Читать книгу "Ангельский мрак в сердце Дьявола"

Глава 3

Strangers – Ethel Cain

Господь говорит тебе и мне: смерть ждёт всех нас

Мелани, 16 лет

– С днём рождения, доченька!

Широко улыбаюсь и задуваю свечи в форме цифры шестнадцать. Но в этот момент не чувствую ни радости, ни восторга – только пустоту. Беззвучно, почти неосознанно, загадываю желание:

«Я хочу, чтобы мама и папа снова были вместе. Хочу, чтобы мама любила меня. Хочу семью».

Тогда мама хоть немного была бы счастлива и не так сильно ненавидела весь мир. Но знаю – это желание никогда не сбудется. Родители развелись десять лет назад. С тех пор вижу папу не чаще трёх раз в год. Мама делает всё, чтобы мы общались как можно реже. И, кажется, папа не особо сопротивляется.

Он не выдержал маминого характера – слишком резкого, грубого, вспыльчивого. Помню его мягким. Он никогда не повышал на меня голос. И, если честно, мне ужасно не хватает его объятий… Но вместо них теперь руки Джона, сжимающие шею в удушающей, болезненной хватке.

Мама целует меня в обе щеки, ярко улыбаясь. Но знаю: внутри неё – та же пустота, что и во мне. Только она заполняет её злобой на весь мир, а я стараюсь игнорировать все чувства внутри.

После развода мама стала ещё ожесточённее. Начала презирать всех мужчин и винить их во всех проблемах. Даже Джона. Но всё равно продолжает держать его рядом. Они одинаковые. Оба злые. Вспыльчивые. Эгоистичные. Любви между ними нет. И не будет.

– Я приготовила тебе подарок, – говорит мама, мягко заправляя выбившуюся из хвоста прядь за ухо.

Ненавижу этот хвост. После него всегда чешется и болит голова. Но мама любит, когда выгляжу «аккуратно», и иду на жертвы ради её одобрения, чтобы хоть раз услышать что-то тёплое в свой адрес.

Сегодня её голос звучит мягче обычного. До тех пор, пока не скажу что-то не то. А «не то» может быть чем угодно. Поэтому лучше буду молчать. Буду скромной, тихой – лишь бы не испортить этот день ещё сильнее.

– Какой подарок? – спрашиваю, стараясь придать голосу нотки заинтересованности.

Праздновать своё день рождения с мамой и Джоном – худшее решение. Но и с «подругами» отмечать не хочу. Не чувствую себя «своей» среди них.

Просто зашибись.

У меня даже настоящих друзей нет. Застряла в замкнутом кругу одиночества.

– Тебе точно понравится! – восклицает мама, хлопая в ладоши.

Джон только тяжело вздыхает, опрокидывая в себя очередную стопку водки. Уже и не считаю. Он идёт прямиком в зависимость. Такими темпами вскоре потеряет свою работу в офисе.

Прекрасный день рождения.

И почему этого алкоголика мама не учит жизни, а все нотации достаются мне?

Мама направляется к дивану, чтобы взять подарочный пакет. Но её фигура замирает, когда на тумбочке начинает вибрировать мой телефон. Сразу понимаю, кто это. И его голос может сделать этот день чуть лучше.

– Это папа! – радостно вскрикиваю и встаю со стула.

Мама бросает на меня такой злой, недовольный взгляд, что у меня перехватывает дыхание.

Вот и всё. Настроение исчезло.

Она берёт телефон в руки, смотрит на экран, и вижу в её взгляде что-то едва уловимое. Это похоже на боль. Мама всё ещё любит папу. Но гордость и злоба мешают ей признать это. Она скорее будет страдать всю жизнь, чем признает, что развод – это её вина.

Мама никогда не даёт мне первой ответить на звонок от папы. Сначала сама берёт трубку, срывается, говорит ему что-то колкое, чтобы испортить всем настроение.

Она поднимает телефон ближе к лицу. Молчит и смотрит на экран, как будто пытается в нём что-то прочитать между строк. И когда мама наконец подносит телефон к уху, её лицо меняется. Мне становится не по себе. Медленно отхожу от стола, не отрывая взгляда от её побелевшего лица. Руки дрожат от предчувствия.

– Мама? – тихо спрашиваю.

Видела в её глазах гнев, ненависть, презрение. Но такого выражения боли и ужаса – никогда.

Что папа сказал?

Мама всё ещё держит трубку, но не отвечает. Только открывает и закрывает рот, словно задыхается. Потом телефон выпадает из её рук и глухо ударяется об ковёр. Не обращаю внимания на звуки вокруг. Смотрю только маме в глаза. Там страх. И шок.

– Что случилось? Что-то с бабушкой? Дедушкой?

Они давно отвернулись от нас из-за мамы. Но всё равно люблю их.

– Твой папа… Он умер. Его больше нет. Он разбился. Произошла авария…

Больше ничего не слышу. Гул в ушах становится оглушающим. Падаю на колени. Сердце сжимается в тисках, и не понимаю, как дышать.

Папа умер?

Нет. Нет. Нет.

Руки касаются моих плеч – резко отталкиваю их, с яростью выкрикивая:

– Не трогайте меня!

Пускай скажут, что это ошибка. Что номер перепутали. Что папа жив. Мы же должны были увидеться на следующей неделе. Мы не виделись два месяца. Так ждала этой встречи. Это был мой глоток воздуха. И теперь его тоже нет.

Папа умер.

Начинаю рыдать навзрыд. Всё расплывается от слёз. Хочу уйти. Убежать подальше. Но меня останавливает на месте горячая боль в щеке.

– Приди в себя!

Меня ударили. Снова. Узнаю этот удар. Это Джон. А мама, как всегда, ничего не делает. Даже в самый страшный момент моей жизни она не на моей стороне.

Сумев откинуть его руки, убегаю. Наощупь пробираясь по дому и дойдя до нужного места, запираюсь в ванной, в единственной комнате с замком.

Как только замок щёлкает, валюсь на пол. Скручиваюсь, сотрясаемая рыданиями, которые разрывают меня изнутри. В дверь начинают стучать. Громко. С такой яростью, будто хотят выломать.

– Оставьте меня… одну… – запинаясь в словах, шепчу сквозь слёзы.

Рука сжимает ткань блузки на груди, там, где сердце рвётся на куски.

Папы больше нет.

Не будет больше тёплых объятий.

Никто не поцелует меня в лоб.

Никто не обсудит со мной книги.

Не расскажет анекдот, от которого буду смеяться до боли в животе.

Больше не назову никого: «Папа».

Бью по холодному кафелю, пока руки не становятся алыми. Но не останавливаюсь. Слёзы не прекращаются. Крики за дверью не утихают. Боль внутри только нарастает. А в голове крутится одно:

Папа умер.

Папа умер.

Папа умер.

Умер…

Два месяца спустя:

Прогулы в школе. Три попытки сбежать из дома. Ещё больше синяков. Ещё больше криков. Руки Джона на моей шее. Пустота.

– Что ты пытаешься доказать своим побегом, Мелани? – голос матери холоден, как лёд.

Раньше уже дрожала бы, подавляя в себе слёзы от одного её тона, но не сейчас. Сейчас мне всё равно.

Поднимаю на маму взгляд, и в её глазах отражается только пустота. Та же самая, что каждый день встречает меня в зеркале. Пустота, которая отчаянно ищет, чем бы заполниться. Но мама лишь расширяет эту дыру в моей душе. С момента смерти отца она ни разу не обняла меня. Ни разу не подошла, когда я, истерзанная горем, кричала ночами в подушку. Уверена, мама всё слышала. Просто не захотела прийти. Не захотела утешить. Не захотела поддержать.

Мама стала ещё холоднее и словно заблокировала свои эмоции, будто потеря папы совсем на ней не отразилась, будто он никогда не существовал. Поехала на похороны одна. Стояла на коленях перед гробом, кричала от боли, а рядом никого не было. Ни одного родного лица. Только ветер и сырость земли. Тогда поняла, что потеряла не только отца.

Потеряла и мать.

– Ничего, – отвечаю ей ровно, почти безжизненно, пожимая плечами.

Мой взгляд скользит по комнате, в которой больше не чувствую уюта. Она превратилась в настоящее отражение моего внутреннего мира: гора грязных вещей, разложенные повсюду книги, сгнившее яблоко на подоконнике, грязное постельное бельё, слои пыли, засохшие растения, которые раньше так любила.

Теперь моя среда – гниль, мрак и пустота.

– Ты меня достала! – срывается мать.

Она резко хватает меня за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза.

– Если ты не прекратишь, я переведу тебя на домашнее обучение, прицеплю к батарее и буду кормить с ложки, лишь бы ты не убегала! – её пальцы вдавливаются в мою кожу. – Ты этого добиваешься?

И знаете что? Мне уже всё равно. Ни обиды, ни боли. Ничего. Только злость, готовая вырваться наружу.

– Да! Сделай это, мам! Вперёд! – больше не могу молчать.

Больше не хочу терпеть.

Больше не та Мелани, что боялась ссор с ней и всегда пыталась угодить. Та Мелани умерла вместе с отцом.

– Что ты сказала? – прошипела мать, притягивая меня ближе.

Отталкиваю её руки. Джона сейчас нет дома. Никто за неё не заступится. Есть только мы. Две сломленные женщины.

– Ты слышала меня! Я те-бя не-на-вижу! – проговариваю по слогам, тыкая пальцем ей в грудь. – Я ненавижу твой голос, который только и делает, что ранит. Твоё лицо, в котором нет ни капли тепла. Твои глаза, полные презрения.

Ненавижу, что ты похожа на чудовище, а не на мать. Ненавижу твои руки, что не умеют обнимать, а только бить.

Ненавижу тебя всей душой, потому что ты разрушила меня. Ты делаешь мою жизнь невыносимой. Из-за тебя думаю о смерти, о побеге, о том, как было бы легче просто исчезнуть. Хочу быть свободной. Любимой. Счастливой. Но ты – мой ад, мама.

Мать делает шаг назад. Её дыхание сбито, глаза расширены. Наверное, больно слышать такие слова от собственной дочери. Ну и пусть. Пусть узнает, каково это – быть раздавленной.

Закрываю глаза. Горечь подступает к горлу, но я не жалею ни о едином слове.

Кто знает, может именно они пробьют в ней хоть что-то человеческое?

И вдруг – громкий хлопок двери.

Мама сбежала. Как всегда. Это всё, что она умеет.

Убегать.

Прятаться от правды.

Ей проще бежать вечно, чем признать, что не я плохая дочь, а она плохая мать.

Падаю на кровать, не замечая зловония, исходящего от грязного белья. Мне всё равно. Просто хочу, чтобы всё закончилось.

Слёзы текут по щекам.

Когда всё это кончится?

Почему мне досталась такая боль? Какой урок должна из неё вынести?

Может быть, однажды узнаю ответы. А может, просто поддамся зову тишины и уйду навсегда.

Так и засыпаю – с этими мыслями, с этой пустотой. Ещё не зная, что это были мои последние слова, сказанные матери…

Глава 4

I Love You, I'm Sorry – Gracie Abrams

Я люблю тебя, мне жаль

Алекс (Айзек), 7 лет

Смотрю в глаза мамы, напоминающие мне зелёный газон, сверкающий под солнцем в том самом парке, где мы с ней кормили птиц, пока папа занимался своими делами. Её руки нежно касаются моего лица, обводя каждую черту холодными пальцами, которые слегка дрожат. Теперь мама осторожно прикасается к моим волосам, пытаясь уложить их после того, как я вырвал клок. Мне было страшно смотреть на то, что делает папа.

Хотел помочь девочке способом, который всегда советовала мама, но он не помог. Совсем не помог. В этот раз тишина и молчание не спасли нас.

– Единственное, что у тебя останется от меня, – тихо, едва слышно произносит она.

Брови сходятся на переносице от непонимания.

Что мама имеет в виду?

Внимательно смотрю на её белоснежные короткие волосы, которые она всегда собирает на макушке. У меня её цвет волос, что не радует папу: он говорит, что это слишком смазливо выглядит.

Теперь руки мамы касаются моих глаз, она наклоняется вперёд, нежно целуя мои веки, и я наслаждаюсь этой лаской. Люблю, когда мама нежная. Это заставляет уйти страх, который вселяет папа.

– Айзек, милый, – с дрожью произносит, всматриваясь в моё лицо. – Твои глаза слишком нежные и яркие, слишком открытые.

Брови сходятся вместе. С мамой всё в порядке? Она говорит слишком странные вещи.

– Это плохо? – с грустью спрашиваю, и мама кивает в ответ.

Мне нравятся мои глаза. Они яркие и красивые.

– Да, милый, это делает тебя слишком заметным, – мама вновь целует веки, руками прижимая к себе в крепкие объятия. – Твои глаза должны излучать холод и безразличие, Айзек. Так папа никогда не узнает тебя среди прохожих. Он никогда не поверит, что мой сын способен быть таким. Так папа не сможет тебя найти.

Отстраняюсь от мамы, бросая на неё заинтересованный взгляд.

– Мы будем играть в прятки? – радостно восклицаю, задавая вопрос.

Мне нравятся игры. Особенно прятки. Но папа редко разрешает мне играть с детьми.

– Да, будем, – мама с грустной улыбкой даёт ответ, снова прижав к своей тёплой груди.

Обвиваю её руками, улавливая, как сердце мамы быстро бьётся.

– Мы будем играть в прятки с твоим отцом, но он не должен этого знать, хорошо?

Киваю в её грудь, крепче обхватив её руками.

– Я никогда ему не расскажу, мам. Обещаю.

Мама убирает руки с моей талии, поднимая их к лицу. Её потрескавшиеся и дрожащие губы касаются по очереди моих щёк, мягко целуя.

– Никогда и никому не рассказывай, кто твой отец. Не рассказывай свою прошлую жизнь. Никогда, Айзек. Ты должен прятаться среди людей, быть холодным, молчаливым и скрытным, понимаешь меня?

Это уже не похоже на обычные прятки…

– Что это за игра, мам? Она будет долго продолжаться? А где будешь ты?

Мамины глаза наполняются слезами.

– Игра называется «спасение», сынок, – она наклоняется вперёд, оставляя поцелуй на шее. – И это будет слишком долго. Так долго, пока ты не начнёшь осознавать её суть. Но ты должен всегда продолжать играть. Ради меня и себя, Айзек.

Мне совсем не нравится эта игра. Настолько сильно, что слёзы теперь собираются и в моих глазах.

– Ты ведь будешь со мной играть, да, мамочка?

Слышу только внезапный и резкий всхлип у себя в шее. Ту область обдаёт горячими и мокрыми каплями. Слезами.

– Да, милый, но я не буду рядом. Я буду играть в совсем другую игру, она должна помочь тебе и остальным деткам. Это должно помочь вашему спасению.

– Но когда ты вернёшься ко мне? Когда закончишь свою игру?

Ещё один всхлип, но на этот раз тихий.

– Никогда, как и ты, Айзек. Мы всегда будем играть ради спасения.

Руки крепче цепляются за маму. Не хочу расставаться с мамой. Не хочу играть один. Хочу, чтобы мама всегда была рядом.

– Нет, мама, нет! – сквозь рыдания кричу, пытаясь вырваться из маминых рук, но она прижимает только крепче. – Не оставляй меня. Не хочу играть один. Хочу с тобой, пожалуйста!

– Тсс. Тише, Айзек, пожалуйста, – с мольбой произносит мама, начиная успокаивающе качать меня в разные стороны. – Мне нужно помочь деткам. Ты ведь хочешь, чтобы твои друзья вышли из комнат наказаний. Хочешь, чтобы я спасла ту девочку и она не умерла?

Слёзы стихают, когда думаю о девочке. Если мама не поможет, она умрёт, а не хочу этого. Хочу, чтобы девочка жила.

– Хочу, – тихо отвечаю, крепко обнимая маму.

Мы отстраняемся друг от друга. Мамины глаза красные.

– Я вернусь. Мы встретимся когда-нибудь, Айзек. Не знаю где, в каком месте, мире, но мы сделаем это. У нас особая связь, которую не разорвёт расстояние. Я рядом с тобой, когда ты рисуешь. Я рядом, когда ты смотришь на дневное небо. Рядом, когда тебе холодно и пусто в этой игре. Рядом, когда ты спишь. Может, ты не будешь меня видеть, но будешь чувствовать, как и я тебя. Ведь наша связь бесконечна, а значит, я рядом навсегда.

Только киваю в ответ, бросаясь на шею мамы, крепко обнимая. Странное чувство появляется в груди, которое не совсем понимаю. Тяжесть, боль, сердце сжимается. Подобное испытывал лишь однажды, когда умер наш кролик Майки.

Но это ведь не так?

Мама не умирает.

Она сказала, что у нас особая связь. Сказала, что будет всегда рядом, даже если не буду её видеть. Значит, она не оставляет меня. Мама будет рядом.

– Хороший мальчик, – хвалит мама, прижавшись к моей ключице носом, вдыхая запах. Это вызывает щекотку.

Раньше начал бы смеяться, но сейчас совсем не хочется. Чувствую странную пустоту и холод после её слов.

– А теперь запоминай.

Поднимаю голову, внимательно смотрю на маму. Готов запоминать. Готов играть, если это спасёт моих друзей.

– Ты больше не Айзек, милый, у тебя будет другое имя.

– Какое?

– Алекс Уильямс.

Хмуро смотрю на маму, пытаясь запомнить это в голове. Имя легко, а вот фамилию…

– А зачем мне новое имя и чьё оно?

Мама гладит мои руки, слегка сжимая.

– Всё это выдумано мной для игры, – с натянутой улыбкой отвечает, кладя руки на мою талию. – Имя Алекс идеально подходит твоему образу в этой игре, кому-то холодному и замкнутому.

– Но не хочу быть таким, мам.

Губы мамы сжимаются, и она качает головой.

– Ты должен, сынок. Только так мы сможем спасти всех, понимаешь?

Опускаю глаза вниз, смотрю на дрожащую и дёргающуюся коленку мамы. Должен быть холодным, замкнутым, молчаливым, совсем как папа.

– Пожалуйста, Айзек, – умоляет она, и поднимаю глаза на неё, слабо кивая в знак согласия.

Сделаю это. Спасу всех. Ведь именно этому меня научила мама. Помогать нуждающимся.

– Ты молодец, сынок. Я так горжусь тобой, – дрожащим голосом хвалит она, целуя в лоб. – Теперь нам нужно собрать тебя.

После этих слов мама отпускает меня, поднимаясь с колен, быстрым шагом направляясь в другой конец комнаты.

Она возвращается, держа в руках жёлтый рюкзак с изображением большого разноцветного попугая. Всегда прятал в нём свои рисунки от папы, чтобы он не выбросил их. Не знаю почему, но папе они никогда не нравились. Он, наоборот, всегда злился, когда рисовал для него.

– В этом рюкзаке все необходимые документы с твоим новым именем, Айзек. Ты должен быть предельно осторожен и внимателен, чтобы не потерять их. Они очень, очень важны, – мама натягивает на мои плечи рюкзак и поворачивает теперь к себе лицом. – Я положила тебе альбом и карандаши, которыми мы всегда рисовали вместе, – мама замолкает на пару секунд. – Никогда не переставай рисовать, сынок. Как только почувствуешь невыносимый холод и пустоту в этой игре, начинай рисовать, и рисунки согреют тебя. Они всегда будут это делать, ведь в них будет моя энергия. Будет наша с тобой связь.

Киваю в ответ, чувствуя жжение в глазах. Зажмуриваюсь, пытаясь согнать его, как всегда приказывал сделать папа. Но не могу. Ничего не получается. Мама прижимает к себе настолько сильно и крепко, что становится слегка больно.

– Айзек, не плачь, – обвиваю маму руками очень крепко, не желая отпускать.

– Я люблю тебя, мамочка.

Говорю тихо, чтобы никто не услышал. Мы с мамой редко говорим эти слова, она научила меня не произносить этого при папе. Мама содрогается в моих объятиях так сильно, что пугаюсь, будто слишком сильно прижал её к себе и сделал больно. Но она только ещё сильнее сжимает, когда пытаюсь отстраниться.

– И я люблю тебя, Айзек. Любила с первой секунды твоего появления. В будущем, когда повзрослеешь, ты будешь обижаться на меня за эту игру. Но, сынок, каждое моё действие, решение, игра, план были направлены только на тебя. Только на лучшее для тебя. Просто помни, что у мамы не было выбора и что мама любила тебя.

– Я никогда не буду обижаться на тебя, мам!

– Будешь, ещё как будешь, милый, – собираюсь опять возразить, но мама прижимает указательный палец к моим губам, не давая говорить. – Но ты поймёшь моё решение. Через годы ты всё узнаешь, когда придёт конец игре.

Мама убирает палец, когда перестаю сопротивляться. Её взгляд направляется в сторону шкафа.

– Пора начинать, милый, – с этими тихими словами поднимается с колен, потянув меня вверх за руку.

Как только поднимаюсь следом, мама отпускает, направляясь к шкафу. Уперевшись сбоку в него руками, начинает двигать. Бегу к ней, прижимаясь с другой стороны.

– Я помогу тебе, мамочка!

В ответ мягко улыбается, долго смотрит мне в глаза.

– Мой хороший мальчик, – говорит мама, сдвигая шкаф от стены.

Она продолжает смотреть на меня, совсем не замечая, что открылся туннель, который поразил меня. Тайный проход? Это будет интересная игра.

– Этот мир совсем не заслуживает тебя. Я не заслуживаю тебя.

Слова мамы пролетают мимо ушей, когда смотрю вперёд. На длинный проход, окутанный темнотой и запахом сырости.

– Как? Папа знает? – удивлённо спрашиваю, хватая маму за руку.

– Это неважно, милый. Самое главное, что папа ещё не знает о нашей игре, поэтому надо поторопиться.

Мама тянет меня дальше, в темноту, но мои ноги застыли на месте. Если папа узнает про туннель, маме будет очень плохо, особенно если он узнает о нашей игре и о том, что ушёл через этот путь.

– А если папа узнает?

– Я позабочусь об этом. Он не найдёт тебя, Айзек. Он больше не сделает больно моему ребёнку, я не допущу.

Мама сильнее тянет вперёд, так что мне не остаётся выбора, как бежать за ней. В самую гущу темноты. Холод касается голых участков кожи, вызывая мурашки. Глаза потихоньку привыкают к темноте, начиная видеть каменные очертания туннеля. Тяжело дышу от быстроты бега.

– Мам, мне тяжело, – с придыханием кричу, пытаясь замедлить шаг, но она не даёт.

– Ещё немного.

Мы бежим дальше. Всё дальше отдаляясь от света. От папы. От моих друзей.

Внезапный свет ослепляет. Зажмуриваю глаза от яркости, но, когда открываю, рот широко открывается от увиденного. Огромный лес, высокие ели, громкое пение птиц. В этом месте так красиво.

Почему я не видел его раньше?

Мама дёргает меня за себя, крепко хватая за плечи, заставляя оторвать взгляд от леса, который теперь хочу нарисовать.

– Айзек, ты у меня ведь умный мальчик? – спрашивает мама.

Согласно киваю.

– Теперь ты Алекс Уильямс. Никогда и никому не рассказывай своё настоящее имя. Никогда не рассказывай о своих родителях, о том, что видел в этом здании, о детях. Никому.

Снова киваю, внимательно слушая маму.

– Ты должен быть холодным, молчаливым, закрытым. Так папа не найдёт тебя. Он никогда не узнает о моём солнечном мальчике через других людей. Холод и тишина спасают. Помни об этом.

Много раз киваю, и мама сильнее сжимает мои плечи. Никому не расскажу. Никогда не подведу маму и друзей.

– Время вышло, Мария.

Твёрдый и грубый голос звучит позади, заставляя дёрнуться всем телом от испуга.

– Кто это?

Мне не нравится этот мужчина. Он выглядит злым.

– Это Джеймс. Он поможет тебе добраться до места, где ты продолжишь игру в роли Алекса, сынок.

Оторвав взгляд от мужчины, смотрю на маму, видя, что она плачет. Мама резко притягивает меня в объятия, обхватив руками всё моё тело.

– Пора, милый.

Так же резко отпускает и делает несколько быстрых шагов назад. Начинаю плакать, ощущая, как в груди разрастается острая боль.

– Ты ведь вернёшься ко мне, мам?

Её ноги замирают на месте, шаги прекращаются. Мама впивается взглядом в моё лицо, в ответ только кивая, когда мужчина появляется рядом со мной, взяв за руку.

– Ребята ждут с другой стороны, – Джеймс тянет меня назад, но не отрываю взгляда от мамы.

Хочу, чтобы мы играли вместе. Не хочу быть один.

– Это твой единственный шанс вытащить детей, Мария.

Мама снова начинает делать быстрые шаги, уходя всё дальше от нас.

– Нет, мам, нет! – громко кричу, пытаясь побежать вперёд, но мужчина успевает схватить меня.

Большие руки обвиваются вокруг тела, поднимая вверх, закинув на твёрдое плечо. Огромная рука ложится на спину, медленно поглаживая. Силуэт мамы расплывается впереди, совсем перестаю её видеть, когда мы отдаляемся всё дальше и дальше.

Нет.

Не хочу больше играть.

– Мама! – громко кричу, и мужчина шикает на меня. – Мамочка, не оставляй меня!

Но она только ещё больше расплывается впереди, пока совсем не перестаю её видеть.

Нет, мам.

Не уходи.

Не оставляй меня.

Пожалуйста.