Текст книги "Bella Германия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bella-germaniya-181212.jpg)
Автор книги: Даниэль Шпек
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 12
Успех «изетты» в Германии превзошел все ожидания. Эмигрантка из Италии стала символом немецкого экономического чуда. Каждая семья получила шанс обзавестись собственным автомобилем. Дети полюбили «букашку» за забавный внешний вид, матери семейств – за практичность, отцы – за экономичность. Так или иначе, «изетта» вытащила «БМВ» из кризиса.
И когда первые немецкие семьи перевалили через Альпы на новых мини-автомобилях, Винсент получил повышение. Ему выделили отдельный кабинет в отделе развития производства и секретаршу – рослую блондинку из Гамбурга, миловидную и незамужнюю. Винсент не оценил ее прелестей. Вечерами, один в пустой квартире, он отрешенно смотрел на голые деревья за окном. А утром с головой погружался в работу, чтобы забыться.
Шестьдесят лет – целая жизнь, но Винсент помнил все до мельчайших подробностей. Время будто обнажало в тех давних событиях все новые и новые детали.
– И откуда ты узнал, что это был твой ребенок?
Мы уже были на «ты». История Винсента стала моей. Меня знобило. Яркое весеннее солнце померкло и скрылось за голыми деревьями на берегу Изара. В домах загорались окна, официанты разворачивали шатры для тепла. В апреле весна еще не столь сильна, чтобы разогнать зимний холод.
Винсент долго задумчиво смотрел на меня.
– Правду я узнал позже.
– Есть доказательства? Тест ДНК?
– Нет, другое… долгая история. – Он посмотрел на пустую кофейную чашку.
– И Джульетта больше не объявлялась?
– На следующий день она позвонила мне на работу. Чувствовала себя бесконечно виноватой, пыталась все объяснить… Но я не хотел объяснений. Мне всего лишь нужно было знать, чей это ребенок.
– И?..
– И она сказала, что не мой. Якобы женщина чувствует такие вещи… – Горькая складка в уголке рта говорила об обратном. – Я спросил, как она собирается жить с человеком, которого не любит. И она ответила, что о любви здесь речи нет. Это вопрос чести.
– Чего? – не поняла я.
– Семейной чести. – Он закусил губу. – Ребенок – знак судьбы, указывающий, что она принадлежит Энцо.
– Но ведь у нее… у вас могли быть дети и в Германии?
Я все еще ничего не понимала.
– В таких вопросах люди редко руководствуются логикой. Джульетта боялась, семья была ей защитой. Германия далеко. Что, если у нее там не сложится? У нас ведь ничего не было, кроме чувств. Любовь – это мечта. Семья – реальность.
– И она была счастлива с Энцо?
Он молчал.
– Ты когда-нибудь встречался с ней после этого?
Винсент посмотрел на меня и кивнул.
– Когда?
Он задумчиво улыбнулся и отвел взгляд.
– История долгая, как я уже сказал. Это только начало.
Он устал. Я же, напротив, только вошла во вкус. То и дело посматривала на фотографию Джульетты. Как бы выглядела эта женщина десять, двадцать лет спустя? И почему она отказала мужчине, которого любила? Теперь Джульетта казалась мне чужой, несмотря на наше внешнее сходство. Винсент молчал, потом сказал, будто прочитав мои мысли:
– Думаю, она не вполне верила, что имеет право на счастье.
После этих слов во мне словно зародилось понимание.
– Отвезти тебя домой? – спросил Винсент.
– В этом нет необходимости, – ответила я. – Это недалеко.
Я не хотела, чтобы он увидел квартиру, в которой меня никто не ждал. По сути, мое жилище было просто местом для сна. Жила я в ателье. Но меньше всего мне хотелось, чтобы Винсента увидели Робин или мои коллеги. Дурацкие расспросы – последнее, что мне требовалось.
– Я прошу тебя.
Голос почти умоляющий – и я не стала возражать.
Винсент достал серебристый ключ и открыл дверцу со стороны переднего пассажирского сиденья. Машина пахла другой эпохой, старым материнским «рено» моего детства. Металлические части бордовых сидений подернуты патиной, кожаные подушки скрипят. Я плохо разбиралась в автомобилях, но чутье на хорошие вещи у меня имелось. А каждая мелочь в этом салоне была высочайшей пробы. Приборная панель – настоящее произведение искусства в стиле шестидесятых, с хромированными переключателями, тумблерами и основой из благородного дерева. Aqua, Olio, Benzina[33]33
Вода, масло, бензин (ит.).
[Закрыть] – неброские подписи под шкалами. Винсент сел рядом и надел перчатки.
– Это «ИЗО-ривольта», – объяснил он. – Той же компании, что и «изетта». Названа в честь графа. – Он показал на логотип в центре большого рулевого колеса: серебряный грифон на черном бакелите: – Фамильный герб.
– Ни разу такого не видела, – призналась я.
– Их было выпущено семьсот девяносто два экземпляра. Сохранились единицы.
Он повернул ключ. Мотор глухо заурчал.
– Она сидела там, где ты сейчас. – Взгляд Винсента снова был непроницаем. – Я никогда не смогу продать эту машину.
Мы тронулись с места.
– Твой отец тоже водил ее, – как бы между прочим заметил он и вздохнул.
– Именно эту? – спросила я. – Или такой же модели?
– Именно эту. И твоя мать сидела там, где ты.
Он кивнул в мою сторону. Я оказалась не готова к такому повороту. Одно дело – слушать историю, другое – сидеть на том самом месте, где когда-то сидела твоя мать, трогать вещи, которых касались руки твоих родителей. Почему она никогда не рассказывала мне об этом?
– Когда это было? – спросила я.
– Где ты живешь? – последовало вместо ответа.
Я попросила остановить на углу, достаточно далеко от ателье, чтобы никто из коллег не смог меня заметить. Открыла дверцу. Теперь – исчезнуть, и как можно скорее. Прощанья я бы точно не вынесла.
Винсент не хотел отпускать меня. Похоже, он все еще видел во мне свою Джульетту.
– Юлия… – Он запнулся.
– Я обязательно объявлюсь, и ты расскажешь мне, чем все кончилось.
Вместо ответа он открыл бардачок и вытащил конверт:
– У меня к тебе просьба…
Я повертела конверт в руках, он был запечатан. Вместо адреса стояло одно-единственное слово, выведенное от руки красивым, каллиграфическим почерком: «Винченцо». Прочитав это имя, я тут же захотела положить конверт на место, он жег мне руки, словно был пропитан ядом. Винсент заметил мое замешательство.
– Винченцо должен прочитать это. Речь там о Джульетте, – почти шепотом пояснил он.
– Но… откуда мне знать, жив ли этот Винченцо вообще?
Винсент не собирался принимать у меня конверт.
– Я знаю это от Джованни, брата Джульетты. У него магазин деликатесов на Центральном рынке.
– Здесь, в Мюнхене? – Я не поверила своим ушам. – Брат-близнец Джульетты?
– Да. Я навестил его. Джованни сказал, что Винченцо живет в Италии, но адреса не дал.
– Почему?
– В их семье я персона нон грата.
Это после стольких-то лет… Я ничего не понимала.
– Твой отец ненавидит меня.
– То есть он знает, что ты его отец?
Винсент кивнул. Он явно что-то недоговаривал.
– Там, – он показал на конверт, – правда.
– Правда о чем?
– Со смертью Джульетты жизнь Винченцо полетела под откос, и…
– Это ты виноват в ее смерти?
Он затряс головой.
– Я любил ее больше жизни, Юлия… У меня к тебе одна-единственная просьба… Уверен, что в этой семье будут рады тебя видеть.
– Откуда такая уверенность? Мы с ним почти не знакомы. Он мой биологический родитель, и только.
– Если ты придешь к Джованни и попросишь… они не откажут тебе… ты дочь.
– Но этот Джованни столько лет прожил здесь, за углом, и ни разу мной не поинтересовался.
Винсент молчал, вглядываясь в вечерние сумерки.
– Я не имею права настаивать, но… не пойми превратно. Я специально приехал в Милан, чтобы увидеть тебя. И Винченцо… Я надеюсь уладить это дело, пока есть время… Видишь ли, никому не хочется оставлять после себя в этом мире кучу мусора.
– Разве это не он оставил после себя кучу мусора?
Я положила письмо на приборную панель. Чего я не выношу, так это давления, пусть даже это очень важно для Винсента.
– Как хочешь, – сказал он.
– Мне жаль, – ответила я и протянула ему руку: – Спасибо за рассказ. Надеюсь, еще увидимся.
Он разочарованно кивнул и даже попробовал улыбнуться. Но расставание получилось грустным. Меня мучила совесть. Не выдержав, я вернулась и взяла письмо:
– Я подумаю.
Винсент посмотрел на меня с благодарностью. Переходя улицу, я чувствовала на себе его взгляд – обращенный не ко мне, а к женщине, давным-давно покинувшей этот мир.
В ателье, по счастью, никого не оказалось. Я включила свет, приготовила кофе и села за эскизы. Сообщения в мобильнике от Робина я прочитала, материнские проигнорировала. Взяла карандаш. Я понятия не имела, как будет выглядеть следующая коллекция. Наши с Робином идеи на этот счет мне разонравились.
Что-то изменилось во мне за последние несколько дней. Если бы и в жизни все было так просто – отринуть старое, разорвать в клочки, начать с чистого листа. Но жизнь состоит из тысячи листков, сложенных стопкой. Все они – единая книга, и ни один нельзя удалить просто так. Пусть некоторые читать неприятно, но добравшийся до конца стопки может быть вознагражден сверх ожиданий.
До Центрального рынка было меньше двух километров. Небольшая прогулка помогла бы мне подготовиться. Я спрашивала себя, находился ли мой отец в Мюнхене, у дяди, когда я бегала в школу, буквально в двух шагах от него?
Зарядил дождь, и я распахнула окно. Зажмурилась, вдохнув свежий ночной воздух. Мне представилось лицо Джульетты. Она будто хотела что-то сказать, но исчезла, когда я открыла глаза. Остался темный двор и струи дождя на стекле. Я вернулась к столу и задумалась, как выглядели платья, которые Джульетта себе шила. Что она изобразила бы, окажись на моем месте? Если Джульетта умерла незадолго до моего рождения, на тот момент ей было всего-то около сорока. Что же произошло? И что ее смерть сделала с Винченцо? Не с ней ли связано его внезапное исчезновение?
Наконец, почему я так противлюсь встрече с ним, хотя есть и возможность, и повод?
Я просто испугалась. Оказалось, что иметь мертвого отца проще, чем живого.
Глава 13
В дверь позвонили. Я вздрогнула: почудилось, что это Джульетта явилась с визитом. Или Винсент? Я открыла, на пороге стояла мать – промокшая, с переноской в руке.
– Юлия… мне страшно жаль…
Я стояла в дверях, не давая ей войти.
– Нам нужно поговорить. Прошу тебя, я все объясню. Только дай мне шанс.
– Не нужно. Я уже все знаю.
– У меня кое-что есть для тебя. От твоего отца.
Отец. Когда в последний раз она произносила это слово? И я не помнила, чтобы мать когда-нибудь так на меня смотрела. Умоляюще. Испуганно. Она явно чего-то стыдилась.
Я не могла держать ее под дождем, да и кот нервничал.
Таня молча стояла возле письменного стола, пока я открывала банку кошачьих консервов. Я даже не предложила ей сесть.
– С моей стороны было ошибкой обманывать тебя.
– Чего ты от меня хочешь?
Она мяла в руках сумочку.
– Видишь ли, в жизни бывает, что одна ошибка влечет за собой другую, а та, в свою очередь, следующую и так далее. И тогда поневоле задаешься вопросом: с чего все началось?
– У тебя не было права лишать меня отца.
– Но он бросил нас, Юлия. Если отца нет, то его нет. Я не хотела понапрасну морочить тебе голову.
– И в результате заморочила еще больше.
– Он умер для тебя, понимаешь? Для себя я давно его похоронила, чтобы идти дальше.
– У тебя это получилось – тебе он не отец.
Я поставила миску перед котом.
– Не стоит переоценивать значение кровного родства. Настоящие родственники – те, кого мы выбираем себе сами.
– Нет. – Я посмотрела ей в глаза. – Семья – единственное, чего нам выбирать не дано.
– Но, Юлия, ты так не похожа на Винченцо. Он ничего не добился в жизни, конченый неудачник. А ты так многого достигла… Что у тебя с ним может быть общего?
Тут я подумала о наших долгах и о том, как непрочно благополучие. От успеха до падения в пропасть один неверный шаг, это дело случая. «Никогда не смотри вниз, только вперед», – так говорила мне мать на американских горках.
– И ты сожгла за собой мосты, да?
– Так было нужно. Мы должны были освободиться от этого, Юлия, ради тебя… И я никогда не мешала тебе идти своим путем.
Что правда, то правда. Здесь ей нужно отдать должное. Вот только в личной жизни мать стала для меня плохим примером.
Она достала из сумочки фотографию и протянула мне:
– Вот что я нашла. Помнишь ее?
Это был наш с отцом единственный снимок. Мать сняла нас вместе в тот день, когда мы виделись в первый и последний раз. Мне лет пять, а он только вышел из тюрьмы – о чем мать, конечно же, сказала мне много позже. А тогда я думала, что папа приехал «из Италии». Так она меня научила. Когда девочки в детском саду спрашивали, где мой папа, я отвечала, что в Италии, и тема была исчерпана. Италия – прекрасная страна, где много моря, солнца и пиццы. Это же здорово – иметь папу в Италии, пусть даже и неведомого! Итальянские папы ведь время от времени возвращаются.
И какой простор для детской фантазии! Я до сих пор помню тот день, когда мама пришла за мной в садик не одна. С ней был высокий мужчина с черными вьющимися волосами и в короткой кожаной куртке – мой отец. На зернистом, выцветшем снимке я сижу у него на плечах, запустив пальцы в его черные кудри. Счастливая, ни о чем не подозревающая пятилетняя малышка. Глаза у отца блестят, он весь такой подтянутый, спортивный. Харизматичный мужчина – возможно, чересчур серьезный для своих лет, но, безусловно, обаятельный. И как он смотрит в камеру! Сразу понятно, что фотограф – женщина. Отец одет по моде семидесятых: клетчатая рубаха с отложным воротником, кожаная куртка, клеши, короткие кожаные сапоги. На обратной стороне дата: 11 июля 1982 года. Если это действительно сын Винсента, рожденный в 1955 году, то здесь ему двадцать семь лет. И у него уже пятилетняя дочь!
Я не узнаю себя в этой пухленькой девочке на плечах незнакомого мужчины. Что осталось от того маленького существа, невинного и ничего не смыслящего в жизни? Когда сегодня я пытаюсь представить себе тот день в Олимпийском парке, то не могу отделить действительность от фантазий. Я не доверяю памяти. Прошлое ушло безвозвратно. Память о нем – работа нашего воображения, замешенного на эмоциях. А последние – самая ненадежная субстанция.
Возможно, этот день был совсем не таким и я все придумала, чтобы обрести хоть какую-то опору в прошлом. Но я хорошо помню его крепкие, жилистые руки и то, как высоко он поднимал меня. Я смеялась, запустив пальцы в его кудри. У отца были необыкновенно густые, упругие волосы – совсем не такие, как у матери. Помню, как визжала, когда он подкинул меня в воздух. Я кричала от радости, а он поймал меня и снова подкинул. Целовал, смеялся. Кружил, да так, что слетела туфелька. Мать никогда не делала ничего подобного. Я летала в невесомости, и все вокруг – прозрачное небо, воздух, тепло – было одно нескончаемое лето.
Отец подарил мне гоночный автомобиль из красного лакированного дерева. Помню, как стучало жесткое сиденье, когда я съезжала с горки. Должно быть, у меня остались синяки на мягком месте. Он бежал рядом и держал меня за руку, а внизу ждала мама, готовая поймать меня. Я запомнила, как сияли его глаза, сколько в них было любви. Единственное, чего я тогда хотела, – чтобы этот день никогда не кончался.
Потом были крики и кровь на полу, и я постаралась вычеркнуть это из памяти. В тот счастливейший и ужасный день я видела отца в последний раз. Он исчез вечером, навсегда. Вернулся в свою «Италию». Но, исчезнув из действительности, он прочно обосновался в моих фантазиях. А в этом мире отсутствующие реальней присутствующих. Часто именно их мы считаем важной частью своей жизни, ее невидимой стороной, той, что открывается в снах. Он приходил ко мне в образах. Сколько раз я пыталась представить себе дом, где живет отец. Я так замучила мать вопросами, что она в конце концов сказала мне, что он умер.
– Но то, что ты рассказывала мне про тот день, правда?
Я больше ей не верила.
– Да. Правда. Все.
Отец «разбушевался», так объяснила она мне позже, когда я выросла.
– Он избил меня на твоих глазах. Его не было пять лет. Увидел моего парня и обезумел от ярости.
Я помнила, как пришли полицейские и папа снова отбыл «за границу».
– Он всегда был таким? Вы ведь когда-то любили друг друга, расскажи.
– Он притягивал, но при этом… он был навроде бомбы замедленного действия.
– Что с ним случилось?
– Это было сложное время, Юлия… Тогда мы делали такие вещи, которые сегодня…
– Ты имеешь в виду терроризм?
– Мы вовсе не были РАФ[34]34
Фракция Красной Армии (РАФ, RAF – нем. Rote Armee Fraktion) – немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине с 1968 до 1998 г., когда было официально объявлено о ее роспуске.
[Закрыть], но и далеко не голуби мира…
Таня не любила распространяться на эту тему. Зато у меня сохранились фотографии ее молодости, где она – дерзкая бунтарка с сигаретой во рту, в черном пуловере с высоким воротом и в джинсах раструбами.
В голову невольно приходили мысли о Патти Смит – женщине, которую обычно представляют в черно-белом цвете, как Дженис Джоплин прочно ассоциируется с пестрым цветочным орнаментом.
– Это поэтому он угодил в тюрьму?
Она кивнула.
– Он убил кого-нибудь?
Таня покачала головой.
– А о его матери ты что-нибудь знаешь?
– Это была щекотливая тема. Одно неосторожное слово – и он взрывался.
– Ее не было в живых, когда вы познакомились?
– Да.
– Когда это случилось?
– В семьдесят четвертом.
Я быстро подсчитала: Джульетте не было и сорока.
– Как она умерла?
Этот вопрос Таня оставила без ответа.
– Кто тот человек, что приходил к тебе? – спросила она вместо этого.
– Его отец. Так он говорит, по крайней мере.
– Отца он ненавидел.
– За что?
– Об этом лучше не спрашивай. Персона нон грата.
– Но почему?
– Он… Ах, Юлия, неужели я должна снова копаться во всем этом?
– За что мой отец ненавидел Винсента?
– Из-за матери. Якобы… возможно, это его домыслы, не более… но… Винченцо считал Винсента виноватым в ее смерти.
– Что?
– Тому нет никаких доказательств. Сама я в это никогда не верила.
– Но почему ты раньше не говорила со мной об этом?
Я была вне себя.
– Юлия, это случилось задолго до твоего рождения, так ли для тебя это важно?
– Каким образом Винсент мог быть виновен в смерти Джульетты?
– Я не знаю, Юлия. Это не более чем слухи, об этом было не принято расспрашивать. Абсолютное табу. Стоило мне при Винченцо заговорить о его родителях, как он впадал в ярость. Терял рассудок в буквальном смысле слова.
Я закрыла глаза. Пазл не складывался. Нескольких фрагментов явно недоставало.
– Его отца звали Энцо?
– Да. Это он на тебя вышел?
– Нет, немец.
Тут мать совершенно растерялась.
– Чего он от тебя хотел?
– Чтобы я съездила к Винченцо.
Таня пришла в ужас.
– Юлия, если он немец, он не может быть его отцом!
Я не нашла в себе сил пересказывать нашу беседу с Винсентом. С другой стороны, если рассуждать здраво, спустя столько лет уже не различить, где фантазии, а где реальность. Особенно когда речь идет о первой любви. Пусть даже вся история сущая правда, но это не доказывает, что Винсент – отец Винченцо. И если мое сходство с Джульеттой достаточно красноречиво свидетельствует, что она моя бабка, дедом вполне мог быть Энцо, гастарбайтер из Сицилии.
Внезапно я вспомнила кое-что еще.
– Скажи, приходилось ли тебе ездить на автомобиле серебряного цвета с красными сиденьями? Таком шикарном, в стиле шестидесятых…
Мать удивленно посмотрела на меня:
– Откуда ты знаешь?
– Я видела эту машину. Она принадлежит Винсенту.
– Это была машина Винченцо, он очень любил ее.
– Ты сидела в ней? Когда?
– Еще до твоего рождения… За девять месяцев до того, если быть точной. Это было в Италии, на парковке у моря…
– В Италии?
Она кивнула. Я ничего не понимала.
– Ты поедешь к нему? – холодно спросила Таня.
– Пока не знаю.
– Я боюсь за тебя. И это единственная причина моего молчания. Я берегла тебя, Юлия. История в высшей степени темная. Я не хотела, чтобы ты рылась во всем этом, тем более с целью восстановить справедливость. Но теперь ты взрослая, и я не встану у тебя на дороге. Делай что хочешь.
Таня ушла, оставив меня наедине с фотографией. Подарить ее мне – великодушный жест. Когда мне было восемь лет, я выкрала этот снимок из ящика ее письменного стола. После того как мое Большое итальянское путешествие столь бесславно завершилось на мюнхенском Центральном вокзале, я спрятала снимок у себя под кроватью. Таня никогда не спрашивала о нем, потому что, по негласным правилам нашей с ней игры, этого снимка не существовало. «Он» не имел имени, и мы в «нем» не нуждались. Более того, «он» умер.
Однажды мое сокровище пропало. Должно быть, Таня стащила у меня его, как я у нее когда-то. Но я, как и она, не решалась об этом спрашивать.
После Винченцо у матери было много мужчин. С одними она жила, другие оставались у нас на одну ночь. Были среди них и те, кто пытался разыгрывать «папочку». Безуспешно. Для меня существовал только один отец, настоящий.
И тогда я ушла в мир фантазий. Шила куклам платья из лоскутков, придумывала образы, семьи. Этого у меня никто не мог отнять. А затем я сшила свою первую юбку, после чего стала дарить подругам платья на дни рождения.
В мире моей мамы были книги, самокрутки и полбяной хлеб, но все связанное с модой автоматически попадало под запрет. Таня довольствовалась старыми джинсами, парой футболок, кроссовками и безликими кожаными куртками. Я листала модные журналы в супермаркетах и на первый заработок купила швейную машинку у матери одной из одноклассниц. Таня мне не мешала, но ей, как убежденной феминистке, представлялось странным, что ее единственная дочь – огражденная, ко всему прочему, от мужского воспитания – увлеклась таким делом, как шитье.
Таня витала в мире идей и политических дебатов, мне же в качестве опоры требовалось что-то более материальное. То, чему я могла сама придать форму. Через что могла бы выразить себя. Во что, наконец, могла одеться, чтобы не замерзнуть зимой.
О снимке я постепенно забыла. Образы незнакомого мужчины и маленькой девочки со временем поблекли в памяти. Жизнь шла своим чередом. Учеба в Лондоне, первые коллекции, первое выступление в Париже… Без денег, без сна я волочилась по выставочным центрам с мешком, набитым одеждой, и не теряла надежды на признание. Шансы были близки к нулю, но об этом я не думала. Работа составляла смысл моей жизни. Что до денег, то я как-то держалась на плаву, к большему и не стремилась.
В то же время я страшно боялась одиночества, поэтому постоянно окружала себя людьми. Они придавали мне сил и уверенности в себе. Стоило остаться одной, как просыпалась та пухленькая малышка на плечах высокого мужчины. Она жила во мне, прячась в темных закоулках памяти, пока я стояла на подиуме в лучах софитов. И эта девочка подстегивала меня, она боялась быть брошенной, боялась умереть от голода в случае моей неудачи.
Ее беззвучные крики были невыносимы. И я заперла малышку на дне памяти – просто чтобы выжить самой. Я была сильная, талантливая. Но несчастный ребенок кричал тем громче, чем плотней я затыкала уши. И с этим нужно было что-то делать.
В восьмидесятые годы была популярна одна настольная игра под названием «Игра жизни». Пластмассовые человечки, голубые и розовые, получали пластмассовые автомобили и бумажные деньги, прежде чем начать свою игрушечную жизнь. Там крутилось пластмассовое Колесо Фортуны, и в зависимости от того, на каком поле останавливалась вращающаяся стрелка, человечек получал либо пластмассовую жену, либо пластмассовых деток, должность, дом и так далее… Жизнь представлялась нагромождением вещей и прочих благ, выигрывал самый удачливый. Как будто мы начинаем с чистого листа и с небольшой суммой денег, полученной от родителей, которую по мере возможностей должны приумножить. На самом деле мы приходим в этот мир каждый со своей травмой и потом всю жизнь пытаемся ее залечить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?