Читать книгу "Комдив. От Синявинских высот до Эльбы"
Мне очень не хотелось покидать свою бригаду, и я спросил Рогинского, нет ли других кандидатур на эту должность.
– Нет, – ответил Рогинский. – Военный совет рассмотрел целый список командиров и остановился на вашей кандидатуре.
До боли в сердце не хотелось покидать бригаду, с которой прошли первые, самые тяжелые бои под Любанью и Синявино. Трудности, как известно, роднят. Бригаду я формировал в Сибири и любил ее, как родную семью.
Я понимал, что не принять дивизию в ее трудном положении было бы нехорошо, но и оставлять бригаду, в которой я знал почти каждого бойца, казалось немыслимым.
С молодых лет я неуклонно следовал правилу: ни на что не напрашиваться и ни от чего не отказываться. Так поступил я и на этот раз.
Многие бойцы и командиры, узнав, что меня переводят в дивизию, приходили ко мне в землянку и просили взять их с собой, если уж никак нельзя отказаться от нового назначения. Больше всего меня растрогал мой постоянный ездовой: парень буквально заливался слезами. Брать с собой из бригады целый штат подчиненных мне бойцов и командиров я не считал для себя удобным, хотя некоторые командиры при переводах поступали именно так.
На следующий день, тепло попрощавшись с личным составом и пожелав успехов и всего наилучшего, я выехал к новому месту назначения в 311-ю стрелковую дивизию. Со мной был мой ординарец Степан Антоненко.
По дороге в дивизию мы заехали в один из армейских госпиталей, где после ранения уже не лечился, а работал бывший старший врач бригады Иван Данилович Евсюков, чтобы сердечно с ним попрощаться.
Когда в конце марта 1943 года я прибыл на должность командира 311-й стрелковой дивизии, то часто слышал от офицеров о том, как дивизия дралась в районе реки Лезна недалеко от деревни Смердыня и как дивизию во время боев посетил маршал К.Е. Ворошилов. Это явилось большим событием для личного состава.
Предыстория такова: 311-я стрелковая дивизия под командованием полковника Т.А. Свиклина была снята с оборонительного рубежа под Ново-Киришами и, совершив 60-км марш, к 9 февраля сосредоточилась северо-восточнее деревни Смердыня Любанского района и вошла в состав группы прорыва 54-й армии.
В целях срыва предполагавшегося наступления фашистских войск и предотвращения восстановления блокады Ленинграда перед 54-й армией была поставлена задача: прорвать оборону противника в районе севернее деревни Смердыня и, наступая в направлении Любани, разгромить его группировку и выйти к городу и железнодорожной станции.
Надо сказать, что условия для наступления были неимоверно трудными. Гитлеровцы даже не могли предполагать, что советские войска будут наступать именно здесь, на лесисто-болотистой местности. Передний край оборонительной полосы противника проходил по возвышенным местам в глубине леса и с нашей стороны совершенно не просматривался.
Оборона немцев представляла собой систему прочных ДЗОТов и блиндажей, соединенных открытыми и частично насыпными траншеями и ходами сообщения. Оборона была насыщена пулеметами и орудиями прямой наводки, вплоть до 105-мм калибра. Полоса местности перед передним краем была плотно заминирована и покрыта сетью проволочных заграждений и спиралей Бруно. Перед передним краем гитлеровцев проходила широкая поляна, которую противник хорошо просматривал и надежно простреливал всеми видами огня. В глубине обороны противник имел много минированных завалов, которые прикрывались огнем пулеметов и пушек.
Условия для наступления наших войск были, прямо скажем, тяжелейшими. Трудно проходимая лесисто-болотистая местность и глубокий снег чрезмерно затрудняли наступление наших войск. Бойцы протаскивали артиллерийские системы и обозы вручную, проваливаясь по пояс в снег. Дивизии предстояло наступать чуть ли не прямо с марша, как это частенько случалось на Волховском фронте. Времени на изучение противника и его огневой системы, на оборудование командных и наблюдательных пунктов катастрофически не хватало.
Для прорыва обороны противника командование 54-й армии сосредоточило до 11 гвардейских полков и батарей резерва Ставки. Ширина фронта наступления равнялась 4 км. В ударную группу была включена 124-я танковая бригада.
Наступление началось 10 февраля. Артиллерийская подготовка атаки длилась около часа. Не имея возможности вскрыть огневую систему обороны противника, наша артиллерия вынуждена была вести огонь не по целям, а по площади. Вследствие этого многие огневые средства противника, несмотря на наш очень плотный огонь, остались не подавленными, и это не замедлило сказаться с первых минут атаки нашей пехоты и танков.
Передовой батальон 1069-го стрелкового полка под командованием В. Еремкина, героически преодолев сплошную завесу огня и многочисленные препятствия, ворвался в первую траншею гитлеровцев и сумел продвинуться еще на 200 м, но затем, остановленный интенсивным огнем и контратакой противника, вынужден был залечь.
На следующий день, 11 февраля, бои разгорелись с новой силой. После короткой, но мощной артподготовки и штурмовых ударов нашей авиации части дивизии пошли в атаку. Для развития успеха передового батальона 1069-го стрелкового полка на правом фланге в бой был введен 1067-й стрелковый полк под командованием подполковника М. Игуменова и танки 124-й танковой бригады.
Правее полка наступал отдельный лыжный батальон под командованием смелого человека и замечательного командира Б. Мокроусова. На левом фланге, как и накануне, наступал 1071-й стрелковый полк с задачей сковать силы противника, содействуя успеху прорыва на правом фланге. Командовал полком подполковник А.Г. Новиков. В результате ожесточенного боя, переходящего в рукопашный, полк М. Игуменова прорвал оборону противника на фронте около одного километра и углубился в оборону немцев до 2 км.
В течение пятидневных напряженных боев части вышли к рубежу реки Лезна. Лыжный батальон Мокроусова оседлал дорогу Макарьевская Пустынь – Вериговщина. Прорыв был расширен и углублен до 3 км. Одновременно 1071-й стрелковый полк выбил противника из ряда траншей и продвинулся к деревне Смердыня.
Боевая задача не была выполнена, но результаты этого наступления имели немалое значение. Противник под натиском наших частей вынужден был подтянуть к району боев крупные силы пехоты, танков и артиллерии, ввести их в бой, предпринимая яростные контратаки, но изменить положение он уже не мог. Враг понес большие потери в живой силе и технике. Были разбиты части 96-й пехотной дивизии, подразделения 436-го пехотного полка 132-й пехотной дивизии и сводный отряд, составленный из трех пехотных полков – 283, 284 и 287-го.
Только убитыми на участке дивизии противник потерял около 1000 солдат и офицеров, и несколько десятков человек было взято в плен. Много было захвачено и уничтожено боевой техники.
Дальнейшее наступление дивизии с 16 февраля по приказу командования было прекращено, и части дивизии прочно закрепились на занятых рубежах.
В разгар боевых действий дивизии на ее командный пункт прибыл представитель Ставки Маршал Советского Союза К.Е. Ворошилов. Его сопровождали командующий войсками Волховского фронта генерал армии К.А. Мерецков, член Военного совета фронта генерал-лейтенант Мехлис и начальник политуправления генерал Калашников.
Прибытие высокого начальства стало большим событием. Было ясно, что сия группа прибыла в дивизию неспроста: ожидался нагоняй командиру дивизии за медленный темп наступления. Как бы самоотверженно ни дрались части, но, если продвигаются они медленно, а еще хуже, если они остановлены противником, даже если соотношение сил не в нашу пользу, не ждать командиру, ведущему тяжелый бой, доброго слова. Так было заведено на фронте. Другое дело, когда все идет по плану и развивается успешно. На этот раз условия местности были непомерно тяжелыми, да и противник оборонялся очень организованно и упорно.
Командир дивизии, опытный кадровый офицер полковник Т.А. Свиклин, находился в тот момент на наблюдательном пункте дивизии и руководил боем. Маршала Ворошилова на командном пункте встретил начальник штаба дивизии полковник Д.П. Кованов, который несколькими месяцами ранее был переведен в дивизию из 140-й отдельной стрелковой бригады. В самых сложных боевых ситуациях он никогда не терял самообладания, отличался ровным спокойным характером. На этот раз он разволновался, встречая такое высокое начальство, и, обращаясь с докладом к маршалу Ворошилову, назвал его «товарищем генералом».
Ворошилов, как потом рассказывали офицеры, не дослушав доклада Кованова, безнадежно махнул рукой и, обращаясь к своему окружению, проговорил:
– Даже доложить как полагается не умеют.
По тону, каким это было сказано, чувствовалось, что маршал уже заранее настроен неприязненно по отношению к дивизии. Тут же, ни о чем не расспрашивая, он приказал выделить ему проводника, чтобы направиться в один из дерущихся полков. Генералы, прибывшие вместе с ним, принялись отговаривать его, так как затея маршала была действительно опасной. Пройти в один из полков, побыть там и вернуться целым и невредимым было сопряжено с огромным риском. Гитлеровцы вели сосредоточенный, очень плотный огонь артиллерии и минометов по всем подступам к передовой, захватывая им огромную территорию. Лес был весь изломан. Вместе с осколками от снарядов разлеталась в разные стороны щепа деревьев, раня бойцов. На земле не оставалось живого места: всюду зияли воронки от разрывов снарядов и мин. Командир дивизии полковник Свиклин был ранен, но оставался в строю, превозмогая боль в раздробленной кисти руки.
Никого не слушая, маршал Ворошилов решительно направился с проводниками на передовые позиции в 1067-й полк. Смелый и отважный, он был полон искренней уверенности в том, что здесь нужна решительность и что он сумеет изменить обстановку и продвинуть войска вперед более быстрыми темпами. Конечно, никто не предполагал, что в этой обстановке, в разгар напряженных боев, Ворошилову, при всей его личной отваге, удалось бы изменить ситуацию. В этих условиях только массированным огнем артиллерии и бомбардировкой с воздуха можно было подавить врага, ослабить его сопротивление. Личным примером храбрости, в чем, кстати, недостатка не было, ничего сделать было нельзя. Прежде всего надо было подавить артиллерию противника, а у армии для этого не было ни сил, ни средств.
Решение Ворошилова выйти на передовые позиции дивизии волновало как командование дивизии, так и лиц, его сопровождающих. В случае неудачного исхода – не смыть позорного пятна ни с дивизии, ни со свиты маршала. Особенно озабоченным выглядел К.А. Мерецков, который вместе с другими генералами оставался на КП дивизии. Не знаю, о чем он говорил со штабом фронта, но очень скоро в дивизию пришла оттуда телефонограмма, что Верховный Главнокомандующий т. Сталин срочно вызывает к прямому проводу Ворошилова. Тут же из штаба дивизии вдогонку были посланы связные, которые успели перехватить маршала и передать ему о срочном вызове к прямому проводу Верховным Главнокомандующим. Ворошилову пришлось вернуться на командный пункт дивизии, а затем отбыть с генералами в штаб фронта.
В штабе дивизии были рады, что все закончилось благополучно и миновала опасность потерять на боевых полях дивизии легендарного героя Гражданской войны.
До начала мая дивизия занимала оборону на вытянутой «кишке», которая с обеих сторон насквозь простреливалась из пулеметов. Как и под Киришами, по всему переднему краю был построен прочный забор из бревен с амбразурами и ДЗОТами для пулеметов и орудий прямой наводки. Помню, приняв дивизию, я сразу же обошел весь передний край, чтобы познакомиться с командирами и бойцами, а также ознакомиться с обороной на этом участке. Чем дальше я шел, тем ýже становилась «кишка», а на самом ее острие оборонялась рота Александра Антоновича Семирадского. Хорда, или прямая, соединяющая две стороны вершины этой «кишки», была не более 150 м. Там был построен ДЗОТ, и там же находился НП командира роты. ДЗОТ был низким, в нем можно было или лежать, или стоять на коленях. Когда я влез туда и представился, Семирадский был очень удивлен, так как здесь, по его словам, из начальства никто ни разу не был. Несмотря на то что рядом с трех сторон находился противник и непрерывно вел обстрел роты и каждую минуту мог отрезать ее от остальных подразделений полка, Семирадский держался спокойно, уверенно и ни словом не обмолвился об опасной ситуации, в которой находились его бойцы.
Я пробыл у него около часа, расспросил, как он организовал оборону на своем участке и какие будут предприняты шаги в случае контратаки противника. Он все очень дельно предусмотрел и продумал. В такой обстановке, где каждую секунду надо быть на чеку, когда буквально сидишь на пороховой бочке, роту нельзя оставлять надолго. Я решил, что ее надо сменить, чтобы дать бойцам отдых после непрерывного нервного напряжения.
Пройдет время, и А.А. Семирадский станет командиром батальона, а за отлично проведенные бои в Германии, западнее Шнайдемюля, будет награжден орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза. Но судьба окажется немилосердной к нему – он будет смертельно ранен. До сих пор у меня перед глазами молодой, красивый, смелый, прекрасный человек и талантливый командир, один из лучших в дивизии.
В первой половине мая наша дивизия сдала оборонительный рубеж другой дивизии и вышла в резерв 54-й армии на пятидневный отдых и доукомплектование. К концу мая мы получили пополнение в количестве 1000 человек.
Дивизии, которая находилась во втором эшелоне армии, была поставлена задача построить армейский оборонительный рубеж восточнее станции Погостье. Местность, на которой должен был возводиться 12-км рубеж обороны, представляла собой болото, покрытое мхом. Копнешь лопатой – проступает вода. На таком грунте построить оборонительный рубеж было даже интересно. Строили мы его – и солдаты, и офицеры – с огромным энтузиазмом. Работа казалась настоящим отдыхом. Траншеи строили насыпные. Сначала по всему намеченному нами переднему краю возвели из лозы плетеный забор. Позади него, в одном метре с небольшим, поставили второй плетень. Промежуток между двумя плетнями засыпали землей – получилась передняя стенка траншеи. Таким же образом построили заднюю стенку. Так же засыпали землей и утрамбовали. Для удобства стрельбы, маскировки и защиты личного состава от огня неприятеля от передней стенки окопа в сторону противника насыпали бруствер и замаскировали его под фон окружающей местности. Затем построили ходы сообщений и также хорошо замаскировали. Сделано все было качественно, как надо.
Командование 54-й армии осмотрело весь 12-км оборонительный рубеж, построенный 311-й дивизией в срок. Его признали показательным, за что всему личному составу дивизии, участвующему в строительстве армейского рубежа, была объявлена благодарность от Военного совета армии. Следует сказать, что одновременно со строительством рубежа части дивизии усиленно занимались боевой подготовкой и пополнялись людьми и оружием. Чувствовалось, что где-то в скором времени начнутся бои, и поэтому нас усиленно пополняют и укомплектовывают. Где затевается дело, никто из нас не знал.
Много позже, когда нашей дивизии уже не было там, где мы строили армейский рубеж, нам рассказали, что армейское и фронтовое начальство возило многих командиров соединений на этот рубеж, чтобы наглядно продемонстрировать, как надо строить на болотистой местности добротные позиции. Не знаю, насколько это верно.
За время моего пребывания в дивизии я хорошо узнал многих командиров, политработников и часть рядового состава. Дивизия пришлась мне по душе, я был доволен ее командирами, а ряд бойцов знал по фамилиям. Как дивизия показала себя в обороне под деревней Смердыня и на реке Лезна, я имел возможность наблюдать, но как она поведет себя в наступлении, я еще не знал. Чтобы в бою понимать друг друга с полуслова, я стремился как можно больше времени уделять занятиям с командным и политическим составом.
А еще в дивизии существовал ансамбль песни и пляски, который очень неплохо выступал в подразделениях вне боевой обстановки. Он пользовался большим успехом у солдат.
Бои под Мышкино и Мгой. Август 1943 года
В мае 1943 года гитлеровцы заметно активизировались. Возросла активность авиации противника. Значительно увеличился приток железнодорожных эшелонов с людьми и боевыми грузами. На допросах пленные давали показания о том, что немецкое командование приступило к подготовке наступления в сторону Ладожского озера, с целью восстановления блокады Ленинграда.
Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение об операции по разгрому группировки немецко-фашистских войск.
Со стороны Волховского фронта на участке предполагаемых действий оборонялась 8-я армия генерала Ф.Н. Старикова. Она и была выделена для проведения операции. Со стороны Ленинградского фронта привлекалась 67-я армия.
Чтобы сдержать атаки наших войск, гитлеровское командование ввело в действие все свои резервы, сосредоточенные на этом направлении. Когда же их оказалось недостаточно, оно сняло две пехотные дивизии из-под Ленинграда и бросило их против наших войск. Только с вводом в бой двух этих дивизий противнику удалось локализовать прорыв переднего края, осуществленный нашими частями в районе Поречья.
Такова преамбула операции 8-й армии, выступающей из района Вороново в общем направлении на Мгу – железнодорожный узел и крупный населенный пункт, как об этом рассказывает в своей книге «Неколебима как Россия» К.А. Мерецков.
В целях усиления 8-й армии 9 августа 311-я дивизия, напутствуемая командующим 54-й армией генералом С.В. Рогинским, хорошо укомплектованная личным составом и боевой материальной частью, выходит из состава этой армии и сосредотачивается в районе Корбусель, Вороново, где и поступает в распоряжение командования 8-й армии. 13 августа по приказу командарма 8-я дивизия сосредотачивается в районе деревни Килози, Назия, Марково с задачей быть готовой развить успех 256-й стрелковой дивизии.
4 августа, т.е. на следующий день, зная уже, что нам предстоит действовать на направлении наступления 256-й стрелковой дивизии, мы с командирами полков, начальником разведки Е.Г. Шуляковским и дивизионным топографом капитаном Комлевым вышли на наблюдательный пункт командира этой дивизии для рекогносцировки местности и противника.
Ознакомившись с полосой местности, на которой предстояло действовать нашей дивизии, мы обратили внимание, что она совершенно голая, изрытая системой траншей, ходов сообщений и воронками от разрывов снарядов. Нас удивило еще и то, что ни противник, ни наши войска никакой активности не проявляли, хотя немцы вели артналеты, но войска 8-й армии молчали. Чтобы более детально изучить обстановку, мы, пользуясь ходами сообщений, прошли к передовым подразделениям частей 256-й дивизии.
По небольшому числу бойцов в траншеях и по множеству воронок от снарядов и авиабомб было видно, что прошли тяжелые бои и части понесли значительные потери. От командиров и бойцов мы узнали, что дивизия во второй половине июля атаковала передний край противника и, овладев одной из его траншей, была остановлена огнем и контратаками. Впереди, в 200 м, оборонялся противник. В глубине его обороны, примерно в 2 км, выделялась над всей окружающей местностью возвышенность, обозначенная на карте отметкой 40.4. Ее здесь называли высотой. Высота эта с пологими скатами в нашу сторону являлась основным ключевым пунктом гитлеровцев на этом направлении. С нее на большом расстоянии просматривалось расположение наших войск. В нескольких километрах западнее высоты несколько раз за сутки поднимался аэростат, с которого велось наблюдение на большую глубину за всей впереди лежащей местностью. По команде с аэростата указывались цели в расположении наших войск, открывался и корректировался артиллерийско-минометный огонь. Наши войска несли большие потери от точного огня неприятеля. У меня создалось впечатление, что никто из артиллеристов 8-й армии почему-то не стремился уничтожить ясно видимую и очень вредную цель.
После короткой рекогносцировки местности и предварительных наметок исходного положения для наступления я отпустил командиров частей в расположение своих полков, а с разведчиком и топографом решил еще раз понаблюдать за противником в стереотрубу с наблюдательного пункта командира 256-й дивизии, чтобы вчерне наметить план предстоящего боя. Надо сказать, что после того, как мы побывали в траншеях, занятых 256-й дивизией, и рекогносцировки противника нам стало совершенно ясно, что нашей дивизии придется не «развивать успех прорыва», а самым настоящим образом прорывать оборону хорошо закрепившихся на ранее оборудованных позициях немцев. Открытая, без единого кустика, песчаная местность играла на руку нашему врагу.
Мне хотелось расспросить командира дивизии о поведении противника, его огне и контратаках. Однако генерал Ф-в, плотный, с ярким румянцем на толстых щеках, пребывал в непонятном мне настроении. Я чувствовал неприязнь в его отношении ко мне. Казалось, надо бы радоваться, что подошла свежая дивизия продолжать начатый бой. Мне приходилось клещами вытаскивать из него каждое слово. Он не сказал ни одной законченной фразы, только лаконичные «да» или «нет» в ответ на все мои вопросы. Видимо, что-то было с ним не то, какой-то червь точил. Это было тем более странно, что, как правило, на фронте нового человека, с которым предстояло воевать бок о бок, встречали радушно.
В тот же день, чтобы немного передохнуть, я зашел на его НП в маленькую комнатушку, где за дощатой перегородкой сидел он сам и докладывал по телефону командующему армией. Он явно не слышал, как я вошел, и продолжал говорить очень громко, на ходу сочиняя небылицы о том, что его контратакуют десятки танков противника с батальоном пехоты и его части с трудом отбиваются. На самом деле вокруг была тишь да гладь. Позже я, кажется, понял, в чем было дело: ранее он докладывал, что его дивизия уже овладела высотой 40.4, но теперь вся ложь могла выйти наружу. Надо было как-то оправдываться. Верно говорят, что нигде так не врут, как на охоте и войне. С другой стороны, Ф-в пользовался тем, что штаб 8-й армии, видимо, не контролировал своих подчиненных.
Позже я поручил майору Шуляковскому и топографу капитану Комлеву составить вместе с топографом 256-й дивизии акт, в котором показать схемой расположение противника и передовых частей 256-й дивизии, чтобы иметь документ, отражающий действительное положение сторон. Разговоры о том, что высотой 40.4 владеет 8-я армия, не соответствовали действительности.
В тот же день, 14 августа, в 16 часов я получил по телефону срочное распоряжение командарма 8-й армии выдвинуть один из полков к высоте 40.4 для атаки противника. Когда наш 1067-й стрелковый полк под командованием подполковника М.В. Игуменова, смелого и опытного командира, подходил к наблюдательному пункту 256-й дивизии, противник встретил его плотным огнем артиллерии и шестиствольных минометов. Чтобы избежать больших потерь, Игуменов быстро рассредоточил батальоны в ближайших укрытиях, в лощинах и оврагах, а меня просил повременить с вводом полка в бой до наступления темноты. Немецкий аэростат висел в воздухе, наблюдая за выдвижением нашей пехоты с полковой артиллерией, и помогал своим легко и точно обстреливать полк. Каждая точка на местности была хорошо пристреляна противником.
Нельзя было не согласиться с законной просьбой командира полка Игуменова, и я обещал не выдвигать полк к боевым позициям до темноты.
Вскоре меня опять вызвали к телефону. Я услышал, что буду говорить с Кирилловым. Я знал, что это условная фамилия К.А. Мерецкова, командующего Волховским фронтом. Получив приказ быстро выходить на высоту 40.4 и развивать успех прорыва, я на мгновение лишился дара речи. Как выходить на высоту, если она находится в глубине обороны противника?
– Прежде чем выйти на эту высоту, надо ею овладеть, она прочно занята противником. Передний край проходит... – Но командующий не дал мне договорить, и я услышал, что он возмущен моей неосведомленностью:
– Что вы докладываете чепуху? Уже более двух суток, как высота занята нашими частями, и это уже опубликовано в сводках Информбюро.
Возражать командующему фронтом, особенно в боевой обстановке, – дело тяжелое, тем более когда на другом конце провода непоколебимая уверенность в своей правоте. Но я упорствовал:
– Возможно, что высота была занята нашими войсками (в чем я очень сомневался), но в настоящее время она у противника. Части 8-й армии находятся примерно в 2 км восточнее этого пункта.
Теперь было совершенно ясно, почему командир 256-й дивизии встретил меня так неприветливо: он или сдал немцам эту высоту, или вообще ее не брал, что впоследствии и подтвердилось, но зато врал очень убедительно.
Разговор с командующим фронтом закончился тем, что он приказал мне действовать быстрее. На мою просьбу усилить дивизию артиллерией он ответил:
– Вся артиллерия будет работать на дивизию.
Я понял. Это была пустая фраза. Вспомнились синявинские бои 1942 года, когда вот так же был введен в бой 4-й гвардейский стрелковый корпус, а вся артиллерия 8-й армии молчала. Корпус же под ожесточенным огнем таял, как весенний снег. «Вся артиллерия» – пустой звук для военного человека. Только приданная дивизии артиллерия, поступившая на время выполнения боевой задачи командиру дивизии, или поддерживающая артиллерия, выполняющая лично поставленные командиром дивизии задачи при тесном контакте с командирами-артиллеристами, будет работать на дивизию. Остальное – фикция. Было обидно, что это исходит от командующего, у кого только в прошлом году «вся артиллерия» погубила полнокровный гвардейский корпус: за несколько дней от него остались крохи. Полученные уроки не шли впрок. Скорее всего, как я понимал, ни на фронте, ни в 8-й армии уже не было артиллерийских снарядов.
После разговора с генералом армии Мерецковым я подумал, что, после того как он узнал, что высота занята противником, на карту будет поставлено все, чтобы вернуть ее, иначе тем, кто давал ложную информацию, крепко попадет от Ставки ВГК. Таким образом, наша 311-я стрелковая дивизия оказалась между молотом и наковальней.
Не успел я закончить разговор, как телефонист снова передал мне трубку. На другом конце провода был начальник штаба фронта Ф.П. Озеров, который пытался внушить мне, что вводить полк в бой надо. Беда была в том, что никто в штабе фронта не знал, что реально происходит на поле боя, что гитлеровцы крепко засели в обороне и ведут периодический артобстрел, а наши войска, разбитые в предыдущих боях, отсиживаются в траншеях. Артиллерия наша молчит. В 256-й дивизии не побывал ни один из офицеров из штабов фронта и 8-й армии, чтобы правдиво и беспристрастно доложить об обстановке. Доверять – это хорошо, но и проверки делать надо обязательно. Не зря говорят: «Доверяй, но проверяй».
Через несколько минут после разговора с генералом Озеровым, к которому я относился с большой симпатией как к умному, приятному человеку, меня вызвал к телефону командующий 8-й армией генерал Ф.Н. Стариков. Разговор был на ту же тему. В резкой, грубой форме, не выбирая выражений, привыкший, видимо, покрепче нажимать на подчиненных, чтобы слушались, генерал Стариков обрушился на меня с тем же требованием перехода в наступление, не медля ни минуты.
Было очевидно, что все они, кто ругал, приказывал и поучал меня, как надо действовать, обстановку на поле боя представляли совсем не так, как она сложилась в действительности. Там все еще полагали, веря ложной информации Ф-ва, что на участке 256-й дивизии идут напряженные бои и необходимая помощь должна быть обеспечена немедленно. Если бы они знали реальное положение вещей, я уверен, никто бы не заставлял меня вводить в бой полк днем под губительный огонь противника. Возможно, они считали меня чужаком, не заинтересованным в делах чужой для меня армии, или просто недотепой, которого в бой надо гнать палками. Среди огромного большинства честных командиров на фронте попадались подлецы и себялюбы, для которых ложь служила оправданием их бездействия и трусости, а такие недальновидные люди, как Стариков, верили им.
Я полностью отдавал себе отчет в том, что нельзя выводить части на рубеж атаки в условиях светлого времени на абсолютно открытой местности. Это привело бы к колоссальным потерям. Надобности в такой горячке не было. Другое дело – развивать успех после удачного наступления, когда противник еще не успел организовать сопротивление на новом рубеже или когда контратака противника грозит нашим частям потерей занятого рубежа или окружением. В данном случае за двое или больше суток паузы обе стороны перешли к обороне и не вели активных действий. Я твердо решил начать атаку только тогда, когда в дивизии все будет подготовлено для этого, и только с наступлением темноты, скрытно, а не днем, с ходу.
Я осознавал, что беру на себя огромную ответственность, что мне не простят самовольства, но, несмотря на угрозы со стороны начальства, жертвовать бойцами я не мог.
Сделать предстояло немало: скрытно, без потерь вывести полк на рубеж, установить на прямую наводку полковые и батальонные пушки, хорошо их окопать и замаскировать, уточнить цели для орудий прямой наводки, организовать войсковую и артиллерийскую разведку противника, принять решение на бой и поставить задачи командирам полков, определить огневые задачи дивизионной артиллерии, организовать взаимодействие между полками, установить сигналы управления и т.д. и т.п. Нет необходимости перечислять весь объем работы командиров дивизии, полков, батальонов и рот. Необходимо иметь время на организацию боя своей части и подразделений. Без тщательной подготовки боя хорошего результата ждать не приходится.
Еще несколько раз вызывали меня к наспех установленному в открытой землянке телефону и справлялись о принятом мною решении, все торопили и торопили. Я словно находился между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, противник каждую минуту готов был обрушиться массированным огневым налетом на выдвигаемые наши части (аэростат наблюдения все время висел в воздухе), а с другой – мое начальство, не видя и не зная реальности, торопило меня с наступлением. Передо мной стояла дилемма: либо бросить части в бой и бездарно потерять их, либо твердо стоять на своем со всеми вытекающими лично для меня последствиями. Я выбрал последнее. Это было трудное решение. Тот, кто попадал в подобное положение, поймет меня. На фронте такие передряги переживаются нисколько не легче, чем участие в кровопролитных боях.
