Читать книгу "Классная дама"

Я стара для того, чтобы принимать лесть за правду, а издевку за комплимент. Девица улыбалась, а в глазах горела такая дикая ненависть, что дали бы ей сейчас пистолет, и не топтать мне больше грешную землю. Что эта дрянь имеет в виду?

Слева от меня стоял книжный шкаф со стеклянными створками. И суетились дамы, закрывая обзор. А я думала – я ведь не знаю, как выгляжу, не удосужилась посмотреть, да и не казалось мне это важным. С лица воду не пить, когда умом Владыка обидел, имя запятнали дорогие родители, а последние деньги спустила на тряпки Софья сама.

Полная дама забрала из шкафа толстый журнал, тут же отошла и вторая женщина, и я оборвала свой ответ кому-то на полуслове, не веря тому, что увидела в идеально чистом стекле.

Господи, нет. Только не это.

Глава 7

Только не это, господи, нет.

Во всех мирах проще жить, когда ты ничем не отличаешься от людей. Шаг влево, шаг вправо – фактически приговор. Вранье, что красавицам легче, напротив, они объект слишком пристального внимания… которому не все и не всегда рады, которому не всегда возможно противостоять. Не во все времена. Не в каждой стране. Иногда лучше, чтобы от тебя отворачивались, с трудом скрывая отвращение.

Софья Сенцова была…

Она стояла за спинами одноклассниц – может, причиной тому было ее мутное прошлое. Ее не представляли императору и тем, кто мог положить на нее глаз. Невозможно пристроить ко двору дочку тех, кто планировал бунт, невозможно. Подобную особу предпочтительней никому из власть имущих вообще не показывать, заплатили за ее обучение – все довольны.

Я отвернулась от отражения, сообразив, что засмотрелась на себя как Нарцисс. Было на что смотреть, черт, как некстати!

Софья Сенцова была самым красивым человеком из всех, кого мне когда-либо доводилось видеть. В ее внешности нельзя было найти ни единый изъян – и, конечно, тогда справедливо, что умом ее мироздание обделило. Одному человеку не дают все и сразу, он воспользуется этим, того и гляди, захочет завоевать целый мир. И так как миру амбиции не понравятся, кончится все для умницы и красавицы скверно.

Я именно в такой сейчас ситуации, если исключить планы по захвату мира. Самой бы выжить с моей потрясающей внешностью, и, вероятно, для меня идеальное убежище – девичья унылая академия, тем более что меня явно не собираются демонстрировать венценосной семье. Мой паршивый бэкграунд никуда не делся, я даже прибавила к нему заговор и нищету.

На счастье, моим вниманием завладела новая особа – полная дама в очках, на вид и по обращению располагающая к себе больше других. Та самая, которая достала из шкафа журнал – это оказался журнал моего класса. Дама представилась Юлией Афанасьевной Окольной – я сделала вывод, что Софья ее не застала и Окольная человек в академии новый, – усадила меня за дубовый стол и принялась обстоятельно рассказывать про мои обязанности.

Подъем в пять утра, привести себя в порядок и в шесть быть уже в дортуаре девочек. Проследить, чтобы все вовремя встали и не нежились в кроватях, умылись, оделись, заплели косы, заправили постели. Проверить у всех чистоту платьев, воротничков, нарукавничков и передничков. Ногти и бантики – не пропустить. Проследить, чтобы все отправились на молитву и не вздумали досыпать во время бдения, а воздавали хвалу Владыке. Как, подумала я заполошно, я должна это делать, если вслух здесь не молятся? Но плевать.

После – завтрак, куда я обязана девочек сопроводить, потом – занятия. Следить за осанкой, походкой, за тем, как барышня ест или пишет. Все – и место, где воспитанница завтракает, и самая распоследняя тетрадь, должно быть стерильно как операционная. За неопрятность – наказание, и его тяжесть я сама могу определить. К примеру, Наталья Филипповна могла вывалить на свинюшку тарелку и оставить девочку в таком виде стоять голодной, пока завтрак не кончится – но это, Софья Ильинична, крайние меры, хотя подумайте, дисциплина у Натальи Филипповны была лучшая!

Если Наталью Калинину не прикончила жандармерия, это должны были сделать высшие силы. Ну не может земля носить такую редкую дрянь.

После первого блока занятий и обеда – выпас воспитанниц. Окольная деликатно назвала это «прогулкой», но покривила душой: мне предстояло смотреть, как девочки, взявшись за руки, два часа, как заключенные, ходят кругами по одному из холодных коридоров. Затем снова занятия – с двух часов до восьми, и тут у меня есть немного свободного времени.

В восемь вечера – ужин и подготовка ко сну. Девочки могут шушукаться, некоторые – стоит очень следить за этим, Софья Ильинична! – могут читать книги. Это недопустимо! Кроме того, необходимо просматривать все, что девочки получают и пишут сами. Каждое письмо, каждую посылку. Все, что выходит за рамки приличий… вы же знаете, Софья Ильинична: немедленно изымать.

Тюремная жизнь. А я – надзирательница. Какое наказание следует мне, если я наплюю на эти порядки?

– И Алмазова, – вспомнила Окольная о моей злополучной подопечной. – Сложная девочка, очень нелегкая. Ее отец был простым сельским священником, но представьте, умер в сане архиепископа! Набаловал дочь, что не подобает священнослужителю.

– Может, Юлия Афанасьевна, это нам с вами не подобает осуждать преосвященнейшего?

Я понимала, что излишняя резкость мне не прибавит баллов, но поделать с собой ничего не могла.

– Я не могу позволить себе подобных высказываний в адрес лица духовного, тем более такого великого сана, – поправилась я. – Что касается девочки… я уже в курсе, что она сделала, но ее наказание мало того что чрезмерно, так еще и Наталья Филипповна обошлась с ней нехорошо. – Как распоследняя мерзавка, я бы сказала, но пока промолчу. – Я молода и, быть может, не так многоопытна, но уверяю, я буду уделять девочкам довольно внимания и оправдаю доверие его сиятельства.

Семь футов якоря этому сиятельству, куда он сам выберет. Спонсоры этой дорогостоящей каторги в курсе, что тут происходит?

– И доверие ее сиятельства, Юлия Афанасьевна. С вашего позволения я приступлю к своим обязанностям.

Когда я покидала учительскую, услышала – впрочем, не особо дамы и тихарились:

– Это надо было прислать нам змею.

Не наступайте мне на хвост – плохо будет.

Коридоры опустели. За моей спиной раздавалось шипение из учительской – нет сомнений, перемывали мне кости, и откуда-то тянуло посредственной пресной едой. Время трапезы, и по запаху судя, если кого-то и оставляют голодным, страдать от этого не приходится.

– Ты поняла, как все это работает? – спросила я у затаившейся Софьи. Сейчас я испытывала к ней сочувствие: остаться в здравом уме после ада в течение восьми-десяти лет – задача не для слабонервных. – Прежде чем пускать слезу, дай мне сказать и сделать. Я нас в обиду не дам.

Софья молчала. Я подумала, что избавилась от нее, проявив в полной мере свой настоящий характер, и пожалела: она могла бы мне помогать, хотя бы тело ее помнило то, что я никогда в жизни не знала. И эти проклятые иностранные языки, о которых упомянула начальница, вот уж в каком случае мне лучше вообще не открывать рот, если Софья так и не проявится.

– Мы можем договориться, – продолжала я. Со стороны, наверное, выглядело немного странно, хотя говорила я даже не себе под нос, а исключительно про себя. – Ты помогаешь мне – ты знаешь все про эту чертову академию. Я помогаю тебе, себе и девочкам. Это невыносимо, руки чешутся кого-нибудь пристрелить. Разве можно так обращаться с детьми?

Софья наконец всхлипнула, и я поняла – можно.

– Мне жаль, что тебе пришлось через все это пройти, – искренне призналась я. – Давай это исправим. Мы в выгодном положении, посмотри: у нас отличная крыша. Вот то сиятельство…

О нет, зачем я про него упомянула?..

– Его сиятельство – прекрасное прикрытие. Я – мы – ему очень нужны, а значит, любая, практически любая наша выходка останется безнаказанной. Я надерзила начальнице – и что? Я осадила эту даму в учительской. Мне – нам с тобой – никто не скажет ни слова. Ладно, академия тебе теперь уже безразлична… Чего же ты хочешь? Молчи, я сама догадаюсь. Замуж. И денег, конечно. Не знаю как в муже, потому что, прости, тело у нас с тобой одно на двоих, но в деньгах я заинтересована не меньше тебя. Без денег жить очень сложно. Ты помогаешь мне всем чем можешь, я получаю с Ветлицкого капитал. А замуж – ты же красавица! Будут деньги, вернешь себе честное имя, и все князья будут у твоих ног. Выберешь какого захочешь. Согласна?

Софья мне ничего не ответила, но зато я, совсем не планируя, свернула куда-то в коридор. Я была уверена, что пахнет сомнительным варевом с другой стороны, но подчинилась знаниям тела и не прогадала: запах стал отчетливей и сильнее, и я вошла в створчатые двери большой столовой, где в полном молчании, торжественно, как на поминках, вкушали яства воспитанницы Академии благородных девиц.

Холодно, гулко и слишком просторно. По порядкам академия напоминала тюрьму, по обстановке – сравнить было не с чем, но высокие потолки намекали на ничтожность тех, кто под ними ходит. Мол, песчинка ты незаметная, такой песчинкой проживешь и помрешь. Светлые стены и пол навевали мысль об отчаянном одиночестве в толпе таких же несчастных, и мне показалось, что это не мои субъективные ощущения, а выстраданные годами эмоции Софьи. Столов было много – но все же, на такое количество воспитанниц, а я навскидку насчитала где-то триста девушек, здание академии все равно очень большое. Как здесь используют помещения, для чего?

Самым маленьким девочкам было лет десять, и платья у них были коричневые, потом девочки постарше – мои, следующие – в зеленых платьях, потом в серых, голубых и наконец белоснежных. Чем взрослее воспитанница, тем сильнее от нее требуют чистоты, подумала я, проходя мимо стола старших девочек и бесцеремонно заглядывая им в тарелки. То, что там плавало, задумывалось скорее всего как щи, но напоминало лежалую капусту в постном масле, залитую кипятком. На вкус, вероятно, было таким же.

Меня от обеда почти воротило, а воспитанницы еле сдерживались, чтобы не накинуться на еду. Если младшие девочки в теле по возрасту, то старшие – просто прозрачные. Им даже не клали хлеба, и они в полном молчании медленно и печально хлебали суп. Я поискала взглядом их классную даму, но бесполезно. Все торчали в учительской, обсуждали событие. Обсуждали меня.

Содрогаясь от запаха, я дошла до стола своего класса и обнаружила, что малышей кормили сытнее. Ваша счастье, изуверы, злобно подумала я, иначе бы я надела котел кому-нибудь на гордо поднятую голову. Алмазова, увидев меня, выпрямила спину и начала работать ложкой реже, я ободряюще ей улыбнулась. Прочие девочки тоже перестали сутулиться, снизили темп, и нормальный детский обед превратился в церемонию принятия пищи.

– Тишина! – раздался рев, кто-то вскрикнул, мои девочки вздрогнули, но не посмели обернуться, зато повернулась я, выискивая причину. За столом старших воспитанниц появилась классная дама – о, знакомое лицо, госпожа Окольная, и она выдернула одну из девушек, всю пунцовую, из-за стола и вытолкала ее в проход.

Остальные продолжали обедать. Я не знала, стоит ли сейчас говорить что-то девочкам, или можно подождать, пока они покинут столовую. Одна малышка капнула супом на рукав и быстро, стараясь, чтобы я не заметила, начала стирать пятно, и я отвернулась.

Объяснимо, что эти дамы сами когда-то получали по полной. Необъяснимо, почему они так унижают и мучают тех, кто от них зависит. Хотя… Люди те еще нелюди. И в массе я, наверное, ненавижу людей.

Держа спину прямо, словно в меня вставили штырь – спасибо, Софья – и обучая свое второе «я» непечатным выражениям, я вышла из столовой, чувствуя, как Окольная мечет мне молнии в спину. Только попробуй коснуться кого-то из моих детей, и ты пожалеешь, что на свет родилась.

– Тебе их так жалко?

Софья. Да, моя козочка, и тебе лучше не знать, что я могу сделать с тем, кто обидит ребенка. У меня сорвет все тормоза – прости, но выходит, у тебя тоже. И еще раз: мне действительно жаль, что рядом с тобой в эти годы кошмара не было никого, кто бы мог заступиться за вас. За тебя. Поверь, это правда.

Я вышла в коридор. Меня трясло, а Софья обдумывала услышанное. Такой объем непривычной информации обработать ей было тяжело, я ощущала, как в голове скрипят шестеренки. И еще, вероятно, она переводила на привычный язык ту нецензурную тираду, которую я выдала в адрес классных дам и после.

– Софья Ильинична?..

Глава 8

Вот и он, мой пропавший цветочек, объект повышенного интереса и обожания старшеклассниц. Молод, лет двадцать пять, благообразен – князь Мышкин – и, на мою удачу, не маг. Простой человек. Это если я правильно поняла, как отличать магов.

– Алмазов, Эраст Романович, учитель изящной словесности, – представился он и поклонился мне так изящно, что про особенность словесности мог и не добавлять. – Знаю, знаю, слухи опережают, но я хотел бы поблагодарить вас за Анну.

– Так это вы тот самый брат, который купил ей конфеты, – поджала губы я, неприятно удивленная. Что было дальше с сестрой, ему до лампочки. – Вы, я надеюсь, в курсе, что случилось после того, как она получила ваш подарок?

– Да, – расстроенно произнес Алмазов. – Академия… я был против того, чтобы Анну отдавали сюда. Я был готов выхлопотать ей место в обычной гимназии, но его величество… – Он вздохнул, несколько раз нервно провел ладонью по подбородку, словно проверяя, чисто ли выбрит. – Его величество посчитал, что это для Анны честь – бесплатно учиться в таком заведении, ведь я сам родился еще тогда, когда батюшка служил обычным сельским священником, происхождения мы самого простого. Его величество определил Анну в академию, а я – мне пришлось принять эту милость. Не ради Анны или меня, ради памяти батюшки, вы понимаете?

Он говорил и сам смущался своих объяснений. Было в его лице что-то простодушное и наивное, по-хорошему наивное, доброе. Я улыбнулась, Софья опять скривила мордочку. Спокойно, козочка, не смотри на каждого встречного как на мужа.

– Вы могли вмешаться, – напомнила я.

– Увы, но не мог, – развел руками Алмазов. – Такие правила, и кроме того, я дорожу местом. После того как Анна попала сюда, я был вынужден… еще раз попросить именем батюшки, уже не его величество, разумеется, но влиятельных лиц. И то, поверьте, лишь семинария за плечами позволила мне здесь оказаться.

Вот откуда обезоруживающая благообразность. Так что не стоит вестись и доверять.

– Вы оставили служение, – кивнула я, – ради того чтобы быть рядом с сестрой. Это было с вашей стороны благородно, и все же, Эраст Романович, несправедливость – это то, что Владыка не терпит, разве не так?

– Каюсь, каюсь, – пробормотал Алмазов, но особого раскаяния в голосе я не услышала. Все же не Мышкин, слишком слаб и стыдится своей слабости. – Поэтому еще раз спасибо. Я рад, что она на вашем попечении. И потому, чтобы моя благодарность не вышла только словесной… послушайте меня, отдохните сегодня. За девочками присмотрят.

Я насторожилась, и в этот миг Софья очнулась и приказала мне согласиться. Почему же? Я выжидательно смотрела на Алмазова, он мялся, не решаясь объяснить мне причину. Вероятно, это было его привычным амплуа – мямля.

– Ее сиятельство велела мне немедленно приступать к обязанностям, – возразила я, и Алмазов обрадованно кивнул:

– Я скажу, что вы прихворали. Вот прямо сейчас и скажу.

– Причина?

Бедняга аж побледнел. Неудивительно, из-под маски выпускницы академии выглянула София Андреевна Васнецова, женщина, повидавшая жизнь, узнавшая людей и их мотивы куда лучше, чем ей хотелось бы. В этот век мало кому было позволено столь резкое поведение.

– Боюсь, что… не смогу внятно вам объяснить, – Алмазов посторонился, и я тоже, пропуская старшеклассниц, выходящих из столовой под присмотром Окольной. – Юлия Афанасьевна! – окликнул он, и Окольная остановилась, недобро смотря на нас. – Софье Ильиничне нездоровится, утомилась с дороги. Вас не затруднит?..

– Конечно, конечно, – с готовностью закивала Окольная, видимо, вспоминая, что моя активность в учительской хворобе не соответствовала никак. Но выражение лица сменилось на участливое и незлое. – Пусть сходит к доктору, господин Хуфф как раз у себя. На улице зябко, Софья Ильинична, немудрено, что вы приболели. Я попрошу Каролину Францевну еще день приглядеть за девочками, не тревожьтесь.

Алмазов улыбнулся, поклонился и исчез. Мне крайне не понравилось его вмешательство, я снова упустила инициативу, но подумала – Софья. Софья, что ты мне скажешь? Что не так?

Я кивнула Окольной, приложив руку ко лбу, вышло так себе, театрально, но Окольная безразлично мазнула по мне взглядом и ушла. Софья, девочка моя, будь другом?

И отведи нас во Вдовий флигель, ты знаешь, где он.

Ноги несли меня сами – стоило мне отпустить ситуацию, и тело разбиралось с направлением и действиями само. Софья медлила, что-то бормотала, но я чувствовала, что что-то знаю наравне с ней. Ее беспокоило и смущало то, что она видела и слышала, и я мешала ей оформить мысли в слова. Мне оставалось только понять ее ощущения.

Я их разозлила, наконец поняла я то, что так изводило Софью, и сейчас эти дамы отчаянно строят козни, объединяются и прикидывают, как пожестче на мне отыграться. А к утру у них будут другие проблемы и свежие недруги. Последнее слово останется за начальницей, я лихо начала, но классным дамам попадает за небрежность их подопечных, стало быть, завтра в стервятнике появится некто новый, против кого все соберутся дружить. Может быть, до утра ничего не случится и я все еще буду негласной персоной нон-грата, но может быть, мне повезет.

– Не переживай, – легкомысленно успокоила я Софью. – Прорвемся. Ты плохо знаешь, что такое обычный офис… Не забивай свою очаровательную головку, и так и быть, завтра причешешься как захочешь. И насчет одежды беру свои слова назад. Ты восхитительна, ты должна выглядеть как королева.

Софья поникла, и до меня дошло, что ее внешность и бесит классных дам и учительниц больше всего.

– Ты будешь выглядеть как королева. Я обещаю.

И несмотря на то, что я терпеть не могу тратить время на все эти дамские штучки, я не буду пренебрегать таким оружием. Теряющий от чего бы то ни было разум противник наполовину побежден.

Не слишком пока поверившая мне Софья привела меня в глухое крыло – коридор, и одна дверь была приоткрыта. Значит, мне туда, надо в первую очередь осмотреть место таинственного происшествия. Или убийства.

Я входила в комнатку с замирающим сердцем, но ничего, поразившего меня, не увидела. Умеренной высоты потолки, не такая раздражающая белизна, занавески на окнах, девичья кровать, подушки, одеяла, стул, письменный стол, шкаф, мой саквояж… На деревянном полу сиротский коврик, все чисто прибрано, горничные тут добросовестные, так что улик я, конечно, не обнаружу.

Все же я попыталась. Изучила все от и до, но ни то что клочка бумаги, так любимого почему-то авторами детективов, ни даже соринки. Приятно пахло лавандой, а окно было наглухо заделано на зиму. Я подергала створки – нет, их не открывали уже давно, а что дверь? Запирается изнутри, не взломана, не отремонтирована… у воспитанниц, наверное, нет такой роскоши, как приватность. У них все на виду.

Я разобрала вещи, отметив в процессе, что откуда-то все-таки сильно дует. Облизав палец, я поползала по комнате, нашла в углу окна щель. Во Вдовьем флигеле было намного теплее, чем в академии в целом, но ночью, когда температура упадет, а топить перестанут, комнату выстудит в два счета, поэтому я, ничтоже сумняшеся, взяла из прибора на столе перочинный ножик, надрезала одно одеяло, вытащила оттуда вату и плотно заделала щель.

За этим занятием меня застала горничная, принесшая еду и настойку в темном бутыльке.

– Доктор велел выпить сегодня и завтра с утра, Софья Ильинична, перед трапезой вашей, – передала мне она инструкцию. – Я зайду еще, если чего надобно, скажите.

– Нет, спасибо, я лягу пораньше, – простонала я, изображая крайнюю немощь. Настойка? Не от нее ли умерла Наталья Калинина? – Постой. Скажи, а Наталья Филипповна…

Горничная вздохнула.

– Да хранит Владыка душу ее! – горько сказала она. – Незадолго до смерти простыла. Но настойка ей помогла и вам поможет.

– Ты перед смертью ее видела?

– Владыка! – перепугалась горничная, скрестив перед собой на груди руки. – Нет, я, Софья Ильинична, вот так же ей за день до того настойку да ужин принесла, а потом я к матушке уехала, вот только ввечеру и вернулась…

Эта барышня мне оказалась бесполезна.

Обед был сытнее и явно вкуснее, чем тот, которым кормили воспитанниц: суп, жаркое из хорошего мяса и сладкий кисель. Настойку я предусмотрительно вылила в раковину в общей для классных дам туалетной комнате. Ничем подозрительным она не пахла, но я задумалась, как сохранить немного жидкости для анализа. Химия здесь уже должна быть развита в достаточной степени для того, чтобы обнаружить какие-то примеси, и я спрятала бутылочку в саквояж. Если завтра придет та же горничная, совру что-нибудь, а если другая, то может и не заметить.

Остаток времени я провела, прислушиваясь к академии и набрасывая заметки. Почерк у Софьи был чудесным, с пером она обращалась легко, только вот нудно спорила со мной насчет действующих порядков. Я напомнила ей о сделке, чтобы она не лезла мне под руку, и Софья угомонилась – возможно, начала мечтать о замужестве.

Мечтать не вредно, девочка, да…

Когда совсем стемнело и, по моим прикидкам, девочки стали готовиться ко сну, я поднялась и, потерев рукавом щеки, чтобы вызвать румянец, отправилась в дортуары. Находились они в этом же крыле, но на втором этаже, и все же нам с Софьей пришлось поплутать – она попала в академию, когда ей было тринадцать, то есть сразу надела зеленое платье, и не знала, где спят малышки. В огромной холодной, гулкой, как и все тут, неуютной спальне, где кровати, как в исправительном учреждении, составлены рядами, голова к голове, и стоит такая странная, угнетающая тишина, какой в принципе не должно быть там, где живут малолетние дети. Увидев меня, девочки повскакивали, приглаживая платьица и волосы, и я подняла вверх руки и ласково улыбнулась.

– Я ваша новая классная дама, – негромко сказала я. Повышать голос нужды просто не было – слышно было бы даже шепот. – Меня зовут Сенцова Софья Ильинична, и главное, о чем я вас попрошу: не надо меня бояться… Я вам не враг. Наоборот. Я здесь для того, чтобы заботиться о вас и защищать вас.

Девочки молчали. Я видела, какими глазами они на меня смотрят: смесь неверия и обожания. Легко мне не будет, они еще дети и чувствуют малейшую фальшь.

– Спокойной ночи. Завтра я приду пожелать вам доброго утра, и если вам что-то нужно, пожалуйста, непременно скажите мне.

Возвращалась к себе я с ощущением правильного и неправильного. Возможно, не стоило идти на поводу у Алмазова, но сделанного не воротишь. Черт с ним, я надеялась, что за ночь ничего не случится.

Я заснула практически сразу с мыслью о том, что первоочередная задача – дать малышкам понять, что отныне они самостоятельны. В разумных пределах, но я была намерена им доверять. Привести себя в порядок и почистить ногти они в состоянии, пусть такие простые решения научатся принимать, иначе… годны они будут лишь на то, чтобы как овцы покорно ходить за козлом.

Забавное сравнение вышло. В духе эпохи.

Из сна меня посреди ночи вырвал крик – перепуганный и истошный.