Читать книгу "Ангельский мрак в сердце Дьявола"

Дара Мир
Ангельский мрак в сердце Дьявола

Глава 1

Softcore – TheNeighbourhood

Может, мы слишком молоды для этого?

Словно не могу двигаться.

Делиться тем, что в сердце,

разрывает меня

Мелани, 15 лет

Заканчивая заплетать свои светлые и на ощупь слишком сухие волосы в тугую косу, провожу по прядям рукой, расстраиваясь ещё больше. Волосы сухие по вине дешёвого шампуня и отсутствия маски для увлажнения. Тяжело вздохнув, отталкиваю эти мысли как можно дальше и поправляю манжеты школьной блузки. Никак не могу повлиять на ситуацию и ни за что на этом свете не пойду просить у матери больше денег на шампунь. Тем более у мерзавца Джона.

Мой взгляд останавливается на блеске с вишнёвым оттенком, который позавчера подарила соседка по парте Мэрилин. Если слегка нанести его на губы, это ведь не будет выглядеть вызывающе? Это всего лишь блеск, не помада и тем более не матовая. Уступая соблазну, медленно открываю блеск, прислушиваясь к звукам в доме. Маме это не понравится. Но совсем немного нанесу, совсем чуть-чуть.

Вдыхаю его сладостный запах, который искушает лизнуть кисточку блеска, но держу себя в руках. Уверена, что не единственная девушка с подобными желаниями в голове. Он слишком вкусно пахнет, чтобы не захотеть его съесть. Приоткрывая губы, наношу лёгким движением руки блеск, парой касаний, слегка причмокивая губами.

Румянец появляется на лице, когда вижу его действие. Этот блеск идеально гармонирует с бледностью моей кожи и светлыми волосами. Не сдержавшись, позирую перед зеркалом, надувая губы и вращая головой в разные стороны, как это делают девушки в TikTok. Всегда хотелось быть раскрепощённой, сексуальной, женственной, но все мои попытки пресекала мать. По её словам, это делает меня шлюхой.

Но на самом деле?

Уверена, она всегда мечтала быть свободной в молодости, как и все девушки, которыми восхищаюсь, но, к сожалению, не получила этого, потому что забеременела мной.

Виновата ли в этом? Нет.

Но мама всё равно срывается лишь на мне, когда должна была думать своими мозгами и пользоваться презервативами.

В первый раз мама подняла на меня руку в тринадцать лет – из-за накрашенных глаз, и теперь боюсь думать, что она сделает, если увидит меня сейчас.

Сморгнув восхищение, появившееся в глазах всего пару секунд назад, тянусь к влажным салфеткам на тумбочке возле деревянной кровати. Но рука падает мимо, когда дверь открывается и мать входит в комнату с полотенцем в руках.

Стоило лишь подумать – и она сразу же появилась.

– Что ты хочешь на обед? Я думаю приготовить… – она запинается, не заканчивая предложение, замерев в дверях.

Её зелёные, тусклые глаза сверкают явным недовольством и, что хуже для меня, яростью.

Одна её рука поднимается к светлым волосам, собранным в тугой пучок, и начинает теребить выпавшую прядь. Мама нервничает, и вместе с этим осознанием моя грудная клетка начинает быстро вздыматься.

– Я это сейчас…

– Что ты делаешь?

Её грубый и резкий тон обрывает все мои оправдания.

– Я просто попробовала.

– Попробовала что?

Вопрос мамы звучит с явной угрозой. Она делает медленные шаги в мою сторону, останавливается напротив и приседает на корточки, чтобы мы были на одном уровне. Быстрое сердцебиение оглушает слух. Ненавижу её этот взгляд. Взгляд, который не горит любовью, а только заставляет чувствовать себя грязной.

Медленно киваю, не отводя взгляд от строгих материнских глаз. Она не любит, когда так делаю. В такие моменты называет меня бесхребетной, поэтому приходится смотреть этому разочарованию в лицо, удерживая дрожащие кости собственного тела в неподвижности. Руками сжимаю стул, пытаясь удержать себя на месте. Если попытаюсь закончить этот разговор и просто уйти, мать ударит. У неё будет приступ ярости, который она никогда не могла контролировать.

– Ты собиралась с этим на лице пойти в школу? Хочешь выглядеть, как все те старшеклассницы-шлюхи? Хочешь, как и они, родить в шестнадцать, испоганив себе жизнь? Или хочешь, чтобы тебя изнасиловали? Твои яркие губы кричат о вызове, Мелани. Это неподобающе для хорошей девочки.

Глаза начинает жечь от жестокости её слов и непонимания.

Она выглядела монашкой, когда начала отношения с моим отцом, и всё равно умудрилась забеременеть. Ей стоило понять ещё тогда, что это зависит не от внешнего вида, а от наших решений.

И я не мама. Никогда не буду такой, как она.

Моя нижняя губа дрожит от обиды внутри, но всеми силами стараюсь сдерживать слёзы. Ненавижу это. Ненавижу, что не могу ничего ответить. Ненавижу эту боль. Почему мама так делает? Почему она не может быть доброй, как мамы других детей? Почему она не любит меня? Почему именно меня винит в том, что разрушила свою жизнь ещё в молодости?

– Нет, мам, – с дрожащим вздохом произношу, крепче цепляясь за стул, чувствуя, как ломаются ногти. Проще согласиться с ней, чем ещё больше усугубить ситуацию и разругаться. – Я правда только попробовала, я собиралась стереть…

Меня снова перебивают, но на этот раз не словами. Жёсткая ткань полотенца врезается в кожу, и она хватает меня правой рукой за затылок, впиваясь короткими ногтями в кожу, удерживая на месте, когда другой начинает вытирать блеск жестокими, грубыми движениями. Первые слёзы брызгают из глаз, стекая по щекам. Губы и кожа вокруг саднят. Мама так сильно трёт, что начинает жечь. Не в силах больше терпеть, отталкиваю её от себя, хватаясь за губы, когда мама падает назад.

Не могу сейчас смотреть на неё. На её недовольство, ярость, разочарование. Пелена слёз, обиды и боли закрывает обзор. Грудь буквально разрывается от обиды.

– Я не воспитывала из тебя шлюху, Мелани, но кажется, догадываюсь, откуда в тебе эти повадки.

От тебя эти повадки, мам. От твоих вечных запретов мне хочется попробовать всё в этой жизни.

Но не говорю эти слова вслух, и она уходит, громко хлопнув дверью. Ещё больше слёз начинают течь из глаз, не успеваю стирать их тыльной стороной ладони, как появляются новые. Едва видно собственное отражение в зеркале, но удаётся заметить, насколько красная теперь кожа вокруг губ и как сильно они опухли.

Как теперь пойти в школу? Как притвориться перед друзьями, что всё в порядке? Что не разрывает от боли и нужды в любви внутри? Как? Но знаю, что смогу сделать вид, что всё хорошо. Всегда получалось. Нет выбора, пока не исполнится восемнадцать. После совершеннолетия уйду из этого дома и буду жить так, как хочу сама.

Делая глубокие вдохи и выдохи, пытаюсь угомонить поток слёз, не думая о матери: это заставит плакать ещё больше, и не уверена, что смогу успокоиться, если обида поглотит целиком. Осталось двадцать минут до школы. Нужно успеть привести себя в порядок.

Дрожащей рукой тянусь к спрятанному на полке консилеру за книгами, выдавливая немного себе на руку, собираясь скрыть эту сторону своей жизни. Никто и никогда не узнает, насколько «я счастлива» в собственном доме. Никто не узнает, что дома хожу на цыпочках и боюсь лишнего слова сказать, чтобы не вызвать скандал. Никто не узнает, что Мелани Патрик – нелюбимая дочь своей матери.

Это просто очередная ссора. Мама забудет о ней завтра, и всё будет более-менее нормально, если буду контролировать свои желания и вести себя тихо. Всё будет хорошо. Чувствую, как обида стихает в груди, когда следы жестокости матери становятся не видны на лице.

К сожалению, никогда не умела долго обижаться на людей – прощаю их уже через пару минут. Мама оставляет во мне глубокие раны, но об этом всё равно забываю, продолжая любить.

Ведь она моя мама, и в глубине души верю, что тоже меня любит.

Просто слишком травмирована, чтобы проявлять это, как другие матери.

Толчок в плечо выводит из тревожных мыслей, которые по кругу возвращаются к ссоре с мамой.

Будет ли она всё ещё злиться, когда вернусь домой? Будет ли игнорировать?

Поворачиваю голову в сторону своей одноклассницы-подруги Сицилии. Правда, её трудно назвать подругой: она не упускает шанса вечно поддеть меня, оправдывая таким образом свой юмор. Поэтому никогда не чувствовала себя комфортно рядом с ней.

– Ты поможешь мне с тестом по математике? – спрашивает Сицилия, мягко улыбаясь и переплетая наши пальцы.

В шуточной манере закатываю глаза и согласно киваю.

Отличница, гордость школы, приношу победы на каждой олимпиаде и остаюсь той самой девчонкой, у которой все списывают, наигранно относясь хорошо ради выгоды. Но могу признать, что в школе меня любят больше, нежели в родной семье.

– У меня есть выбор? – спрашиваю, толкая одноклассницу в плечо, рассматривая наш маленький школьный двор.

Разглядывая их улыбки и смех, мысленно спрашиваю себя: «А так ли к ним дома относятся родители, как ко мне?»

– Нет, ведь ты нас любишь!

Кричат в один голос девчонки.

Сицилия, Лиона, Лаура.

«Обожаю» просто…

Сицилия начинает обнимать и целовать меня в щёки так наигранно, что это вызывает раздражение, которое изо всех сил стараюсь скрывать от окружающих. Девушка резко останавливается, смотря на низ моего лица.

О, чёрт, сейчас начнётся.

– Почему твой подбородок красный?

Её карие глаза прищуриваются, Сицилия наклоняется ещё ближе, обдавая моё лицо клубничным дыханием от жвачки. Мой пульс ускоряется.

Что мне ответить? Какую ложь придумать? Не могу сказать, что мама иногда поднимает на меня руку – сразу же нагрянет опека.

– У меня такой же подбородок после встречи с Колином, – с ухмылкой внезапно произносит другая моя подруга, Лиона, погружая меня в огонь смущения.

– Это не так! – недовольно выкрикиваю, поднимаясь с лавочки в школьном дворе, привлекая к себе всё внимание. – Это самая простая аллергия.

Девочки смотрят на меня с сжатыми губами, но через пару секунд начинают громко смеяться, покачиваясь в разные стороны. Сицилия встаёт со своего места, крепко обняв меня за плечи, продолжая смеяться, как сумасшедшая.

Хочется ей, чёрт возьми, врезать.

– Наша малышка Мелани наконец стала девушкой! – радостно и слишком громко кричит девушка. Настолько громко, что это слышит весь школьный двор, а мои щёки ещё больше пылают, насколько это возможно.

– У Мелани появился парень! Кто он? Кто этот счастливчик?

Продолжает громко говорить Сицилия, погружая меня в эту яму унижения, и прыгает рядом со мной, смотря на меня так, словно должна сейчас от радости повторять за ней.

Но чувствую только, как горят мои глаза. Чувствую унижение, которое ненавижу.

Уже представляю, какие слухи повлечёт за собой этот спектакль:

«Мелани Патрик пришла в школу с красным подбородком после ночи с парнем. Мелани теперь больше не девственница. У Мелани Патрик есть парень».

«Малолетняя шлюха».

Последние слова звучат в голове голосом матери.

Вырываюсь из объятий Сицилии, быстрым шагом, не оглядываясь, забегаю в школу, стремясь укрыться в своём постоянном убежище.

В библиотеке.

В этом месте смогу взять свои эмоции под контроль и забыть обо всём.

Мне осталось лишь молиться, чтобы эти слухи и разговоры не дошли до матери. А они дойдут: наши матери общаются, а девочки вечно всё рассказывают, подставляя меня таким образом. Единственное, что меня тогда будет ожидать, – это ещё больше игнорирования, злобы, наказаний, синяков и удушающих мужских рук Джона, если посмею дать отпор своей маме.

Захлопываю дверь в библиотеку, радуясь, что сейчас все на перерыве, и беру первую попавшуюся книгу по психологии с полки.

«Справлюсь, справлюсь. Всегда справлялась», – мысленно твержу себе, пытаясь вникнуть в смысл прочитанного.

Осталось лишь дождаться совершеннолетия, и всё закончится.

Прошло два дня.

Два дня, как игнорирую это унижение, которое всё ещё бурлит внутри. Два дня, как простила девочек и продолжила с ними общаться, хотя это вызывает только ещё больше дискомфорта.

Почему не могу послать их куда подальше? Почему не могу защитить себя? Почему продолжаю прощать в ущерб себе?

«Потому что тогда останешься совсем одна», – шепчет в голове внутренний голос.

Чувствуя, как поникают плечи, открываю дверь в свою комнату. Мама всё ещё не общается со мной, одаривая снисходительными взглядами и молчанием. Она продолжает оставлять для меня еду, гладить школьную форму и класть сладости на тумбочку. Но мама больше не целует меня в лоб на ночь, не хвалит за хорошие оценки, не обнимает перед школой.

Мне так этого не хватает. Мне так не хватает хоть капли её хорошего отношения.

Глаза горят, когда поднимаю их вверх, смотря на свою комнату и беспорядок вокруг.

Нет, нет, нет.

Вещи разбросаны по комнате. Каждый мой шкафчик перевёрнут. Одежда вывернута наизнанку.

Что мама снова тут искала?

Словно услышав мой вопрос, прозвучавший только в голове, мама появляется за моей спиной, толкая меня в комнату. Приземляюсь на колени, застонав от боли.

– У тебя есть парень, маленькая чертовка?

Не успеваю ещё прийти в себя от шока и боли, как она уже набрасывается на меня с яростным криком.

Поднимая голову, смотрю на неё и отрицательно качаю головой.

Благодаря её усилиям у меня ещё не скоро появится парень.

В считанные секунды мама оказывается рядом со мной, схватив за щёки и больно сжав их.

– Не ври мне!

Её глаза горят такой сумасшедшей яростью, которую вижу очень редко, но всегда, когда она проявляется, мне делают больно. Физически больно.

– Я не вру, – делаю вдох, пытаясь говорить спокойно. Так устала за последние дни. Очень сильно. Почему всё это обрушивается в один момент, не позволяя даже вздохнуть? – Девочки заметили мой красный подбородок и распустили слухи.

Мама сильнее сжимает мои щёки, а её другая рука, не держащая меня, начинает дрожать.

– Почему твой подбородок был красным? – слегка встряхнув меня за лицо, тихим голосом спрашивает она.

Этот голос несёт для меня прямую угрозу.

Мама всегда делает вид, что не применяла ко мне физического насилия. Делает вид, что этого вовсе не было и что виновата я. Так всегда. Абсолютно каждый раз.

– Потому что ты тёрла его полотенцем.

Голос звучит слишком грубо и резко от обиды и несправедливости по отношению ко мне, но осознаю это только тогда, когда мою голову резко отбрасывает в сторону от удара. В ушах звенит от его силы, а голова болезненно пульсирует. Больше не могу этого терпеть. Не могу.

Когда мама снова нависает надо мной с тем же яростным взглядом, подрываюсь на ноги, отталкивая её с такой силой, что она падает на пол с громким стуком. Одна рука подлетает к горящей от удара щеке, медленно растирая это место. Мама снова это сделала. Она снова ударила меня по лицу.

– Что тут происходит?

Резкий голос Джона в дверном проёме привлекает моё внимание. Он на секунду задерживает взгляд на моём лице, совсем не обращая внимания на следы удара на щеке и слёзы. Мужчина помогает маме подняться, и теперь они оба смотрят на меня, как на врага.

– Ты совсем забыла, что такое уважение, – качает головой, с разочарованием произносит мать.

Делаю шаг вперёд к ним, не в силах выдержать эту обиду внутри, которая разрывает на мельчайшие кусочки.

– Ты ударила меня!

Джон отпускает маму, заводит руки за спину и делает пару шагов в мою сторону.

– Ты толкнула мать?

Они совсем меня не слышат, игнорируя предыдущие слова.

– Мама, ты опять ударила меня по лицу!

Вновь кричу, надеясь быть услышанной. Надеясь на долю раскаяния в её яростных глазах. Но мой крик окончательно сносит крышу Джону. В следующую секунду мужские, липкие руки смыкаются на моей шее, повалив на пол.

Ну вот, это снова происходит. Снова не услышана. Снова виновата. Снова страдаю только я.

За что мне это?

Воздуха всё меньше, открываю рот, начиная задыхаться от давления Джона. Но не сопротивляюсь, позволяя пустоте поглотить меня. Смотрю только на его внешне приличный вид: чистая лысина, очки, светло-карие глаза – но за этим образом скрывается самый настоящий псих, не умеющий контролировать себя.

Глаза закрываются, когда кислород перестаёт поступать в лёгкие, и накрывает темнота, в которой становится тихо.

Я устала.

Не хочу жить.

Не хочу.

Глава

2

Dollhouse – Melanie Martinez

Вижу то, что больше никто не видит

Алекс (Айзек), 7 лет

Заканчиваю свой рисунок, уставившись на солнце, сидя на бетонном полу, холод которого пронизывает мои кости. Пальцы слегка дрожат, но не жалуюсь – этой девочке нужна моя куртка. Её тело слишком худое, чтобы выдержать атмосферу подвальной комнаты, и всё ещё не понимаю, почему папа так жесток в наказаниях. Она ведь может умереть.

Смотрю на свои руки, покрывшиеся жёлтой пыльцой от мелка, и широко улыбаюсь. Мама была права, когда говорила, что рисунки всегда согревают душу, особенно когда первый раз взял в руки синий карандаш и нарисовал облака.

Поворачиваюсь назад, но радостная улыбка исчезает, как только вижу злость на лице девочки.

– Не греет? – спрашиваю, указывая пальцем на рисунок.

Если рисунки греют душу, то, может, удастся согреть эту девочку?

Чёрные глаза пронзают злым взглядом. Слышал слухи о ней. Папины люди говорят, что её чёрные глаза мертвы и что она не выживет. Говорят, что ей не выдержать. Но почему они так говорят? Сколько ни спрашивал, никто не даёт ответа, отмахиваясь рукой, будто знают какую-то грязную тайну.

Обиженная ухмылка появляется на её лице. Голая кожа грязная, кости слишком сильно торчат, а волосы спутаны. Замечаю засохшую кровь на её ногах. С нахмуренным выражением она пытается снять мою куртку, но резко хватаю её за руки, останавливая. Девочка дёргается под моим натиском, дрожа всем телом. Так сильно, что сам пугаюсь и быстро отпускаю её худые руки.

– Не снимай! – кричу, ощущая страх, что мог причинить ей боль, как и друзья папы.

Но ведь только пытаюсь ей помочь. Не хочу, чтобы девочка умерла.

– Тебе нельзя здесь быть! – тихо кричит она в ответ, её голос хриплый, как у папы, когда он кричит на маму.

Девочка со всей силы отталкивает меня от себя, и больно приземляюсь на бетонный пол.

– Я хочу тебя спасти, – со слезами на глазах признаюсь.

Видел смерть в этих стенах. Смерть своих друзей. Не хочу больше её видеть.

Девочка качает головой, всё-таки снимая куртку. Её руки покрыты ранами, которые выглядят как укусы – такие же, как остаются у меня после Ричи, пса мамы. Кто мог покусать её?

– Я старше! – упрямо и сдержанно говорит она, поднимаясь на ноги и топая по бетонному полу. – Значит, должна всех спасти.

Встаю следом, задирая подбородок. Она намного выше меня.

– Сколько тебе лет?

Девочка теряется от моего вопроса, её брови сходятся вместе.

– Не знаю, я не знаю, – слегка отчаянно отвечает, рассеянно пожимая плечами. – Но я выше тебя, значит, старше. Должна тебя защищать.

– Если ты выше, это ещё не значит, что ты старше. Я мужчина, значит, должен помочь тебе!

Чёрные глаза вновь вспыхивают, её маленькие, с разодранными костяшками кулаки крепко сжимаются.

– Мужчины плохие и причиняют боль!

Эти слова глубоко ранят мои чувства. Ведь хочу ей помочь. Не отец. Не его друзья.

Я не плохой. Так сказала мама, а она никогда не врёт мне, только папе.

Но мой взгляд падает на её окровавленные ноги, и замечаю такие же укусы, как и на руках.

– Это сделали друзья моего отца?

Мой палец указывает на её ноги, и девочка делает быстрые шаги назад.

– Убирайся! Убирайся!

Её крик заставляет подпрыгнуть от неожиданности. Лицо девочки искажено таким сильным гневом, что это вызывает у меня слёзы, которые папа ненавидит.

Девочка боится меня.

– Я не причиню тебе вреда, – сдавленно произношу, опуская голову ниже и скрывая слёзы.

Мама говорила, что не должен показывать свои чувства людям. Это обезопасит меня от предательства. Ведь люди всегда бьют в уязвимые места.

Этот совет мамы хорошо запомнил.

– Но он причинит тебе вред, если ты не уйдёшь сейчас же.

Резко поднимаю голову и вижу, что теперь она опустила свою, не желая смотреть на меня. Её грудная клетка быстро вздымается, а сжатые кулаки дрожат. Девочка плачет? Собираюсь что-то сказать, но мягкий голос матери звучит в коридоре, и едва удаётся уловить её слова:

– Айзек, сынок, ты где?

Хорошо, что это мама, а не папа. Иначе нам с девочкой не поздоровилось бы.

Она толкает куртку ногой ближе ко мне, и поднимаю её, быстро натягивая на себя. Пора уходить.

Девочка медленно отворачивается от меня, будто ей стоит огромных усилий сделать это. Направляется в сторону тонкого матраса в конце комнаты.

Тоже отворачиваюсь, чувствуя боль в груди, и собираюсь покинуть комнату наказаний, куда папа помещает непослушных детей. Но напоследок говорю, всё ещё не теряя веры в нашу дружбу:

– Надеюсь, солнце согреет тебя.

С поникшими плечами открываю дверь, не ожидая уже услышать ответ. Но она даёт его в последний момент:

– Невозможно согреть то, что мёртво.

– Сын, – грубо зовёт меня отец, но лишь опускаю дрожащий подбородок ещё ниже. – Айзек! – его голос звучит теперь ещё громче, яростнее.

Поднимаю голову и сталкиваюсь с его холодными, ледяными глазами. Мама говорит, что у меня его глаза. Она сказала это со слезами, долго обнимая меня после этого, продолжая плакать и мочить мою любимую футболку с изображением собаки с высунутым языком. Люблю животных. Очень сильно. Наверное, это от мамы, потому что папа их ненавидит.

Бросаю быстрый взгляд на маму в поиске поддержки. Она стоит за спиной отца, сжимая и покусывая губы, стараясь скрыть страх. Мама боится, как и я. Папа встретил нас в коридоре, когда выбежал из комнаты девочки. Он этого не выносит. Не выносит моей доброты.

– Что я тебе говорил? – его голос становится тихим, когда он обхватывает мой подбородок худыми пальцами.

– Эрик, – аккуратно произносит мама, протягивая руку к его ладони, но так и не касаясь её, оставляя висеть в воздухе. – Он ещё слишком мал, чтобы понять, что ты от него хочешь.

– Закрой рот, – предупреждает он, даже не взглянув на неё.

Мама начинает дрожать за его спиной. Она всегда говорит мягко, а он срывает злость на ней. Мне это не нравится. Но если заступаюсь за маму, всё становится только хуже. Поэтому молчу.

Папа резко встряхивает моё тело, держа за подбородок, требуя ответа.

– Ей холодно, – в тон его тихому, злому голосу отвечаю, не отводя взгляда. – Она бы умерла, папа. Её кости сильно торчат, а кожа бледная. Девочке нужна помощь.

Мои слова злят отца ещё больше.

Закрываю глаза, готовый к его удару. Папа сказал мне однажды, что будет бить каждый раз по голове, когда в неё приходят эти безрассудные, добрые и бессмысленные мысли. Наверное, поэтому мама постоянно скрывает синие пятна на лице тональным кремом, который нашёл на её тумбочке в спальне? Она у меня очень добрая. Папа не теряет надежды, что причинение мне боли поможет выбить из меня то, что досталось от матери. Но у него, видимо, не выходит, раз продолжаю бегать к девочке.

К моему удивлению, когда открываю глаза после долгой тишины, отец отпускает мой подбородок и хватает за руку, разочарованно покачав головой.

– Это всё твоя вина, Мария, – огрызается он на маму, отталкивая её с прохода свободной рукой.

Видимо, это было больно, потому что мама поморщилась.

– Если Айзек станет таким же, как и все предыдущие, ты сама знаешь, что его ожидает, – папа замолкает, бросая на меня взгляд, полный неприязни. – Всё зависит от тебя. Или я избавлюсь от него.

– Нет, ты не можешь этого сделать! Нет, прошу тебя!

Удивлённо смотрю на маму, которая впервые повысила голос. Она никогда не кричала на папу. Никогда.

Но что папа имел в виду?

Не успеваю спросить маму. Папа быстрым шагом ведёт меня вглубь тёмного коридора, игнорируя мамин крик.

Мы сталкиваемся взглядами, и она качает головой, поднося палец к губам. По её щекам стекают слёзы. Это просьба быть тихим, молчать, чтобы обезопасить себя.

Входим в большую комнату, где на обшарпанных, старых диванах сидят друзья папы. На их коленях расположились маленькие девочки, с которыми дружим втайне от моего отца.

Во что они собираются играть?

Сталкиваюсь взглядом с Сиби, девочкой с белыми длинными волосами. Мягко улыбаюсь в знак приветствия, но она не отвечает. Только её голубые глаза наполняются влагой.

Мои брови хмурятся, но молчу. Должен молчать. Так учила мама.

Папа останавливается возле одного из мужчин, чтобы поздороваться. Вижу его впервые, а на коленях у него сидят две девочки, которые выглядят старше меня. Их тоже вижу в первый раз. Толстый незнакомый мужчина оглядывает меня с ног до головы с улыбкой. Эта улыбка мне не нравится – она не приветливая, а гадкая и вызывает отвращение. Кривлю губы в ответ, и глаза незнакомца сверкают злобой, как у папы.

– Сколько стоит? – спрашивает незнакомец у папы, указывая подбородком в мою сторону.

Он хочет меня купить?

Мои глаза расширяются, и страх пронизывает каждую косточку. Крепче вцепляюсь в руку отца, который сжимает мою ладонь в ответ так сильно, что становится невыносимо больно. Но стараюсь не хныкать, быть тихим.

– У тебя нет столько денег, – безразлично отвечает папа, начиная вести меня дальше по коридору. Чувствую облегчение, когда мы покидаем ту часть комнаты.

Не в силах молчать, забыв о просьбе мамы, задаю вопрос отцу:

– Ты бы меня продал, пап?

Отец останавливается и бросает на меня взгляд через плечо. Он холодный, безразличный. Никогда не видел, чтобы папа улыбался. Мы с ним похожи только глазами. Он каждый раз упрекает меня, что не стараюсь быть его сыном.

Что могу сделать, если мои волосы белые, а не чёрные, как у него? Как мне стараться?

– Если продолжишь вести себя как сопливый мальчишка с добрым сердцем, то да, я сделаю это. Сделаю тебя холодным, Айзек. И плевать, что тебе придётся пережить. Ты мой сын, и должен соответствовать.

Сердце громко стучит в груди от непонимания, чего от меня хочет отец. Но только киваю в ответ, как учила мама. Мы снова двигаемся дальше, и меня продолжает трясти, но молчу.

Мама всегда говорила, что тишина – сильное оружие, которое спасёт от смерти. Значит, это убережёт меня от папы, и он не продаст меня злому дяде. Не хочу расставаться с мамой – она добрая и любит меня. Не хочу оставлять Ричи – нашу уличную собаку, которую папа держит на цепи. Не хочу оставлять одну девочку в комнате наказаний.

Папа замедляет шаг возле красной двери и расстёгивает ширинку на своих бежевых брюках. После этого его руки принимаются снимать ремень.

Что он делает? Папа хочет меня наказать?

Тяжело сглатываю, вспоминая, какую боль приносит ремень. Папа однажды наказал меня, избивая железной пряжкой за то, что отдал свою еду девочке.

– Я покажу тебе, как ты должен относиться к этим маленьким девчонкам и ко всему остальному женскому полу, сын.

Крепкая рука папы затаскивает меня в комнату, где горит только одна свеча, освещая обшарпанные грязные стены. Замечаю рисунки, игру в крестики-нолики на стенах и отпечатки красного, будто кто-то пытался лезть по стене или выбраться из этой комнаты.

Рассматривая всё вокруг, не сразу замечаю сидящую на кровати девочку, намного старше меня.

Девочка с нахмуренными бровями смотрит на меня. Но когда её взгляд обращается на моего папу, нижняя губа начинает дрожать.

Что папа собирается мне показать?

Он спускает свои брюки ещё ниже, продолжая идти в сторону девочки.

– Ты ведь будешь послушной, чтобы не было так больно, как в прошлый раз?

Папа касается её щеки, заправляя прядь вьющихся волос с рыжим оттенком за ухо.

Ничего не понимаю.

Они ещё ниже опускаются на кровать. Ложатся на неё, словно собрались спать. Но резкий крик парализует меня.

Вдруг удар отца пронзает пространство с той же громкостью, что и недавний крик. Все звуки в моём сознании стихают, остаётся лишь тишина.

Не могу пошевелиться. Молчу, как учила мама, чтобы этот ужас напротив быстрее закончился.

Но он не заканчивается.

Папа двигается без остановки, и удары не прекращаются.

Но мама говорила, что молчание спасает. Молчу. Почему это не спасает нас сейчас?

Почему, мама?

Почему…