Читать книгу "Классная дама"

Глава 5

Что-что я в сердцах бросила, когда увольнялась? «Хотела бы я стать молоденькой дурочкой и непритворно истерить из-за пятна на платье или сломанного ногтя?..»

Если это не медикаментозный сон, а карма? Или как эзотерики называют то, что приходит как наказание? Я оказалась в теле образованной, но вздорной, молодой, но плаксивой, отличного происхождения, но абсолютно никчемной девицы, вляпавшейся к тому же черт знает во что. И эта девица, что самое скверное, прорывается через мое привычное, спокойное и рассудительное «я» то истериками, то брезгливой физиономией, то слезами.

Знает ли Ветлицкий, с кем имеет дело, или у него и был расчет, что Софья Ильинична – беспросветная дура? Приманка, червячок, который никуда с крючка не сорвется, пока нужная рыбка его не ам?

Никогда в своей жизни я не тратила время настолько бездарно: сидела и бессмысленно таращилась на свои руки. Белоручка девочка, что с нее взять, хотя вот пальчик исколот иглой, значит, что-то делать она пыталась… Или не игла оставила отметины, а шпилька?

Я тосковала, как зависший компьютер, а Софья Ильинична буйствовала – проклинала тетку и дядю, засунувших ее в это дупло, и двоюродную сестру, вовсе выкинувшую ее вон; чихвостила родителей, которые бросили ее на произвол судьбы, не обеспечив достаточным количеством денег; досталось даже каким-то незнакомым мне и, видимо, совершенно случайным людям. Софья не давала полезных сведений, я не могла вычислить, в каком возрасте она лишилась родителей, но что-то подсказывало, что была она далеко не младенцем, из которого родственникам-купцам можно было без труда вылепить нормального человека.

Судя по замашкам, лет десять-двенадцать ей было, и родители не от большого ума вбили ей в головушку главное: весь мир у нее в долгу уже по праву ее рождения. Мир в который раз отказался оправдывать ожидания, Софья не утихала, и я начинала на собственной шкуре познавать, что чувствует человек с раздвоением личности. Это не воображаемый друг, с которым можно пошутить, которому можно поплакаться в воображаемую жилетку, это нечто, что не заткнешь, оно живет своей жизнью.

– Бесполезное ты создание, – прошептала я своему второму «я», а оно в ответ немедленно надуло губы, но заткнулось. – Заладила – замуж, замуж. И не смей реветь. Нам с тобой жрать нечего. И раз за нами никто не идет, встали и пошли продавать твои шмотки. Все, что нажито непосильным трудом.

Я так и не узнала, что я сама себе возразила на это, потому что в дверь требовательно постучали.

– Барышня? – голос был старушечий и мне пока не знакомый. – Барышня, али вы бредите?

До меня своевременно дошло, что старуха не иронизирует.

– Я молюсь, – громко сказала я, хотя вряд ли она была глухая, раз расслышала шепот.

– Владыка! – возопила старуха, но опомнилась и заговорила нормальным тоном: – Кто вслух-то молится, окаянная? Там до вас ахфицер пришел. Вона, по калидору плутает. Провести его али нет?

Я подскочила, щеки вспыхнули, и пока я отпирала дверь, умудрялась тереть лицо ледяными руками, чтобы немного согнать краску. Было смешно – я не рассмотрела Ветлицкого толком, мне было плевать, как он выглядит, а вот Софья Ильинична успела положить на него глаз.

– Только попробуй, – прошипела я угрожающе и открыла дверь. На меня с притворным состраданием уставилась хмурая бабка – переодеть ее, и можно сажать на лавку давать характеристики всем проходящим мимо. – Где офицер?

Сочувствие на лице старухи сменилось сперва удивлением, затем то ли брезгливостью, то ли испугом, и она ткнула рукой куда-то влево. Я повернулась, на мгновение растерялась, и Софья Ильинична тотчас взяла реванш, оттолкнув старуху, чтобы не мешала обзору. Та что-то фыркнула, я закусила губу.

– Простите, – опомнилась я, чем шокировала бабку окончательно, и она припустила по коридору, бормоча, что в барышню нечисть вселилась. – Господин полковник!

Офицер обернулся, и я смущенно фыркнула. Господин полковник до меня не снизошел, и ко мне направлялся совсем молоденький паренек. Я подумала, что он вряд ли брился, Софья Ильинична, вероятно, прикинула матримониальные перспективы, но ничем себя не выдала.

– Софья Ильинична, – паренек подошел, учтиво поклонился, я судорожно вспоминала, что сделать – книксен или достаточно слегка кивнуть? – Поручик Ягодин, сопровожу вас… вы знаете куда.

Ладно, поручик, надеюсь, мы подразумеваем с тобой одно и то же и твой шеф за ночь не переменил свои планы.

– Мои вещи… – начала было я и указала на дверь комнаты, но поручик оказался понятливым.

– Тимофей! – крикнул он в полумрак коридора. – Сундук барышни забери. – И он, снова поклонившись, галантно предложил мне согнутую в локте руку.

У этого века тьма недостатков, с досадой подумала я, и один из главных – этикет, предписывающий непрошеный телесный контакт, но я превозмогла, оперлась на руку поручика и потащилась сначала по коридору, потом по лестнице. Женщины тут ходили неспешно, по крайней мере, женщины моего круга. Каких богов, какое мироздание я прогневала так, что мне досталась неуравновешенная нищая аристократка? Почему не мещанка с какой-нибудь небольшой мастерской, почему не предприимчивая купчиха? Почему я не Аксинья Прововна, черт побери?

На лестнице нам встретился корпулентный мужчина, проводивший меня тяжелым взглядом исподлобья. Я вспомнила про какого-то Тита, который имел на меня виды. Черт с ним, у меня впереди…

– Все устроено, Софья Ильинична, – негромко, почти мне на ухо сообщил поручик. – Академия вам знакома, полагаю, никаких проблем у вас не возникнет.

Да-да, иронично покивала я. Никаких. Мне знакома там каждая крыса.

– Господин полковник не одобрит мое своеволие, но, надеюсь, этот разговор останется между нами? – и, судя по тону, поручик на это не слишком рассчитывал, но, может, информировал меня не без санкции своего шефа. – Прежнюю классную даму нашли мертвой, и причины ее смерти остались невыясненными. Вам предстоит жить в ее комнате, будьте поосторожней.

У меня ведь есть преимущество, осенило меня. Оно возвышает меня над всеми, кто меня окружает. Полковник, этот смазливый корнет… поручик, черт знает кто еще – я знаю то, что им неведомо и не будет знакомо еще лет сорок.

Я знаю основы оперативно-розыскной деятельности. Как теоретик, но…

– Как она умерла? – спросила я, придав голосу максимум страха. Софья мне подсобила, поручик сочувственно улыбнулся.

– Ее нашли мертвой в постели. – Помог, спасибо, Капитан Очевидность. – Мертвой, но не убитой, и это странно, она была еще молода. Можно было заподозрить и магию, но магов в академии нет.

Я кивнула, делая вид, что то, что я услышала, меня убедило. Магия, маги? Да трижды проклято все. У меня же никакой магии нет и быть не может?

Я дождалась, пока поручик откроет дверь, моргнула – небо серело, снегопад прекратился, но город не стал хоть сколько-нибудь привлекательнее. Антураж меня занимал меньше всего. Маги и магия.

– Вы уверены в этом, поручик? – и теперь прозвучало с насмешкой. Поручик закрыл дверь, указал мне на экипаж – похоже, вчерашний – и снова подошел раздражающе близко.

– Во всей империи всего восемнадцать магов, Софья Ильинична. И не то чтобы кто-то из тех мужчин, кто служит государю в академии, был когда-то замечен как маг. Было бы проще, если бы все указывало на мага, потому что пока смерть Натальи Калининой очень загадочна, и я не уверен, что кому-то удастся эту загадку решить.

Немногословен, но симпатичен. А Софье Ильиничне поручик пришелся не по вкусу, но она не вмешивалась ни в мысли, ни в разговор.

Я шагала по снегу, успевала удивляться, какой же он чистый, и анализировала. Значит, маги только мужчины, что объяснимо, если магия и способности к ней передаются генетически вместе с Y-хромосомой. И предположим, что способности к магии сложно скрыть и что в этом поручику можно верить.

Помня, как вчера я корячилась, забираясь в карету, я призвала всю отпущенную мне – и Софье – природой грацию. И, наверное, из-за того, что мысли были заняты, на этот раз вышло даже красиво. Ну или поручик улыбкой не замаскировал ехидный смешок.

– Восемнадцать, – повторила я, чтобы отвлечь его внимание, и в этот момент встретилась с ним взглядом.

Дьявольщина!

С генетикой я не ошиблась. И да, неприятно – с непривычки, возможно – смотреть в совершенно обычные человеческие глаза, радужка которых явственно отливает желтым цветом. Это красиво, признала я, особенно на контрасте с сочной зеленью, но неприятно.

Поручик смутился и отнял руку, на которую я опиралась, залезая в экипаж. Я не стала приносить извинений – перебьется. Не он ли будет за мной присматривать, как обещал Ветлицкий?

Что он может? Убить меня? Допускаю, он сам сказал о воздействии магии на человека, но убить, по его же словам, маг может только при личном контакте, не дистанционно. В любом случае от поручика стоит держаться подальше, кто бы мне еще это дал.

– Вас уже ждут, – поручик разлепил губы. Мое выражение лица ему не понравилось, но кого бы порадовало, что на него пялятся как на диковинку? Он жандарм, а не блогер. – Надеюсь, вам окажут теплый прием.

Карета закачалась – крепили мои нехитрые пожитки. Я напряженно думала ерунду: все ли так изумительно просто, как мне описывают, и чем мне может помочь здесь Софья? Но она притихла в самый неподходящий момент, и даже реакции, которые мне у себя так не нравились, не проявлялись. Как паршиво. Непредсказуемая девица, непредсказуемая я.

Дверь закрылась. Возница прикрикнул на лошадей, и я отправилась в неизвестность. На город я не смотрела – черт с ним. Моя предшественница погибла, поручик предупредил – благодарю, но он был не до конца с мной откровенен. Наталью Калинину нашли мертвой – но не убитой, без признаков насильственной смерти, или никто еще не умеет их определять. Я могла бы попробовать, но кто мне позволит осмотреть тело, если оно вообще еще не предано земле. Яд? Болезнь, которую тоже не умели диагностировать? Передозировка лекарств? Удушение? Что угодно, масса способов, не оставляющих для экспертизы этого века однозначных следов.

Знал ли Ветлицкий о смерти прежней классной дамы? Да, без сомнения, тысячу раз да, и он не счел необходимым сказать, паршивец. Что теперь угрожает непосредственно мне? Могли эту несчастную убрать потому, что она узнала что-то, что ей не стоило? Запросто, и вот вопрос: она заподозрила заговор, или все намного банальнее, и она всего лишь кому-то проговорилась, что выделяемые на содержание академии деньги оседают не в тех карманах? Была не в меру внимательна и не в меру болтлива?

И заговор. Положа руку на сердце, немного придя в себя, осознав и приняв, что это моя реальность и мне с ней жить, я без труда ответила: ни несчастная Лопухова, запоротая до смерти, ни Бородина, как и никто другой, не могли стоически молчать под пытками. Для того чтобы выдержать подобные издевательства, нужно иметь не только силу, но и цель, и то – не гарантия, не гарантия. Люди, способные на такое, во все времена становились героями, чьи имена высекали в камне. Две изнеженные великосветские дамочки, скорее всего, ничего не знали – или не знали никого. Ветлицкий не мог этого не понимать, он не производил впечатление глупого человека… Впрочем, если бы люди соответствовали ролям, как герои фильмов и книг, жить было бы проще.

Какая настоящая цель моего пребывания в академии? И еще хотелось бы знать, не устранили ли Наталью Калинину исключительно для того, чтобы я могла занять ее место. Может быть, это заговор, но не уже обнаруженный в стенах академии, а наоборот – он раскрутится только тогда, когда я начну исполнять указания полковника жандармерии, покушение на наследника наберет обороты, и я буду тем, кого обвинят и отправят на плаху.

На что я подписалась?..

Снова пошел снег, залетал через плотные занавески на окнах. Я поймала снежинку, посмотрела, как она тает. Романтика. Вся история – сплошная романтика, а что было бы, окажись на моем месте другой? Восхищался бы платьями, обольщал Ветлицкого или поручика, потому что за неимением гербовой пишут и на простой, может, еще что-то придумал? А я – а я строю планы, как выпутаться без потерь, потому что никто никогда не является в облике рыцаря в белом плаще, чтобы решить чужие проблемы, сказки это, конечно, прекрасно, но верить в них порою чревато. Про разбитое корыто, правда, сказка жизненная.

Экипаж свернул, шум города поутих. Я выглянула в окно – бесконечная площадь, огромное здание в три этажа, вход с колоннами. Похоже на питерский Зимний дворец, но вряд ли меня привезли под императорские очи.

На площади не было никого, лишь с нами разъехалась добротная пустая телега. Рядом с возницей восседал бородатый мужик, и я, прикрыв глаза, покачала головой: ну почему не купчиха?

Экипаж еще раз повернул и встал. Возница покопошился, открыл дверь, свистнул кому-то, и к нам наперегонки побежали два крепких парня. За моим саквояжем, поняла я и выбралась из экипажа. Сама, возница уже не подавал мне руки, может быть, в этих стенах это было подобно пощечине общественному мнению.

– Барышня Сенцова на место почившей вдовы Калининой, – многозначительно сообщил возница швейцару, столбом стоявшему у дверей. – Что молчишь, Аскольд, иди доложи кому следует! А вы саквояж поставьте, – распорядился он и повернулся ко мне: – Ну, барышня, боле я вам не нужен.

И он откланялся. Страж ворот Аскольд впустил меня в дубовые двери и исчез, и я застыла, рассматривая громадный светлый зал.

Как много шика! Высокие потолки, широкая лестница, лепнина, мраморный отполированный пол. Такое помещение содержать стоит огромных средств, и даже при наличии щедрых спонсоров или статьи расходов в казне – у кого хватило ума так бездумно распоряжаться деньгами? Отапливать подобное здание не выдержит ни одна казна, но отапливают ли его? Иней стены не покрывал, но я навскидку дала бы градусов восемь-десять.

И непонятная тишина, только откуда-то доносилось слаженное, слабое пение и звуки рояля. Потом они затихли, я услышала визг, и снова рояль и заунывный хоровой стон. Эхо доползало из коридора в зал, забиралось под потолок и пряталось там в лепнине со страху.

Милое место. Располагает, как пятизвездочный отель, так и хочется задержаться подольше.

В спину подул ветер, я обернулась и с удивлением увидела швейцара. Как-то он ушел в глубь помещения, а появился с улицы и подхватил мой саквояж.

– На второй этаж, барышня, пожалуйте к ее сиятельству, – глубоким басом произнес Аскольд, – а пока я ваш сундучок-с снесу во Вдовий флигель. Там-то и жить будете-с, вот.

Надеюсь, что там хотя бы топят, раздраженно подумала я и кивнула. Ее сиятельство, похоже, начальница этого благонравного заведения, и она должна быть в курсе всех подробностей обо мне… или нет. Ветлицкий не дурак, так что я или чья-то любовница, или чья-нибудь протеже без амурной подоплеки. Но меня должны помнить в академии, разве нет?

Еще бы и я что-то помнила. Софья, козочка, напряги мозги в том количестве, в котором они тебе Владыкой отпущены. Если ты мне не поможешь, вдвоем пропадем, а тело твое, тебе под розги ложиться. Но Софья молчала, а мне казалось, она даже рада подобному повороту. Родные стены, как-никак, подружки, сплетни, любимая тема, конечно, «замуж»…

Я дошла до площадки второго этажа и удовлетворенно кивнула: вот институтка в синем платье с фартучком, должно быть, дежурная, я сейчас у нее спрошу, как найти кабинет княгини – или графини, раз уж Софья от счастья обалдела настолько, что в рот воды набрала.

– Здравствуй, – как можно мягче и приветливее позвала девочку я. Стояла она у окна ко мне спиной, по росту лет десять-двенадцать, интересно, ей не холодно? – Как мне найти кабинет ее сиятельства?

Девочка медленно обернулась, и я от неожиданности отступила на шаг, с холодным ужасом обнаружив, что там, позади, все еще довольно крутая лестница, а я не чувствую под ногой ничего.

Глава 6

Я выплюнула краткое слово совсем не из тех, каким следовало учить институток, и умудрилась схватиться за перила. Нога неуклюже сорвалась, я больно ударилась, и еще одно слово из тех, которые институткам знать не положено, я с трудом, но проглотила. Затем заставила себя посмотреть на девочку.

Фильм ужасов наяву.

Милое детское личико, синее платье, белоснежные воротничок и нарукавнички – и белый фартук, к которому намертво пришита грязная, будто специально вымазанная в дерьме тряпка. На шее девочки болталась картонка с каллиграфически выведенным словом «Воровка!».

Я поднялась обратно на площадку. Ушибленная нога болела.

– Мадемуазель?

Девочка присела в изящном реверансе. Мне захотелось заорать в полный голос.

Несколько лет назад я попала в «закрытый» пансионат – не отдых, а сказка. Я не знала, к чему придраться, и наслаждалась солнцем, соснами, цветами, спа-процедурами, спортивными активностями и прекрасной кухней в уверенности, что никогда в своей жизни не инвестировала лучше в себя саму и в свое здоровье. Страх уверенно цапнул меня за горло ночью, когда я, закончив читать любимую документалистику, отправилась за питьевой водой в главный корпус. Огромная территория словно вымерла – даже охрана в будке казалась неживой. Ни одного светящегося окна, ни звука присутствия человека, только шум залива и крики птиц. Я говорила себе, что мне чудится, что ничего сверхъестественного не может быть, люди приехали лечиться и отдыхать и спят, это не Турция и ее «ол инклюзив», но… все последующие ночи я принимала снотворное и засыпала, пока отдыхающие еще колобродили, иначе я боялась за свой рассудок.

Нечто подобное накрыло меня сейчас.

Огромное здание, никого, кроме Аскольда, который умеет ходить сквозь стены, и девочки с клеймом. И ни единого звука, кроме ее голоса.

– Мадемуазель?..

Я чуть второй раз не сверзилась с лестницы, но обернулась, почти не разбирая слов за грохотом сердца. Проклятая академия благородных девиц добавила мне порядком седых волос за какое-то ничтожное время.

– Это Алмазова, мадемуазель. – Девочка, поднимающаяся по лестнице, была постарше той, что стояла наверху, и платье на ней было светлее – зеленое. – Моветка, мадемуазель.

Я холодно кивнула и снова повернулась к Алмазовой.

– Кто это сделал? – спросила я. – Кто пришил тебе тряпку и надел на тебя вот это? – Я ткнула пальцем в отвратительную табличку.

– Она сама, – вновь вмешалась старшая девочка. – Так приказала мадам. Алмазова съела чужие конфеты.

– А тряпка?

– Она неряха, мадемуазель. Она же моветка.

Я еще раз кивнула и, не поворачиваясь к старшей девочке, протянула Алмазовой руку. Никакой реакции не последовало – ни радости, ни испуга. Будто она меня и не видела. Может, она полуслепая?

– Пойдем, – приказала я мягко. – Ты меня понимаешь?

– Она… – запальчиво начала старшая институтка, и я рявкнула:

– Можешь идти! Пойдем, – и, уже не дожидаясь ответа, схватила Алмазову за руку и потащила по коридору. Она была настолько покорна, что я все сильнее подозревала неладное. – Где кабинет ее сиятельства, знаешь?

– Я ничего плохого не сделала, мадемуазель!

В ее голосе не прозвучало ничего похожего на беспомощное оправдание, просто спокойный ответ.

– Я не имею к тебе никаких претензий, – пробормотала я. Неизвестно, поверила ли Алмазова, но она встала как вкопанная напротив двери… Ах, ну да, «Начальница Академии благородных девиц, фрейлина ее императорского величества, ее сиятельство Е. А. Мориц».

Я коротко стукнула пару раз и собиралась войти, будет ответ или нет, главное, чтобы было не заперто, но из-за двери кто-то каркнул. Пригласили меня или отправили в преисподнюю, я не знала, толкнула дверь и зашла, волоча за собой не сопротивляющуюся Алмазову.

За столом сидела черепашка. Маленькая, низенькая дама сурово смотрела на меня сквозь огромные очки, но видела, как я сразу поняла, она в них прекрасно. Моя персона ее заинтересовала мало, она повернула голову – точнее, повернулась в своем роскошном кресле сама – к Алмазовой. Я почувствовала, как девочка сжалась, и стиснула ее руку в своей.

– Как вы это допустили, ваше сиятельство? – жестко сказала я так, словно пришла разбираться в обычную среднюю школу по просьбе заплаканной соседки. – Ученица не присутствует на занятиях, стоит в коридоре, помеченная как… – Подобрать верное слово. – Изгой. Если подобные действия классных дам прописаны в уставе академии, вам стоит их пересмотреть.

Заканчивая краткую, но убедительную речь, я взмолилась, чтобы черепашка не умерла от разрыва сердца прямо в своем кожаном панцире. Возможно, за всю ее долгую жизнь, полную подобострастия, ей никто не осмеливался дерзить, тем более бывшая выпускница.

Она же наверняка меня узнала!

– Сенцова, – проскрипела ее сиятельство. – Быстро же вы запамятовали правила. Настолько, что считаете себя вправе являться в мой кабинет и требовать от меня их исправить?

– Если Алмазова совершила проступок, наказание должно быть ему соразмерным. Никто не разбивает камнями голову человеку на площади за то, что он… – Что он? – Украл лошадь.

Ветлицкий, правда, рисовал мне примерно такие перспективы за государственную измену, так что, может, ее сиятельству остается только удивленно возразить: «А что же еще с ним делают, милочка?».

Ее сиятельство резким движением указала мне на стул. Мне пришлось оставить Алмазову и сесть. Бедный ребенок не понимает, что происходит, да и я, кажется, теряю инициативу.

– Если бы не безвременная кончина госпожи Калининой, не середина года и не настоятельная рекомендация его сиятельства, – заскрежетала начальница, и ее голос вкручивался мне в уши как бур. – Вот это ваш класс, – она вытянула руку и длинным узловатым пальцем указала на Алмазову, и я возрадовалась. Пришлось бы мне иметь дело с парой десятков таких, как Софья, я бы повесилась или сбежала. – И сейчас вы готовы как революционерка бороться за эту девочку, но я посмотрю, что вы запоете месяца через два…

Мне показалось, или она улыбается?..

Вытащите меня из этого кошмара, умоляю.

– У вас была прекрасная дисциплина, отменные знания ларонского и альменского…

Да что ты говоришь? Где эти страны вообще находятся?

– За те два года, что я не видела вас, вы стали несколько вольнодумны. Надеюсь, вы не вольнодумие будете прививать воспитанницам, а о прочем вы превосходно осведомлены и в курсе своих обязанностей.

Она кивнула и подтащила к себе бумаги, давая понять, что больше меня не задерживает.

Я поднялась, не прощаясь, поманила за собой Алмазову. Мы вышли, я закрыла дверь и придержала девочку за плечо.

– Вот так, – я сняла с нее позорную табличку. – Держи и выброси ее где-нибудь. Зачем ты съела чужие конфеты? Разве ты не знаешь, что брать чужое нехорошо?

Алмазова уставилась в пол. Я изрекла еще одно воспитательное клише:

– Тебе бы понравилось, если бы кто-то съел твои конфеты?

– Они и съели.

Я вздрогнула, нахмурилась, приподняла ей за подбородок голову. Взгляд у Алмазовой был абсолютно спокойный. Поразительный ребенок, или академия ее изувечила до такой степени, что ей остался один шаг до настоящего срыва.

– Как так?

– Мадам забрала у меня конфеты, которые купил мне мон фрэр. Раздала их другим девочкам. И тогда я съела чьи-то конфеты. Разве это неправильно?

Устами младенца, черт его побери, глаголет истина. И что мне ответить?

– Мадам? – бессмысленно переспросила я.

– Наталья Филипповна, – ровно пояснила Алмазова, и я наконец вспомнила, зачем я в этом пафосном аду для аристократок. Заговор и Наталья Калинина, классная дама, которая загадочно отошла в мир иной.

– Госпожа Калинина? – уточнила я. – Дай-ка сюда.

Я вырвала из рук Алмазовой табличку и принялась ее рассматривать. Выписано с любовью, хотела бы я знать, кто наслаждался издевательством.

– Кто это писал?

– Я, мадемуазель.

Быть может, несчастного ребенка заставили переписывать табличку несколько раз, пока ненормальную садистку не удовлетворила каллиграфия. Была бы я создателем современного российского сериала, предложила бы на обсуждение сценарной группы версию, что классную даму прикончил чей-нибудь озверевший отец.

– У тебя есть родители?

– Я сирота, мадемуазель. У меня только брат.

Бедный грустный ребенок. И это лишь одна девочка, которая попала под мое попечение. Бедное искалеченное сердечко.

– Вот что, Алмазова. – Откуда-то выплыло воспоминание, что в подобных заведениях даже имен друг друга не знали, только фамилии. – Ты сейчас вернешься к себе, сменишь фартук, отпорешь эту тряпку. И постараешься быть аккуратнее. А если что-то испачкается, переоденешься.

Что-то я не то говорю, поняла я по расширившимся глазам девочки, но возражать она не осмелилась, кивнула, развернулась и побежала – только пятки сверкали и раздавался гулкий топоток по коридору. Допустимо ли девочкам бегать? Допустимо ли здесь, я имею в виду?

По ушам хлестнул неприятный, резкий звук звонка, распахнулись двери, и тут же, за считанные секунды, коридор наполнился белоснежными платьями. Около двадцати старших девушек создали впечатление бабочек, кружащихся над цветком, и, приглядевшись, я увидела, над чем они так вьются.

Из класса вышел мужчина. Я хмыкнула – любопытно, насколько здесь правила отличаются от того, о чем я читала и что смотрела. Может, память мне и изменяла, а может, приврали историки, но в моем мире в благородный цветничок не допускали молодых да ранних, все больше старых коней, чтобы не портили борозды – что не мешало обожанию институток. В этой академии кто-то провел идеологическую диверсию, и я пошла мужчине навстречу, не потому что собиралась отогнать от него девиц, а потому, что каждого встреченного мной человека мужского пола была намерена проверять на радужку глаз: маг, не маг.

Я почувствовала прикосновение к плечу и машинально обернулась, а когда, увидев женщину средних лет в строгом синем платье и не найдя в ней ничего требующего немедленного внимания, повернулась опять к мужчине, его уже не было.

Дама еще раз коснулась моей руки. Игнорировать дальше ее не получится.

– Рада видеть вас, Сенцова, уже в качестве классной дамы нашей прекрасной академии, – улыбнулась дама по-крокодильи, но, как мне показалось, искренне. Отличный, дружелюбный донельзя прием, и ведь я должна знать эту даму. Хотя бы по имени. А я смотрю на нее как баран на новые ворота.

Дама взглянула поверх моего плеча на подотставших от остальных учениц, поморщилась, покачала головой. В коридорах воцарилась тишина, если не считать шелеста платьев и шороха туфель, но и это ее не устраивало.

И еще: по этому гулкому холодному дворцу, как по селу, новости расходились моментально. Мое появление ни для кого не было секретом.

А Ветлицкий, выходит, граф или князь. Чего его понесло в жандармы?

– Я присматривала за вашими девочками эти дни. Ваши девочки милые, – вернулась ко мне дама. – Знаете… все из благородных семей, без претензий, – она неопределенно покрутила в воздухе пальцами. – Послушные, разве только Алмазова…

Ее взгляд упал на картонку в моей руке.

– Ужасная трагедия, ужасная! – она потянула меня в сторону, я пошла. – Но зачем вы прервали наказание Алмазовой? Наталья Филипповна велела ей неделю так ходить.

– Неделю? – вырвалось у меня. Когда же именно она умерла?

– Да-да, – кивнула дама. – Не то чтобы я вмешивалась, моя дорогая, не подумайте, у нас подобное не заведено, теперь-то вам станут известны все наши секреты! Но Наталья Филипповна держала девочек строго. Вам не стоит менять обращение с ними, детям необходима твердая рука.

– Выставить ребенка на всеобщее посмешище, – заметила я. Дама подводила меня к приоткрытой двери, и я остановилась. – Простите, но я категорически против подобных… методов.

Дама засмеялась.

– О, милая моя… мы все когда-то так думали, поверьте!

– Когда умерла Наталья Филипповна? – осекла ее я. Дама нахмурилась, став похожей на сову.

– Дайте-ка вспомнить… позавчера? Ах нет, два дня назад. Как раз заболела моя Синебрюхова – можете себе представить? Это те самые Синебрюховы, которые «Северные мануфактуры», еще двадцать лет назад они вышли из крепостных! И вот их дочь…

– Что с ней случилось? – перебила я, потому что меня очень мало заботило, что среди княжон и графинек затесалась – кошмар какой! – вчерашняя крепостная. Побольше бы в ваши холеные рядочки бывших крепостных, посбивать дворянскую спесь, показать ум и хватку. Люди, которые еще недавно были чьей-то бесправной вещью, теперь ворочали капиталами – снимаю шляпу! – Не с Синебрюховой, с Натальей Филипповной. Как она умерла?

Я изобразила неподдельный ужас. Моя собеседница мялась, и я артистично прибавила:

– Надеюсь, в ее комнате не произошло ничего… страшного?

– О нет, моя дорогая, она просто умерла в своей кровати!

Мило, теперь я буду в этой кровати спать. Но это такая, боже мой, мелочь.

– Но без крови, без крови… – успокоила меня дама. – Ну идем же!

Наталья Калинина умерла два дня назад, и это настораживало не на шутку. Когда глупышку Софью приволокли в каземат, догадывались, что она согласится на место классной дамы, и точно знали, что это место вакантно. Так-так, и какова вероятность, что смерть Калининой – чистая случайность?

В заговоре таких масштабов пешки не выживают. Игроки лишь делают вид, что охота идет на ферзя, на самом же деле они могут вести заковыристые многоходовочки. Но я не шахматист, хотя сравнение вышло хорошим… Письмо, мне нужно увидеть письмо, которое Ветлицкий разыграл как козырную карту. Как угодно, любыми средствами, мне нужно увидеть это письмо.

– Mes dames! – провозгласила моя спутница, открывая дверь шире, и все присутствующие обернулись к ней. Дамы, дамы разных лет, но все, пожалуй, постарше той, которая меня сопровождала. – Мы все помним Софью Ильиничну как одну из лучших наших воспитанниц, так поприветствуем же ее как одну из наших классных дам!

Курятник… О господи, ну а как его мне еще назвать? Пока курятник, завтра может обернуться стервятником. Меня заклевали в прямом смысле слова, только что не отщипнули не прикрытую платьем плоть, да и от платья не оторвали клочочек. Я улыбалась, кивала, притворялась изо всех сил, что помню, узнаю и рада видеть, но от обилия незнакомых лиц кругом шла голова. Я не запоминала ни одного имени и отвечала что-то совсем невпопад. Я протолкалась к столу, положила на него картонку, и дамы примолкли, наверное, прикидывая, как у меня хватило смелости. Потом кто-то робко заметил, как жаль покойную Наталью Филипповну, кто-то добавил, что она была на редкость достойной женщиной.

– А ты все так же чудна, дорогая Сенцова, все так же! – я увидела единственную молодую особу, бесцеремонно пролезшую под чьей-то рукой, полненькую, неприметную, с тугим пучком жидких волос на голове. – Ох, как ты была хороша на выпускном балу, пусть и стояла за нашими спинами! Никакие невзгоды тебя не испортят, куда там!