия передислоцировалась в новый район Одуб – Стара Воля – Стасимск – Жабинец, что в 20—25 км восточнее реки Висла.