Текст книги "Ирод"
![](/books_files/covers/thumbs_240/govor-kamney-irod-sbornik-35738.jpg)
Автор книги: Даниил Мордовцев
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
XII
Над Римом ясная, лунная ночь. Неподвижно стоящий над Вечным городом полный диск ночного светила обливает нежным, матовым светом причудливое здание Капитолия и храмы, отбрасывая черные тени на Форум и на колоннады, тянущиеся от священного пути (via sacra) до подножия храма Юпитера.
Но не спит столица мира. Слышится иногда лязг оружия, людской говор или замирающие в темноте шаги ночных путников. Во многих зданиях виднеются огоньки, хотя уже за полночь.
На террасе одного из богатых домов недалеко от Капитолия, в тени колонн, словно неподвижная мраморная статуя, видна человеческая фигура. Это Ирод. Задумчивые глаза его устремлены куда-то далеко на восток, а в уме проносятся мрачные картины его бурной жизни. Да, почти только мрачные. Светлых он не помнит. Разве только тогда они были менее мрачны, когда он еще не знал жизни, когда вместе с братом Фазаелем и царевичем Антигоном они, почти детьми, учились мудрости в этом большом, страшном городе. Но и тогда, бродя в свободные часы между колоннадами храмов и в тени портиков или толкаясь среди шумной толпы Форума, он тосковал о далеком Иерусалиме, о выжженных солнцем холмах Идумеи или о пальмовых и бальзаминных рощах Иерихона. Блаженное время!.. Золотая молодость!.. Но Фазаеля уже нет на свете, как нет и их великого учителя Цицерона. И тот и другой – жертвы рока… А Антигона этот рок вынес на высоту величия, на высоту престола. Сила диких парфян и безумие иудеев возложили царский венец на его голову… О, слепой, безумный, как и иудеи, рок! А его, Ирода, этот слепой рок низверг в бездну ничтожества.
– Господин, бог ночи склоняется на покой! – услыхал он вдруг за собой чей-то тихий голос. – Пора спать.
– А, это ты, Рамзес… Иди спи… Ко мне не идет сон.
Раб молча удалился. А Ирод опять остается один со своими мрачными думами. Да, злобный, безжалостный рок… Тревоги войны, вечные тревоги – боевые клики, стоны раненых и умирающих, и везде кровь, кровь…
И за все это – позор и унижение… Где же счастье? Где это неведомое божество?.. Раз в жизни показалось, что это неведомое божество переселилось в нее – в его Мариамму… И это был обман рока, горький обман! Теперь, когда он бежал с ними от парфян в Масаду, там, в Масаде, прощаясь с ними, может быть, навсегда, он слышал рыдания матери, видел слезы сестры, брата Ферора… А она? Она была холодна как мрамор. Для нее, для ее спасения он помчался из Масады в Петру, палился под знойным солнцем Аравии, среди раскаленных скал и ущелий Петры, чтобы найти помощь…
– О, лукавый раб! – прошептал Ирод. – Я вез ему в заложники маленького сына Фазаеля, чтобы взять у него хоть то, что он должен был моему отцу, так нет!.. Лукавый араб не допустил меня до Петры, велел возвратиться в Масаду… О Малих, Малих, и ты оказался таким же лукавым, как тот Малих, кровью которого я обагрил морской берег у Тира.
И вспоминается ему, как он, уже боясь погони со стороны арабов, убегал из Петры, но уже не к Масаде, не к Мариамме, а в Египет, чтобы вымаливать помощь у Антония и Клеопатры… Перед ним необозримые песчаные пустыни и ночью вой шакалов; а на душе – мрак и ужас… Что-то Фазаель? Где полчища варваров? Что Иерусалим?.. А луна точно безумная остановилась над пустыней, словно погребальный факел над мертвецом… Пустыня мертва, а вой шакалов – это вой плакальщиц над мертвецом… Но мертвец этот – не степь, а его судьба, судьба Ирода, его мертворожденное счастье…
Унеслась безумная ночь. Он в Ринокоруре. На него глядит море своими зелеными, бездонными, безумными глазами. Безумие кругом! В нем самом безумие…
Но кто это? Это бежавшие от парфян обломки его величия, участники его позора… Безумие и ужас, ужас! Это вестники гибели брата… Его могучая голова разбита о скалу… Так вот кто мертвец! Вот кого ночью оплакивали шакалы, его брата Фазаеля!
Тени от Капитолия и от храма Юпитера Статора на Палатине удлиняются все более, Форум также все сплошнее заполняют тени, луна далеко передвинулась на запад, а Ирод все неподвижно сидит в тени колонн, словно мраморное изваяние. Мысль его переносится от Ринокоруры к Пелузию. И тут все то же безбрежное море глядит на него своими зелеными, бездонными, безумными очами. Надо ехать этим безумным, безбрежным морем до Александрии, а корабельщики не хотят знать его бывшего величия… Бывшего! Но его не сбросишь с плеч, как износившуюся мантию, и корабельщики повинуются, везут его в Александрию… О, страна сфинксов и пирамид! Как у него сжалось сердце при виде этих сфинксов, этого величавого храма Озириса! Ему вспомнилось торжественное венчание на царство Клеопатры, это суровое, усталое лицо Цезаря рядом с ее юным личиком… Теперь Клеопатра уже не девочка, возмужала, а все такая же обольстительная, хотя ее Цезариону уже восьмой год пошел… Мальчик, будущий фараон, вылитый Цезарь… Но еще будет ли он фараоном? Одна Клеопатра не забыла прежнего величия Ирода, не забыла! Она делает ему блестящий прием, приглашает его быть ее полководцем… Ее полководец! Его, Ирода, который водил в битву свои войска! Нет! Нет! Скорей в Рим! Там Антоний. Он вырвался из объятий Клеопатры, чтобы там, в Риме, решать судьбы мира… Прощай, страна сфинксов и пирамид! Скорее в Рим! Там должна решиться и судьба Ирода.
И вот он в Риме. Но что вынес он среди этого бурного, безумного, бешеного моря? А особенно у берегов Памфилии. Зеленые с седыми вершинами морские горы-волны бросали его корабль в бездну и снова выбрасывали на седые вершины волн. Нептун обезумел от гнева. Трезубец его пенил море, вздымал его до бежавших от ужаса по небу облаков. Безумный бог требовал жертв, и Ирод бросил в море все, что имел… Разбитый корабль его без снастей, без парусов, с одним нищим Иродом и таким же нищим рабом его, Рамзесом, бешеное море пригнало к берегам Родоса. Жалкий, нищий Ирод! А давно ли в руках его были судьбы Иудеи, Самарии, Галилеи, Идумеи, всей Сирии? Хорошо еще, что на Родосе он нашел Птолемея и Саппиния, которые не оттолкнули его от себя, как проказу, а помогли даже снарядить трехвесельное судно – трирему. И снова Ирод в объятиях безумного моря. Снова вой бури и волн, волны до облаков!
Но теперь он в Риме. Завтра в сенате должна решиться его судьба.
– Господин, бог ночи ушел на покой, а ты не спишь!
Это говорит появившаяся за колоннами темная фигура. То был Рамзес.
– Мой сон остался в Иудее, – отвечает Ирод.
Так прошла ночь. Утром к нему вошел Мессала, в доме которого и остановился Ирод.
– Я вижу, ты уже встал, – сказал Мессала.
– Я не ложился, – отвечал Ирод.
Мессала посмотрел ему в лицо, на котором бессонная ночь и душевные тревоги оставили заметные следы.
– Я понимаю тебя, друг Ирод, но не падай духом; боги бодрствуют…
– От меня отвратил лицо мой Бог, – мрачно отвечал Ирод.
– Мужайся друг; сегодня твой Бог глянет тебе в очи. Готовься идти со мною в сенат.
– Я готов, – был ответ.
– Как? В этом старом, почти нищенском одеянии?
– У меня другого нет.
– Тем лучше! Пусть видит Рим и краснеет.
Но вот они в сенате. После обычных церемоний Мессала входит на трибуну. Ирод остается внизу трибуны в смиренной позе просителя. Сенат в полном сборе. Кресла сенаторов образуют обширный полукруг, в центре которого возвышается величественное изображение из мрамора великого Помпея, статуя, у подножия которой пять лет тому назад пал мертвым Цезарь. Срединный выгиб полукруга занимают кресла Антония и Октавиана. Так вот они, повелители мира. Одного из них, плотного, с курчавой головой и низким лбом гладиатора, Ирод уже знает давно. Другой – бледный, болезненный юноша с глазами сфинкса и широким лбом, круто ниспадающим от широкого черепа. Так это он с его загадочным лицом? Его взгляд не могли перенести Брут и Кассий и предпочли пронзить себя мечами.
– Здесь, пред лицом державного собрания, – раздался вдруг голос Мессалы, – предстоит тот, пред которым Рим, властелин вселенной, является неоплатным должником, более того, злостным банкротом. И, о боги, на щеках Рима, на щеках его державцев, здесь председающих, не вспыхнула краска стыда при виде этого человека? Ужели Рим потерял стыд?
Между сенаторами заметно гневное движение. Гневные, негодующие взгляды перекрещиваются со спокойным взглядом Мессалы. Ирод стоит понуро.
– Мессала забывается! – слышатся голоса.
– Мессала забывает, что он не Цицерон…
– И сенат не Катилина…
– Нет, patres conscripti, я помню и продолжаю утверждать, что Рим – злостный банкрот, забывший свой долг! И если бы над ним, над всемогущим Римом, была другая державная сила, то сама Фемида сошла бы со своего трона и засадила бы этот обанкротившийся Рим в эргастул!
Ирод заметил, как дрогнули веки у бледного юноши, но он оставался неподвижен и холоден как мрамор. У Антония же на полных губах, казалось, играла легкая усмешка.
– Эргастул!.. На арену дерзкого! – послышался чей-то голос.
– Я на арене! – отвечал Мессала. – В свидетели моих слов я беру того героя-юношу, который по повелению незабвенного вождя Рима, Габиния, некогда мчался, плечо в плечо, конь в конь с Антипатром и Иродом по пятам мятежного царя иудейского Александра и вырвал из его недостойных рук Иерусалим, положив на месте битвы три тысячи трупов мятежников. Этот юноша-герой, теперь зрелый муж, здесь, и здесь же тот Ирод – он стоит перед вами.
Все взглянули на Антония. Глаза его радостно блеснули: все угадали в нем юношу-героя.
– Но этот Ирод стоит перед вами в одежде нищего, – продолжал оратор. – А было время, когда он сам раздавал порфиры… Когда великий Цезарь, словно лев пустыни, попавший в западню в Александрии, уже считал свою увенчанную лаврами гениальную голову обреченною лежать на кровавом блюде, подобно голове того, чей мраморный лик вы теперь созерцаете, – кто спас эту гениальную голову от меча дерзкого фараона Птолемея? Идумей Антипатр и его юный сын – вот этот самый Ирод, который теперь стоит перед вами в рубище нищего.
– Правда, правда, – тихо, но внятно сказал бледный юноша, – я слышал это от моего отца, великого Юлия Цезаря.
Ирод, стоя у трибуны, плакал, закрыв лицо руками.
– И кто же все отнял у этого верного, доблестного слуги Рима? – продолжал Мессала. – Антигон, иудей, мятежный сын мятежного отца, иудей, всегда исконный враг Рима, враг наших богов, иудей, эта язва вселенной. И теперь на голове его корона Иудеи, Самарии, Галилеи. А из чьих державных рук получил он эту корону? Из рук Рима, как получали и получают ее все цари Востока? Нет! Из рук варваров, из кровавых рук тех парфян, которые задолжали Риму сорок тысяч талантов. Больше! Сорок тысяч трупов, павших в пустынях Парфии вместе с доблестным Крассом, мощный дух которого варвары залили растопленным золотом. И варвары до сих пор остались неотомщенными! Не позор ли это?
– Позор! Позор! – пронесся ропот по сенату.
– Но Рим отмстит! – с силою воскликнул Антоний, вставая во весь свой рост. – И помощником в этом мщении Рима будет Ирод!
– Царь Ирод, – тихо, но властно добавил бледный юноша Октавиан, впоследствии Август, первый римский император.
– Царь Ирод! – повторил послушно весь сенат. – Ave! Да здравствует Ирод, царь иудейский!
Ирод приблизился к дуумвирам и почтительно преклонил колени.
– Встань, царь иудейский, и будь другом Рима, – в один голос сказали Антоний и бледный юноша.
Ирод поднялся, словно преображенный. Глаза его сверкнули властным огоньком, и в них легко было прочесть смерть Антигону.
– А теперь в храм для принесения жертвы богам, а затем в Капитолий, для внесения в табулярий постановления сената и народа римского о назначении Ирода царем Иудеи, – заключил бледный юноша.
Новый царь вышел из сената с властелинами мира, как равный с равными: с одной стороны его шел Антоний, а с другой – Октавиан, бледный юноша с глазами сфинкса. За ними следовали сенаторы, консулы и другие государственные сановники. Среди этого блестящего общества в тогах с пурпурными каймами народ с удивлением видел какого-то неизвестного пришельца в простом, бедном одеянии, не то араба, не то египтянина.
– Кто это? – спрашивали в толпе.
– Это новый Югурта, царь Нумидии…
XIII
Крепость Масада, в которой Ирод, убегая от Антигона и парфян в Петру, а потом через Александрию в Рим, оставил свое семейство – мать, сестру Саломею, младшего брата Иосифа и племянника, маленького сына Фазаеля, а также невесту свою Мариамму с матерью, вдовой царевича Александра, и небольшой гарнизон, находилась к югу от Иерусалима и расположена была на возвышенном берегу Мертвого моря, недалеко от южной его оконечности, почти у самых границ Идумеи.
Внизу перед нею расстилалась свинцовая, угрюмая даль безжизненного моря, а за ним высились такие же угрюмые, безжизненные скалы Моавитских гор. Кругом ни кустика, ни деревца, ни признака зелени, одни только серые, как сухая шкурка змеи, колючие поросли солонцов.
Всю зиму Антигон упорно осаждал эту небольшую, но прочную твердыню Иудеи, но так же упорно осажденные отражали все натиски врага, сильного своим многолюдством. Иногда осажденные сами делали отчаянные вылазки, чтобы отбросить от стен неприятеля; но что могла сделать горсть людей, не превышавшая двухсот годных к битве, когда стены и соседние ложбины и скалы были обложены другой сплошной стеной, стеной осаждающих. Однако вылазки делались все чаще и отчаяннее. Антигон понял из этого, что осажденные видят свою гибель. Но в чем? В недостатке съестных припасов? В недостатке воды? Да, последнее предположение вернее. В крепости нет ни живых источников, ни колодцев. Между тем почти всю зиму ни Иудея, ни пустыни Идумеи ни разу не оросились обильным дождем. Крепость должна погибнуть измором от безводья.
Антигон был прав. Осажденные с ужасом замечали, что цистерны их, когда-то полные водой до краев, все более и более иссякают. А спасительного ливня все нет. Скоро воду стали отпускать порциями, а потом постепенно уменьшать порции. Некоторые цистерны совсем высохли, а в остальных вода еще сохранилась только на дне, да и та была на исходе. А между тем наступали знойные весенние дни. Гибель была неизбежна.
Но где Ирод? Жив ли он? Не погиб ли от парфянской стрелы или растерзан львами в диких дебрях Петры? Этого никто не знал.
В крепости начались болезни от безводья. Менее всех были выносливы дети и женщины. Они падали от истощения сил, воплями призывая дождь с неба. Но небо было глухо к их воплям. Ночью припадали пересохшими губами к каменным стенам крепости, к железу оружия, к своим золотым ожерельям, на которых холодная ночь оставляла подобие росы, подобие сырости…
Но однажды утром в крепости поднято было метательное арабское копье, к которому прикреплен был небольшой клочок сухого рыбьего пузыря. На нем прочли: «Бог да хранит Саломею и Масаду. У северных ворот, влево от башни, под кустом кактуса козий мех с водою». Подпись: «Сын Петры».
– О благородный сын пустыни! – заплакала Саломея, припадая пересохшими губами к словам записки. – Кто бы ты ни был, я твоя раба.
С какой тревогой ожидалась потом ночь! А если осаждающие найдут мех с водой?
– Молитесь, дети! – говорила старая Кипра Мариамме, Аристовулу и маленькому Акибе, сыну погибшего Фазаеля. – Иегова услышит ваши непорочные молитвы, молитесь о пришествии ночи.
Но вот и пришла ночь. В темноте ворота крепости были немного приотворены, и мех с водою был принесен в крепость. С какой благоговейной осторожностью делилась между всеми осажденными драгоценная влага! Но ее было так мало на всю крепость…
А наутро подняли еще копье. В новом послании значилось: «Саломее – здравствовать. Ночью пустой мех да кладется под кактус и берется другой мех, полный воды». Все тот же «сын Петры».
Осажденные ожили. Так продолжалось несколько дней. Но однажды, выйдя ночью за ворота крепости, посланные за мехом воины не нашли его на условленном месте, а утром в крепости поднята была парфянская стрела с привязанным к ней извещением: «О Саломея! Бог отвратил от меня лицо Свое; сыны Ваала проведали все, и больше воды не ждите. Убитый горем сын Петры».
Теперь отчаяние овладело осажденными окончательно. Иосиф, младший после Ирода сын Антипатра, созвал на совет нескольких из более старых воинов гарнизона: что предпринять? На что решиться?
– Пробиться сквозь врага силой или умереть в бою, – отвечал один из воинов. – Все равно смерть.
– А дети и женщины? – возразил другой.
– Будем надеяться, что враги их пощадят.
– Нет, друзья, – сказал Иосиф, – нам известно, что Антигон обещал парфянам пятьсот иудейских женщин и девиц. И они уведут в рабство ваших жен и дочерей, а также мать мою, сестру и невесту Ирода с ее матерью.
– На что я им, старуха? – грустно заметила Кипра, которая находилась тут же со всеми.
– Я скорей пойду к дяде Антигону и в стан парфян, чем умирать здесь без воды, – неожиданно заявила Мариамма. – Я уйду одна! Я убегу!
– Что ты, дитя! – с ужасом остановила ее мать.
Наконец решено было следующей же ночью тайно выйти из цитадели южными воротами, которые не охранялись неприятелем, и глубоким горным ущельем пробраться до границ Идумеи, а потом искать убежища в Петре. Но чтобы неприятель не скоро догадался об их бегстве, ворота цитадели запереть за беглецами, для чего в крепости оставить двух воинов, которые потом и спустятся со стены по веревке… Стали деятельно готовиться к бегству.
– Ночью же мы все утолим свою жажду, – сказал в заключение один старый воин. – Потому что на пути мы встретим недалеко отсюда горный ручей, из которого и я, и мои козы когда-то, когда я, мальчиком, пас их там, пивали каждый день чудесную холодную воду.
Но, к неожиданному и, можно сказать, беспримерному счастью осажденных, к вечеру того же дня небо стало заволакивать тучами; на западе змеевидные молнии прорезывали удушливый воздух. Видно было, что гроза надвигалась с моря, от Аскалона или Ринокоруры. Мертвое море приняло еще более угрюмый вид. Поверхность его, словно колеблемый подземными силами растопленный свинец, стала волноваться от порывов западного ветра. Но этот ветер мог угнать благодатные тучи в глубь каменистой Аравии. Издали видно было, как этот ветер рвал и разметывал палатки осаждающих, гнал испуганные табуны их коней. В то же время осаждающие видели на крепостной стене белую женскую фигуру, которая простирала к небу руки. Она казалась им страшным видением.
То молилась старая Кипра о ниспослании дождя. Осаждавшие стали пускать в нее стрелы, но она продолжала воздевать руки к небу.
Вдруг сверкнула ослепительная молния, и страшный удар грома потряс землю. Вслед за тем крупные, тяжелые, как свинец, капли дождя стали гулко ударяться о стены цитадели, о раскаленные камни, о косматые колючки кактусов.
– О Иегова! – послышался радостный стон со стены.
Внутри крепости также раздались радостные крики.
Дождь превратился в ливень, могучий как ураган пустыни. Мертвое море, моавитские скалы, стан осаждающих, небо и земля – все исчезло в потоках воды, хлынувших с неба, которое, казалось, на облаках своих носило целые океаны.
– Небеса поведают славу Божию! – восторженно говорила старая Кипра, спускаясь со стены цитадели и повторяя один из псалмов Давида. С нее вода стекала ручьями.
Цистерны, за несколько минут сухие, скоро наполнились до краев. Вода лилась ручьями, и скоро в Мертвое море с ревом и грохотом понеслись бурные потоки. Аристовул и маленький Акиба, промокшие до нитки, отплясывали на крепостной площадке какой-то отчаянный танец с игривым припевом. Мариамма, распустив свои золотистые косы, обдаваемые ливнем, постоянно ими встряхивала и заливалась веселым смехом.
Вдруг какой-то небольшой предмет упал к ее ногам. Она подняла его. То был изящный кожаный с золотым тиснением амулет, какие носили на груди богатые арабы. Открыв его, Мариамма нашла в нем миниатюрный сверток папируса, на котором было написано: «Радуйся, несравненная Саломея! Твой брат, царь Ирод, с сильным войском идет от Иоппии к Масаде. Сын Петры».
– Опять этот сын Петры! Противный араб! – топнула ножкой Мариамма. – Кто он такой? А все пишет одной Саломее… «Несравненная»! А чем я хуже Саломеи? А мне хоть бы слово написал… Хитрая Саломея говорит, что не знает, кто он, хитрячка!.. Так неужели противный Ирод в самом деле царь! А дядя Антигон? Ведь его парфяне и Бен-Баба венчали в Иерусалиме на царство… А если Ирод – царь, то и я буду царицей… Царица Мариамма! Как это хорошо! Только все-таки я Ирода любить не буду, а так…
И она, выжав воду из косы, побежала искать Саломею.
– Посмотри, – сказала она, подавая последней амулет и послание, – опять твой «сын Петры».
Саломея вспыхнула, прочитав послание.
– Так брат – царь? – взволнованно сказала она. – Значит, он был в Риме? А что же Антигон?
– Да скажи же мне, – прервала ее Мариамма, – кто этот «сын Петры»?
– Не знаю, – отвечала Саломея, пряча лучистые глаза.
– И не догадываешься даже?
– И не догадываюсь.
Но Мариамма видела, что она лгала: женщины так умеют ловить друг друга, по природе сыщики.
Ливень между тем прекратился. Как мгновенно нанес его ураган пустыни, так мгновенно и угнал в пределы моавитские, далеко за Мертвое море. Масада ликовала двойной радостью: и избытком воды, и вестью, что Ирод не только жив, но что теперь он царь Иудеи и спешит на выручку Масады.
Воскресшие духом, осажденные на другой же день снова возобновили свои вылазки. Счастье клонилось то на ту, то на другую сторону, но все же осажденные не могли отбить многочисленного неприятеля.
Снова потянулось скучное, однообразное время, а Ирод точно в воду канул. Да и правда ли то, что он жив, что он царь, что он идет к Масаде? А если то была насмешка какого-то «сына Петры»? Так нет, то не была насмешка. Не он ли, невидимый «сын Петры», великодушно снабжал их водою, когда они буквально умирали от жажды? Не он ли спас их от верной смерти?
Потянулись бесконечные дни. Дни казались годами.
Но вот неожиданно, одним ранним утром, в неприятельском стане произошло необыкновенное движение. Наблюдавшим из крепости бросилось в глаза то, что осаждавшие обратились к осаждаемому укреплению тылом. Все двигалось и металось. Конные вскакивали на лошадей, пешие смыкались в ряды или рассыпались по сторонам, потрясая копьями или натягивая тетивы со стрелами.
– Они бросают осаду, отступают!
– Нет! На них наступают, там битва!
– Это наши! Это Ирод! Смотрите, там несметные толпы!
– Это клики победы! Они заглушают вопли умирающих.
На стене показалась фигура женщины с поднятыми к небу руками. То опять молилась Кипра. Сердце матери сказало ей, что там ее сын, ее Ирод, царь Иудеи.
Скоро она узнала его. Он, в пурпуре, на белом коне, приближался к крепости. Мать протянула к нему руки.
– Что Мариамма? – донеслось до ее слуха.
– О дети! – простонала старая арабка.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.