Текст книги "Из блокнота в винных пятнах (сборник)"

Подпалить ли нам жопу Дяде Сэму?[13]13
  Should We Burn Uncle Sam’s Ass? Notes from Underground, № 3, 1970. – Прим. составителя.


[Закрыть]

Подпалить ли нам жопу Дяде Сэму?

Или он подпалит нам? В августе мне стукнет 50, поэтому верить мне не стоит. Это на 20 лет больше 30, и я не очень понимаю, кому станут верить мальчики до 30, когда им перевалит за 30? Но, может, вам стоит мне самую малость доверять – я безработный, у меня даже есть щетина на бороденке, каждый вечер я пью до раннего утра, кропаю свои стишки и неприличные рассказики, все еще пытаюсь отыскать мишень, может, мажу, встаю в полдень за алкой-зельцером, нахожу на полу акварели среди пустых пивных бутылок и «Беговых формуляров» за прошлую неделю. «Берклийское племя» бесплатно присылает мне каждую неделю свой экземпляр, поэтому им должно быть известно, что я тут. Кроме того, я бухаю с кем угодно и слушаю. Дверь моя открыта и Левым, и Правым, черным и белым, желтым и красным, и разнообразным мужчинам, женщинам, коблам и гомикам. Я не учу; я учусь. Я был против войны, когда было модным быть за войну. Я считал, что мы б могли не ввязываться во Вторую мировую, и ход истории был бы примерно таким же, какой сейчас. Это будь здоров заявление, и, разумеется, его можно оспорить. Я по-прежнему против войны. Все равно, против Левого или Правого эти войны, для меня это по-прежнему война. У американских интеллектуалов «хорошая» война – та, что против Правых; «плохая» – против Левых. Слишком уж просто. Наука в том, чтоб не поддаться на уловки. Если намерены жертвовать человеческие жизни за Правое Дело, делайте его. Замените его новой конституцией или заставьте работать старую. Скажите: «Мы умерли. А вот чего теперь мы хотим». В тот же миг, когда из войны исчезает неприятель, создается пустота неравновесия и образуется новый враг. Уничтожите Левых – сами станете Левым; уничтожите Правых – поправеете сами. Все это ртуть, качели, и перекосом равновесия ловило в западню и обманывало даже великих людей. Политика, войны, правые дела – тысячи лет мы оказывались с мешком говна. Пора уж научиться думать.

Еще в 30-х, когда дело шло ко Второй мировой, в этой стране чувствовалась большая революционная склонность. Франко готов был взять Испанию – писателей цепляла «благородная цель» – Хемингуэя, Кёстлера, который потом переметнулся, – на самом деле, «Слепящая тьма» была одним из первых таких переметов. Там еще были Лиллиан Хеллмен, Ирвин Шоу, возлюбленный интеллектуалов и баловень «Нью-Йоркера» – смотрите его рассказ «Моряк из Бремена»… и конечно, присутствовали Стейнбек и Дос-Пассос – которые переметнулись потом. Даже Уильям Сароян, утверждавший, что никогда не пойдет на войну, попался, отправился и написал об этом очень плохой роман – «Приключения Уэзли Джексона». Были десятки, сотни других. Как писатель ты яйца выеденного не стоил, если не был за войну. Я был писателем и не стоил выеденного яйца. И перед войной, конечно, случилась депрессия. Люди, как молодые, так и старые, собирались, бывало, в темных гаражах и говорили о революции. Сформировали Бригаду Авраама Линкольна, чтобы отправилась в Испанию остановить «накатывающую волну фашизма. Остановить немедленно!» Ну, Бригада была скверно вооружена, и они орали толпам: «Вступайте в Партию! Вступайте в Бригаду! Мы должны остановить их немедленно! На кону наша жизнь!» В Сан-Франциско было то же самое. Танцы Компартии, собиралось много народу. Ни один человек не может стоять в стороне, утверждали они. Любой, кто не включился хоть на каком-нибудь уровне, – не разумное и чувствующее существо. Для некоторых то были волнующие времена. Но куда они делись? Что стало с Левыми после того, как разгромили Гитлера? Что стало с Ирвином Шоу, Хемингуэем, Дос-Пассосом, Стейнбеком, Сарояном, всей бандой? Ну, у Стейнбека вышел глупый роман «Луна зашла», у Хемингуэя – глупый роман «За рекой в тени деревьев», и я понятия не имею, написано ли все это было после, или во время, или непосредственно до войны – все это было частью процесса. Дос-Пассос задрал лапки. Остальные поняли, что больше писать не могут. Камю, оправдывавший войну в «Письме к немецкому другу», этот самый Камю забегал повсюду, произнося речи в Академиях, пока автокатастрофа не спасла его от подобной жизни.

Я все это к тому, что уже разок слышал похожие вопли на улицах, и все это было впустую. Плодились предательства и переметы. У людей в животах была еда. Люди на войне наживались. Россия-союзник стала Россией-врагом. Джо Сталин теперь, когда мир спасен, играл со своим народом в Гитлера. Еще раз – как обычно – интеллектуалов обвели вокруг пальца. Актуальность преодолела историю. Историей стали человеческая алчность, человеческая мелкость. Так называемые хорошие люди резали хороших людей. Измена. Документы. Ябеды. Ирвин Шоу это видел и об этом написал – его лучшая книга, хоть я уже и не помню названия. Вовремя возник Джо Маккарти. Грязные носки Адольфа. Большую десятку у нас выгнали из киноиндустрии. Правые вернулись на место. Но как? Их разве не уничтожили всех во Второй мировой? Подозревали всякого. «Вы когда-либо принадлежали к Коммунистической партии? А большинство нас разве нет?» Но такого никто никогда не говорил. У них были приказы свыше, и они, как послушные мальчики, им повиновались. А теперь дети тех евреев, кого мы спасли от печей, они подались Вправо. Надвигаются своими панцерами, блицкригами и быстрыми воздушными налетами на ЛЕВЫХ. Все перепуталось.

И вот интеллектуалы снова кричат: «Революция». Сгорает банк, бомбят «Ай-би-эм», подрывают телефонную компанию, прочее… Легавых долбают, жгут их машины; убивают легавых, убивают легавые – всегда так было. Потом у нас еще большая 7 в Чикаго и невероятно маразматичное престарелое мудло, а не судья. (Кстати, я не имел в виду, что легавые «обдолбаны», я в том смысле, что им плюхи прилетают.) Если б Кунстлер в недавней своей речи не предупредил детвору, чтоб не лезла на рожон, все могло бы случиться. Но Кунстлер знал, что будет бойня, и Революция бы на этом так и завершилась. Он спас их для другого случая. Типа, скажете вы, к чему это я КЛОНЮ? Ну, я – фотограф жизни, не активист. Но прежде чем вы решитесь на Революцию, убедитесь, что у вас есть неплохие шансы ее выиграть – под этим я имею в виду насильственный переворот. Прежде чем его удастся осуществить, вам надо устроить хоть какую-то революцию в рядах Национальной гвардии и сил полиции. А этого ни до какой степени просто не произойдет. Затем такое же надо будет проделать на избирательных участках. А все ваши шансы там отобрали оба Кеннеди. Нынче у нас слишком много народу боится за свои работы, слишком многие покупают машины, телевизоры, дома, образования в кредит. Кредит, собственность и 8-часовой рабочий день – отличные друзья Истэблишмента. Если вам надо что-то покупать, платите наличкой и покупайте только ценное – никаких безделушек, никаких пустяков. Все, что у вас есть, должно помещаться в один чемодан; только тогда ум ваш обретет свободу. И прежде чем встать лицом к лицу с войсками на улице, РЕШИТЕ и ПОЙМИТЕ, чем вы станете их заменять и зачем. Романтическими лозунгами дело не обойдется. Разработайте конкретную программу, четко ее выразите, чтобы если и ВПРЯМЬ победите, у вас была годная и пристойная форма правления. Ибо не забывайте: во всяком движении есть оппортунисты, карьеристы, волки в революционной шкуре. Есть такие, кто захочет свергнуть Правое Дело. Я – за лучший мир для моего ребенка, для себя, для вас, но будьте осторожны. Смена власти – не средство. Власть народу – не лекарство. Власть вообще – не панацея. Вам нужно очень сосредоточиться не на том, как уничтожить правительство, а на том, как создать правительство получше. Не дайте себя вновь захомутать и облапошить. И если вы победите, опасайтесь очень Авторитарного правления с такими правилами, что свяжут вас почище, чем было когда-либо раньше. Я не то чтобы патриот, но, несмотря на всю эту чертову прорву несправедливости, вы по-прежнему имеете возможность выражать свое мнение, протестовать и действовать в достаточно широких областях. Скажите мне, смогу я написать антиправительственную статью ПОСЛЕ того, как вы придете к власти? Смогу ли стоять в парках и на улицах и сообщать вам, о чем думаю? Я бы очень на это надеялся. Но будьте осторожны, ибо даже во имя Справедливости такое можно потерять. Я призываю к программе, чтобы у меня была возможность выбирать между вами и ними, между Революцией и ныне существующим правительством. Вы отправите меня на резку сахарного тростника? Мне это будет скучно. Станете строить новые заводы? Я всю жизнь и от старых убегал. Вся моя писанина, моя музыка, мои картины маслом – все это обязательно будет на благо Государства? А можно будет мне валяться на скамейках в парке, в крохотных комнатенках и пить вино, грезить, чтобы мне было хорошо и легко? Дайте мне знать, что́ вы мне уготовили, прежде чем я пойду жечь банк. Мне нужны не только хипповские четки, борода, индийская повязка на голову, легальная трава. Какая у вас программа? Устал я от мертвецов. Давайте больше не будем их тратить. Если нужно выходить на штыки Национального Штурмовика, я хочу знать, что вы мне дадите, если этот штык я у него отберу.

Рассказывайте.

Серебряный Христосик Санта-Фе[14]14
  The Silver Christ of Santa Fe, Nola Express, № 75, 1971. – Прим. составителя.


[Закрыть]

Потом я получил письмо от Маркса, который переехал в Санта-Фе. Он сказал, что оплатит билет на поезд и разместит меня, если я вдруг ненадолго заеду. У них с женой бесквартплатная ситуация с богатым психиатром. Психиатр хотел, чтоб они перевезли туда свой печатный пресс, но тот был слишком велик и ни в какие двери не проходил, поэтому психиатр предложил разломать одну стену, чтобы втащить пресс, а потом снова ее построить. По-моему, это как раз и беспокоило Маркса – что его возлюбленный пресс там эдак запрут. Поэтому Марксу хотелось, чтоб я приехал, посмотрел на этого психиатра и сказал, нормальный он или нет. Толком не знаю, как оно так вышло, но я переписывался с этим богатым психиатром, который к тому же был скверным поэтом, уже сколько-то времени, но никогда с ним не встречался. Кроме того, я переписывался с поэтессой, не очень хорошей, Моной, и не успел опомниться, как психиатр развелся со своей женой, а Мона – со своим мужем и вышла за психиатра, и теперь Мона тоже там, и Маркс со своей женой там, да и бывшая жена психиатра Констанс тоже пока территорию не покинула. А я должен туда ехать и смотреть, всё ли там в порядке. Маркс считал, будто мне что-то известно. Ну так и есть. Я б мог сразу ему сказать, что всё не в порядке, тут не нужно быть мудрецом, чтобы это учуять, но, наверное, Маркс был до того близко, плюс за квартиру платить не нужно, что унюхать этого он не мог. Иисусе Христе. Ну а я не писал ничего. Сочинил несколько неприличных рассказиков для секс-журналов, их у меня приняли. У меня целый каталог неприличных рассказиков, принятых секс-журналами. Поэтому мне настала пора собирать материал для другого неприличного рассказика, и я чувствовал, что в Санта-Фе он меня ждет не дождется. И я сказал Марксу, чтоб высылал деньги телеграфом…

Психиатра звали Полом, если это важно.

Я сидел с Марксом и его женой – Лоррейн – и пил пиво, а тут вошел Пол с хайболлом. Не знаю, откуда он пришел. У него дома по всему склону разбросаны. Там за дверью к северу 4 ванных с 4 ваннами и 4 туалета. Выглядело просто, что из 4 ванных с 4 ваннами и 4 туалетов явился Пол с коктейлем в руке. Маркс нас познакомил. Между Марксом и Полом сквозила безмолвная враждебность, потому что Маркс разрешил каким-то индейцам помыться в одной или нескольких ваннах. Полу индейцы не нравились.

– Слышьте, Пол, – сказал я, посасывая пиво, – скажите мне кой-чего?

– Что?

– Я чокнутый?

– Это вам будет стоить.

– Да ладно. Я и так знаю.

Затем, похоже, из ванных вышла Мона. На руках она держала мальчика от прежнего брака, мальчику года 3 или 4. Оба они плакали. Меня представили Моне и мальчику. Потому они куда-то ушли. Потом и Пол со своим стаканом для коктейлей вроде бы куда-то ушел.

– У Пола дома они проводят поэтические чтения, – сказал Маркс. – Каждое воскресенье. Я видел первое в прошлое. Он их всех выстраивает по одному у себя перед дверью. Потом одного за другим впускает и усаживает, после чего первым делом читает свое. У него по всему дому эти бутылки расставлены, у всех языки наружу, так выпить хочется, а он никому не начисляет. Что ты скажешь про такого сукина сына?

– Ну, значит, – сказал я, – давай не будем слишком спешить. Под всей этой мурой Пол еще может оказаться очень прекрасным человеком.

Маркс воззрился на меня и не ответил. Лоррейн просто расхохоталась. Я вышел, взял себе еще пива, открыл его.

– Нет, нет, понимаешь, – сказал я, – может, дело в его деньгах. Такие деньжищи вызывают эдакий запор; там вся его доброта заперта, наружу выбраться не может, понимаешь? А вот если б он избавился от какой-то части своих денег, ему бы получшело, он бы человечнее стал. Может, и всем бы лучше стало…

– А как же индейцы? – спросила Лоррейн.

– Им тоже дадим.

– Нет, в смысле, я сказала Полу, что и дальше буду их сюда впускать, чтоб они мылись. И гадить тоже могут.

– Конечно, могут.

– Еще мне нравится разговаривать с индейцами. Мне индейцы нравятся. А Пол говорит – не хочет, чтоб они тут бродили.

– Сколько индейцев приходит сюда каждый день мыться?

– О, человек 8 или 9. Их скво тоже приходят.

– А молоденькие скво среди них есть?

– Нет.

– Ну, давай не будем слишком морочиться индейцами…

На следующий вечер пришла Констанс, бывшая. У нее в руке был стакан для коктейлей, и она немного удолбалась. Она по-прежнему жила в одном из домов Пола. Иными словами, у Пола было 2 жены. Может, больше. Она подсела ко мне, и я почувствовал рядом ее ляжку. Ей было года 23, и выглядела она чертовски лучше Моны. Говорила со смешанным франко-германским акцентом.

– Я только что с вечеринки, – сказала она. – Все наскучили мне до смерти. Маленькие как-кашки, туфта, просто выше моих сил!

Затем Констанс повернулась ко мне.

– Хенри Чинаски, вы просто в точности как то, о чем пишете!

– Лапуся, я не настолько плохо пишу!

Она рассмеялась, и я ее поцеловал.

– Вы очень красивая дама, – сообщил я ей. – Вы из тех шикарных сучек, без обладания какими я в могилу сойду. Такой провал между нами, образовательный, общественный, культурный, вся эта параша – вроде возраста. Грустно.

– Я могла бы стать вашей внучкой, – сказала она.

Я снова ее поцеловал, руками обхватив ее бедра.

– Мне внучки не нужны, – сказал я.

– У меня есть кое-что выпить, – сказала она.

– К черту этих людей, – сказал я. – Пойдемте к вам.

– От-чень хорошо, – сказала она.

Я встал и пошел за ней…

Мы сидели на кухне и пили. На Констанс было такое, ну, как его назвать? …из таких зеленых крестьянских платьев… ожерелье из белого жемчуга, которое всё наматывается и наматывается, и бедра у нее смыкались правильно, и жопа в нужном месте выступала, и груди торчали в нужном месте, и глаза у нее зеленые, а сама она блондинка и танцевала под музыку, что неслась из интеркома, – классическая музыка, – а я сидел и пил, а она танцевала, кружилась со стаканом в руке, и я встал, схватил ее и сказал:

– Господи боже, господи боже, Я БОЛЬШЕ НЕ ВЫНЕСУ! – Поцеловал ее и всю общупал. Наши языки встретились. Эти ее зеленые глаза не закрылись, смотрели прямо в мои. Она отстранилась.

– ПОГОДИТ-ТЕ! Сейчас вернусь.

Я сел и выпил еще.

Потом услышал ее голос:

– Я тут!

Я зашел в другую комнату, и там была Констанс, голая, растянулась на кожаном диване, глаза закрыты. Горел весь свет, отчего все было только лучше. Она была молочно-белой и вся там, только волоски на манде скорее отсвечивали красно-золотым, а не тем светлым, какой на голове. Я принялся за ее груди, и соски отвердели мгновенно. Сунул руку ей между ног и пролез внутрь пальцем. Я целовал ее по всему горлу и ушам, а когда уже проскальзывал – нашел ее рот. Я знал, что наконец-то мне все удастся. Это было хорошо, и она мне отвечала, елозила, как змея. Наконец-то ко мне вернулось мужское достоинство. Я собирался забить гол. Столько промашек… так много их… в 50-то лет… поневоле засомневаешься. И в конце концов, что есть мужчина, если он не может? Что все стихи его значат? Способность ввинтить прелестной женщине – вот величайшее Искусство Мужчины. А все остальное – фольга. Бессмертие – способность ебстись до самой смерти…

А потом, дрюча ее, я поднял голову. На стене прямо напротив моего взгляда висел серебряный Христос в натуральную величину, прибитый к серебряному кресту в такую же натуральную величину. Глаза Его, похоже, были открыты, и Он за мной наблюдал.

Один такт я пропустил.

– Вас? – спросила она.

Это же просто что-то изготовленное, подумал я, просто серебряная фигня висит на стене. Вот и все, просто серебряная фигня. Да ты и не верующий.

Глаза Его, казалось, расширяются, пульсируют. Эти гвозди, колючки эти. Бедный Парняга, они Его убили, теперь Он просто кусок серебра на стене, смотрит, смотрит…

Писька моя обмякла, и я ее вынул.

– Штот-такое? Штот-такое?

Я оделся.

– Я пошел!

Вышел я через заднюю дверь. Она за мной защелкнулась. Иисусе Христе! Там дождь! Невероятный прорыв воды. Из тех дождей, про которые знаешь – много часов не перестанут. Ледяной притом! Я добежал до жилья Маркса, оно рядом стояло, и забарабанил в дверь. Бил и бил и бил. Они не отвечали. Я снова добежал до Констанс и снова бил и бил и бил.

– Констанс, тут дождь! Констанс, ЛЮБОВЬ моя, тут дождь идет, Я ТУТ ПОДЫХАЮ ПОД ХОЛОДНЫМ ДОЖДЕМ, А МАРКС МЕНЯ НЕ ВПУСКАЕТ! МАРКС НА МЕНЯ РАЗОЗЛИЛСЯ!

Из-за двери донесся ее голос.

– Уходи, ты… ты гнилой сюк-кын сынище!

Я вновь добежал до двери Маркса. Бил и бил. Нет ответа. Повсюду стояли машины. Я подергал их за дверцы. Заперты. Еще был гараж, но его просто сколотили из реек; дождем его прошивало насквозь. Деньги экономить Пол умел. Пол никогда не обеднеет. Пол никогда не останется под дождем.

– МАРКС, ПОЩАДИ! У МЕНЯ МАЛЕНЬКАЯ ДОЧКА! ОНА БУДЕТ ПЛАКАТЬ, ЕСЛИ Я УМРУ!

Наконец редактор «Переворота» открыл дверь. Я вошел. Взял бутылку пива и сел на свою диван-кровать, сперва полностью раздевшись.

– Уходя, ты сказал: «К черту этих людей!» – сказал Маркс. – Со мной ты можешь так разговаривать, а с Лоррейн – нет!

Маркс талдычил одно и то же, снова и снова – с моей женой нельзя так разговаривать, с моей женой нельзя так разговаривать, нельзя так… – я выпил меж тем еще 3 бутылки пива, а он все продолжал.

– Бога ради, – сказал я, – утром я уеду. У тебя мой билет на поезд. Сейчас никакие поезда не ездят.

Маркс побрюзжал еще немного, а потом уснул, и я выпил пива, на сон грядущий, и подумал: интересно, а Констанс сейчас спит? …Шел дождь.

Старый козел исповедуется[15]15
  Dirty Old Man Confesses, Adam, т. 15, № 9, октябрь, 1971. – Прим. составителя.


[Закрыть]

Я родился ублюдком – то есть вне брака – в Андернахе, Германия, 16 августа 1920 года. Отец мой был американским военным в оккупационной армии; мать – тупая немецкая девка. В Соединенные Штаты меня привезли в два года – сперва Балтимор, потом Лос-Анджелес, где впустую прошла почти вся моя юность и где я живу сейчас.

Отец мой был жестоким и трусливым человеком, постоянно хлестал меня ремнем для правки бритвы за малейшие провинности, часто надуманные. Мать сочувственно относилась к такому моему воспитанию. «Детей должно быть видно, но не слышно», – это было любимое присловье моего отца.

Мне постоянно назначали наряды по дому и двору, и если задания эти не выполнялись со 100 %-ной идеальностью, меня лупили. А обязанности эти, похоже, никогда не выполнялись идеально. Я получал одну взбучку в день. В субботу приходилось стричь газон дважды – по разу в каждую сторону, – подравнивать по краям и четко очерчивать внешние участки, затем поливать оба газона и все цветы. Тем временем дружбаны мои играли на улице в футбол и бейсбол, хохотали и ближе знакомились друг с другом.

Когда я заканчивал, отец инспектировал газоны. Он становился на колени, прикладывал голову к траве и озирал поверхность, выискивая, как он их называл, «волоски». Если находил хоть один «волосок», один стебелек травы длиннее других, я получал свою взбучку. «Волоски» он находил всегда.

Я никогда не разговаривал – отвечал только «да» или «нет». После пяти или шести лет я перестал плакать, когда меня лупцуют. Я ненавидел этого человека так, что единственным моим возмездием ему было не плакать, отчего он только лупил меня сильнее. Слезы выступали, но то были безмолвные слезы. Трепка всегда происходила в ванной – наверное, потому, что там висел ремень для правки бритвы. И, закончив, он всегда говорил:

– Ступай к себе в комнату.

Я был в Подполье с ранних лет.

Жопа моя и ноги сзади были несходящей массой рубцов и синяков. Когда меня звали на ужин – есть его всегда было трудно, – мне разрешали сидеть на одной подушке, а если порка оказывалась исключительной, то на двух.

По ночам приходилось спать на животе – из-за боли. Хотя одним прекрасным вечером, когда мне было семнадцать, я вырубил отца одним ударом, а много лет спустя похоронил его, привычка спать на животе у меня осталась.

Я не желаю превращать эту исповедь в слезовыжималку; смеяться мне нравится, как любому человеку, – сейчас. А может, это и смешно, если оглянуться: я в постели на животе, слушаю, как они храпят или ебутся, и думаю: «Какие шансы у парня четырех футов росту?» Теперь во мне шесть футов, и отца заместили другие чудовища.

В школе было едва ли лучше. Никаких тренировок в уличном спорте у меня не бывало, я едва понимал, что такое футбол или бейсбол. Первая возможность мне выпала на перемене. Бейсбол. Мне бросили эту штуку, а я не смог по ней ударить. Мне бросили футбольный мяч, а я не смог его поймать. Я и половины их разговоров не понимал. Я был «рохля». Целыми бандами они преследовали меня до дому из школы и дразнили. Я не вписывался.

Даже в классе меня запирало. Я по-прежнему сражался с отцовским образом, да и с материнским тоже. Все, что не хотелось учить на уроках, я решал не учить вообще. Иногда дело было в лице учителя; в другие разы – из-за скуки самого ученья. Я отказывался учить музыкальные ноты, я отказывался учить правила грамматики, отказывался учить алгебру. Просто новые чертовы наряды.

По большей части я получал «4», или «D», но иногда мне доставалась «F». Вечно обнаруживалось, что я в чем-то виноват, – мне никогда не говорили, в чем именно, – и меня почти все время оставляли после уроков.

Друзей у меня не было, но это, похоже, меня не огорчало.

Потом где-то по ходу лет совершилась перемена; началось где-то между старшими классами и теми двумя годами, что я провел в Городском колледже Л.-А. Я стал крутейшим парнем на участке. Должно быть, после того как выписался из Окружной больницы Л.-А., пришлось взять отпуск на полгода. У меня по всему лицу и спине были чирьи размерами с яблоко – в глазах, на носу, за ушами, в волосах на голове. Отравленная жизнь наконец из меня вырвалась. Вот они – все эти подавленные вопли – рвутся наружу в другой форме.

Врачи буравили меня крупным сверлом. Они больше ничего не могли придумать – только буравить сверлом. Я чуял, как масло горит, когда сверло нагревается. Они прокалывали эти чирьи размером с яблоко, а наружу хлестала кровь.

– Никогда подобного случая не наблюдал, – говорил один док. – Вы посмотрите на их размеры! Юношеские Угри Предельные!

И врачей собиралось пять-шесть – поглядеть на их размеры.

Идиоты. Тогда-то я и включил медицинскую профессию в свой говносписок. Вообще-то в говносписке у меня было все. На самом деле, врачей я ненавидел отнюдь не так, как своего отца; я чувствовал, что они попросту довольно глупы, вот и все.

– Я никогда не видел, чтобы парень так держался под иглой! Даже не дернется, никаких чувств не выдает. Не понимаю.

Когда я вернулся в школу, в моей манере себя вести что-то проявилось. Я прошел сквозь слишком много огней. Ничего не имело значения. Вместо того чтоб бояться и не понимать толпу, я наконец стал «крутым пацаном». Другие крутые пацаны пробовали подружиться. Я послал их нахуй.

Я понял, что могу бить по бейсбольному мячу крепко и далеко. И футбол оказался ничего. Особенно когда мы проводили блокировки на пустырях и асфальтовых улицах – а в середине и конце 30-х мы еще играли на улицах.

Из рохли я в одночасье превратился в сверхчеловека, а потом мне стало неинтересно. Спорт – такой же идиотизм, как что угодно, может, даже больше.

Возле бульваров Ла-Сьенега и Западный Эдамз я нашел маленькую библиотеку. В ней без всяких наставлений начал отыскивать книжки. Хорошую я находил так: открывал и глядел на очертания шрифта на странице. Если они хорошо смотрелись, я читал абзац. Если абзац читался хорошо, я читал всю книгу. Так я нашел Д. Х. Лоренса, Томаса Вулфа, Тургенева – нет, постойте, Вулф появился чуть позднее, в большой центральной библиотеке, – но в маленькой я еще нашел старину Аптона Синклера, Синклера Льюиса, Горького и могучего Федора Михайловича Достоевского. Их всех, еще задолго до того, как мне кто-то сообщил, что они не просто заурядное говно, которым забиты библиотеки. С тех пор, конечно, для меня выдержали только Достоевский и некоторые рассказы Тургенева.

Ну, если вы по-прежнему со мной, я оставил своих милых мамочку и папочку и переехал на угол Третьей и Флауэр, где жил наудачу – а удачу тогда мне приносила способность выигрывать в питейных состязаниях, да и в кости везло. Кроме того, удавалось выставить кого-нибудь на десятку за раз.

С угла Третьей и Флауэр меня выселил старик, владевший этим местом. Подошел ко мне близко и сказал:

– Сынок, ты мой дом курочишь. – У него воняло изо рта. И крысы к тому же. – Ты мне весь дом курочишь, людям спать по ночам не даешь. У нас тут много хороших стариков живет, им охота отдыхать. Придется попросить тя на выход.

Бля. Хорошие старики – известное дело. У них только два пути – к Богу или к выпивке. И жаловались те, кто залипал на Боге.

Я нашел себе жилье на Темпл-стрит, которая тогда была филиппинским районом, пил по-тяжелой, мне продолжало везти в игре. Моя комната вновь стала притоном для игроков, но хозяйка там была крутая, казалось, вообще не возражала, у нее внизу была часть бара в собственности, и я сильно подозреваю, она ко мне и подсылала некоторых игроков. За игрой я пил, а оттого и не напрягался, поэтому мне и дальше везло. План у меня всегда бывал таков: в какой-то момент в игре каждый вечер начинаю выигрывать, а когда набирается требуемая сумма, начинаю мотыляться по комнате, будто очень пьяный и злой.

– Ладно, все пошли вон! Бога ради, вам что, ночевать негде, ребята? – Потом заковыристо матерился и шарахал полным стаканом виски об стену, говоря им при этом: – Пошли все вон, я сказал!

Они по одному тянулись за дверь.

– Следующая игра завтра в шесть вечера. Не опаздывайте.

Они уходили. Я же по-прежнему был крутой. Или умел блефовать. Не знаю.

Все шло лучше и лучше, пока однажды вечером я не подрался с парнем, которого считал своим другом. Он служил в морской пехоте, но, несмотря на это, у него были хорошие мозги, пил он почти наравне со мной, только у него имелась склонность к Томасу Вулфу и Тедди Драйзеру. Беда была в том, что Вулф был хороший человек, но писать не умел, а Драйзер – человек интеллигентный, но писать не умел вообще.

Однажды ночью, когда игроки разошлись, он сел с виски и попытался об этом поговорить. Кроме того, я ему сказал, что Фолкнер играет в детские игры. Чехов – нет, он сам игрушка уютных масс. Стейнбек – техник. Хемингуэй – только наполовину. Ему же они все нравились. Дурень чертов. Потом я сказал, что Шервуд Эндерсон может всю эту проклятую шайку на письме переплюнуть. Тут и началось.

То была добрая драка. Наконец-то все зеркала и редкую в комнате мебель раскатало в блин.

Можете вообразить драку из-за смысла литературы, а не из-за какой-нибудь никчемной мандешки? Мы были чокнутые, как и все остальные.

Не знаю, кто победил в драке. Вероятно, он. Но когда я пришел в себя наутро и огляделся, то понял, что за ремонт мне одному платить будет нечестно. Я собрал все свои деньги, вышел, доехал на автобусе до Нового Орлеана.

Французский квартал я презрел как подделку и поселился к западу от Канальной, спал с крысами. Как-то вдруг я решил стать писателем. Начал сочинять рассказы, печатал их от руки чернилами и рассылал в «Харперз», «Атлантик» или «Нью-Йоркер». Когда они возвращались, я их рвал.

Я писал от шести до десяти рассказов в неделю, пил вино и просиживал в дешевых барах.

Переезжал из города в город, приходилось подолгу и скучно горбатиться на грошовых работах – Хьюстон, Лос-Анджелес, Сент-Луис, дважды Фриско, Нью-Йорк, Майами-Бич, Саванна, Атланта, Форт-Уорт, Даллас, Канзас-Сити и, вероятно, какие-то я забыл.

Я работал на бойнях, в бригадах рельсоукладчиков, экспедитором, приемщиком. Я даже работал на Американский Красный Крест (браво!), был нарядчиком в библиотечном коллекторе. А кроме того – пьянью на побегушках на последнем табурете у барной стойки в Филли на Фэйрмаунт-авеню, гонял за сэндвичами для больших пацанов. Пиво или виски на чай, обычно пиво.

Я познакомился с бомжами «консервированного жара», «стерно». В них лучшим, помимо кошмарной вони изо рта, был их неточный базар, где время от времени можно отыскать драгоценность. Но я решил с ними не связываться.

Я стал просто еще одним алкашом, подумывал о самоубийстве, сидел целыми днями в комнатушках с опущенными жалюзи, не понимал, что происходит снаружи и что с ним не так, – и не знал, отец ли мой тут виноват, я или они.

Я был против войны в то время, когда все были за. Хорошую войну от плохой отличить я не мог – и до сих пор не могу. Я был хиппи, когда хиппи еще не существовало; я был бит еще до битников.

Я был маршем протеста, сам по себе.

Сидел в каком-то Подполье, как слепой крот, а вот других кротов вокруг и в помине не было.

Потому-то я и не мог потом подправить прицел, найти во всем этом какой-то смысл. Я все это уже делал. И когда Тим Лири посоветовал «отпадать» через двадцать пять лет после того, как я уже отпал, в восторг меня это никак не могло привести. Большой «отпад» Лири значил просто потерю профессорского места где-то (в Гарварде?).

Я был Подпольем, когда не было никакого Подполья. Я был молодым козлом. С шести футов и 215 фунтов доброй молодой мускулатуры я дошел до 139 фунтов костей. Меня сажали в тюрьму, в одну камеру с Кортни Тейлором, великим жуликом, а после – Врагом Общества Номер Один. За бродяжничество, конечно. Меня, не его.

А откинувшись, я вернулся в Филли, снова вписался в меблирашки, и меня опять оттуда вышибали раз в неделю.

Бредя по улице в девять утра, я слушал, как со своих качалок на крылечках шипят старухи: