Читать книгу "Сыграем? По моим правилам"

Глава 8. Руслан

– Только ты можешь устроить вечеринку, всех позвать, а сам не прийти, – сообщает мне Мирра то, что я и так знаю.

Запыхавшись, она наклоняется и ладонями упирается в колени. Ее волосы прилипли ко лбу, а щеки раскраснелись.

– И как все прошло? – спрашиваю, вернув взгляд к чашке кофе.

Время завтрака. В нашей семье он ровно в шесть утра, что довольно рано в привычном понимании. На столе тем не менее все меню отеля «Бристоль», сервированный на белоснежных скатертях с такого же цвета салфетками. Ненавижу белый. В отличие от моего отца. У того просто бзик, хотя ему больше подходит цвет грязи. Очень парадоксально для Верховного судьи, не так ли? Зато я с младенчества знаю, что никакой суд не может быть кристально чистым, пока во главе стоит человек вроде моего отца – Бирна Эдгара Вольфовича.

Подношу чашку кофе к губам и замираю взглядом на раскрасневшейся после пробежки сестре. Все в нашей семье делается по расписанию, поэтому Мирра только что отзанималась спортом. Правда…

– Ты должна в это время быть уже за столом. Мирра, – тут же входит отец и недовольным, наставническим тоном шипит. Не говорит – шипит. Как пресмыкающееся. Его все боятся, избегают и мечтают убежать от него подальше.

– Прошу прощения, – скосив на меня уже уставший взгляд, сестра поднимается к себе.

Как прошла моя вечеринка без хозяина, осталось неизвестно. Да и как-то все равно. Спросил из любопытства.

В столовой под большим стеклянным куполом воцаряется тишина. Отец неслышно проходит к столу и садится, награждая меня гнетущим, увесистым взглядом. Съеденный омлет обращается в желудке грудой мелкой гальки. От нее хочется избавиться, но способов нет.

– Мне понравилась вчерашняя игра, – безжизненным тоном говорит.

Его длинные жилистые руки тянутся к блюду с икрой. Серебряной ложкой отец намазывает ее жирным слоем на ломтик багета и отправляет в рот. От каждого действия к горлу подкрадывается тошнота. Меня тошнит от отца.

Киваю, прекрасно осознавая, что мой комментарий, ответ, даже рассказ совсем не нужен. Интерес к моей жизни у отца исключительно как внимание к хорошему вложению. Я должен качественно работать и приносить прибыль. То есть успех. В какой-то момент я подумал, что ко мне приставят кого-то вроде камердинера, сопровождающего меня, куда бы я ни пошел. Он бы обо всем докладывал отцу, следил за моим поведением, речью, манерами – всем. Фамилия Бирнов ассоциируется только с высочайшим качеством, умом, богатством, и… элитой. Мне же хочется послать это все куда подальше.

– Учеба?

Он даже не задает вопрос полностью!

Допиваю свой кофе и поворачиваю голову к настенным старинным часам.

– Супер.

– Следи за сестрой. Она стала меня разочаровывать.

Доев свой завтрак, отец встает и тихо просит убрать всю еду незаметных глазу слуг. Мирра только спустилась, но это нашего отца не колышет. Расписание, время, глупые правила поместья Бирнов.

Мы так и остаемся стоять неподвижно: я у стола, с которого прислуга забирает тарелки, Мирра на первой ступени лестницы.

– Что-то натворила, что не зашло нашему папочке? – спрашиваю, подойдя ближе. Мирра старается держаться, но день за днем моя сестра трескается под силой и надзором родного отца. Я бы принял закон, где такое поведение, как у Эдгара Бирна, считается преступлением.

– Да так… – краснеет и не смеет посмотреть в глаза.

– Мирра?

– Да поцеловалась с одним там… Ладно. Поехали в Академию, может, успею заскочить на завтрак. Я жутко голодна, и…

– На, – протягиваю бутылку воды, которую удалось незаметно стянуть со стола.

– Ты в очередной раз спасаешь меня от гибели, – выхватывает и, не с первой попытки открутив крышку, присасывается к горлышку.

– И еще не раз спасу, – убираю выбившуюся светлую прядь за ухо.

В этом мире остался один близкий мне человек, за которого могу и… убить? Это Мирра. Я старше ее почти на год, но ответственность за нее чувствую колоссальную. Именно сестра ненароком заставляет еще верить во что-то хорошее в людях и сохранять крошечную человечность, когда, по большому счету, на всех вокруг мне плевать.

– Руслан?

Мы с Миррой переглядываемся и одновременно опускаем глаза в пол. Сердце покрывается новым слоем рубцов, поверх старых, заросших. Когда-нибудь я прекращу чувствовать эту горькую боль разочарований?

– Да, мам? – натянув улыбку как можно шире иду по узкому коридору первого этажа.

Мирра не идет следом, и я даже представить не могу, что она чувствует в эти моменты, когда вот уже год мама ее… не узнает. Ранняя деменция, которая прогрессирует каждый месяц. Один случай на миллион.

– Руслан? – повторяет, когда я подошел ближе. Ее холодные, чуть трясущиеся руки обхватывают мои щеки. – Учитель написала, что в школе сегодня холодно. Надень, пожалуйста, свитер. Не хватало еще заболеть. Ты знаешь, как папа не любит, когда ты пропускаешь учебу, – говорит медленно, иногда заикаясь и словно не своим голосом. Не тем, что я пока помню.

Папа… Папа… Папа… Даже в больном состоянии она думает не о моем здоровье, а о дурацких правилах отца. Мама забыла дочь, но не забыла этого ублюдка – Эдгара Бирна.

Кладу свои ладони поверх ее.

Не знаю, что отражается в моих глазах (кроме пустоты, там ничего и не должно быть), но в груди все сдавливает от грусти и сожаления, что я уже ничем не могу помочь. Ничем.

– Мам, я окончил школу три года назад. Сейчас я учусь в Академии. Ты забыла? – как можно тише и ласковее говорю. День за днем.

В этот момент мама обычно издает женственные тягучие два смешка и прикрывает веки.

– Прости. Совсем вылетело из головы. Хорошего дня в Академии.

От мамы сбегаю. Утрамбовываю внутри жалость к ней, к себе, к сестре и стремительными шагами иду по коридору, слыша в спину ненавистное мне: «Надень свитер! В школе холодно!»

Как же хочется разрушить этот мир…

– Пошли, – довольно грубо беру Мирру за руку и веду к припаркованной машине за воротами нашего поместья.

Часы бьют 6.30, когда завожу мотор и с шумом стартую.

Мирра молчит. В такие минуты слова лишние. Мы даже не переглядываемся, упаковывая воспоминания в коробки и забрасывая их в дальний угол нашей памяти. Когда-нибудь какой-нибудь именитый психотерапевт озолотится на сеансах с нами.

Путь до Академии занимает пятнадцать минут, если не останавливаться на краю обрыва, откуда открывается вид на море и маяк, построенный еще два века назад. Обычно я делаю там минутную остановку, но сегодня нога прижимает педаль газа в пол. Мы несемся по серпантину, рискуя разбиться. И если бы не всхлипывающая Мирра, я бы…

Заняв свое место на парковке Академии, идем к столовой, не общаясь. День испорчен с раннего утра. У дверей сталкиваемся с парнями, те разглядывают приклеенные кем-то фотки. Стоят, ржут.

Только заприметив безликую новенькую на фотографии, по нервам будто проходятся шершавой щеткой. Я стараюсь держать себя в руках, но от одного ее невинного вида волосы шевелятся от раздражения.

А сказанное новенькой в столовой и вовсе взбесило. «Нельзя заставить человека делать то, что тебе вздумается»… Серьезно? Еще как можно, птичка! Можно выстроить целую схему, по которой человек будет жить. Каждый его шаг, вздох, мысль будет контролироваться. Я понял это еще в детстве на своем примере, а убедился год назад, когда провел первую игру.

Игру, помогающую мне испытывать хоть какой-то интерес в этой жизни.

– Что-то она часто стала мелькать. Мелкая, но такая вездесущая, зудящая, – за спиной слышу голос Тео. Мы только что вышли из столовой. Слушать выскочку нет никакого желания.

От него я вчера узнал, что Колибри – ей подходит это прозвище – рылась в нашей раздевалке. После ее встречи с Барсом это и правда выглядит как предательство. Или чей-то план… Например, придурка Димы.

– Наказать? – протягивает те листовки, что развешаны по всей столовой. Какой идиот только додумался? На одной из подписей привлекательная фраза: «Меня зовут Лидия Романова, и я нищая стипендиатка, которая не любит Воронов. Я – предательница и заслуживаю наказания».

– Есть идея получше. Раз она не захотела быть невидимкой, то мы заставим. Слишком много шума эта Лидия Романова наводит своим присутствием. Пусть больше не отсвечивает, – отвечаю.

Останавливаемся у старого дуба на возвышении. С него открывается вид на вход в столовую и главный корпус – усадьбу. Слежу, как с гордо поднятой головой по гравию вышагивает Колибри.

– Давай с ней поиграем, Грех? – сквозь шелест кроны слышу низкий голос Аскольда.

Зажатые плечи, ноги-спички, волосы хоть и длинные, но вечно торчащие в разные стороны, будто непричесанные. Колибри пытается открыть тяжеленную дверь, но получается это сделать только с третьего раза. Она и правда напоминает мне маленькую, беспомощную птицу, за исключением того, что Романова – блеклое подобие.

– Рано. Разберемся пока с другим персонажем.

Отчего-то я хочу дать шанс избежать моей игры этой занудной и скучной новенькой. Благородный Бирн… Мама бы мной гордилась. Она считала, что это важное качество для мужчины. Но отчего-то вышла замуж за самого подлого и недостойного.

Глава 9. Лида

Первая пара по философии проходит в одном из самых больших залов Академии. Скорее всего, это место, где раньше проводились балы. Парты, доска и стеллажи с книгами смотрятся несуразно среди лепнины, десяток полотен и зеркал. Словно две реальности соединились.

Профессор Гольдфайн Петр Ильич – пузатый старичок маленького роста – встречает всех с улыбкой. Его костюм, словно сшитый век назад, вызывает легкое недоумение.

– Он только выглядит таким милым, – неожиданный голос Розы заставляет обернуться. – Во время экзамена Гольдфайн превращается в настоящего нациста. Так писали в группе, во всяком случае.

– Обижаешься? – подтягиваю лямку рюкзака.

Проблемно посмотреть в глаза соседки, чувствую непонятную мне вину. Хотя я бы и слова не убрала из своей громкой претензии Бирну. Парень явно избалован вниманием и чувствует себя королем. Никогда таких не понимала и не поддерживала.

– Скорее, злюсь. Сколько раз я тебя предупреждала? Ладно, – вздыхает, – пойдем, пока не заняли последнюю парту, – бесцеремонно хватает за руку и тянет туда, куда уже присели три девчонки.

Мы опоздали. Нам достается свободная первая.

Как только тетради были выложены из рюкзаков, на весь бальный зал одновременно зазвучали различные, короткие звуки оповещений на телефоны. Даже на мой, старенький и потрепанный, с одной большой трещиной на экране. От такой какофонии дурно.

«Свод новых правил», – гласит тема сообщения капслоком. Автор – Аноним.

Ну конечно! Когда все в курсе, какое имя скрывается под этим анонимом. Хочется закатить глаза.

Пробегаюсь по строчкам, и волосы на макушке встают дыбом. В грудной клетке вспыхивает пожар от злости, негодования и дурацкой обиды. Вот бы вскочить с места и крикнуть на весь зал: «Вы правда собираетесь им следовать?» Это бесчеловечно, неправильно, низко!

«1. Отныне все новенькие Ададемии будут принудительно находиться на карантине, пока мы не поймем, что они безопасны и не несут угрозы нашему укладу.

2. Им запрещено посещать все мероприятия, вечеринки, закрытые общества и… заводить друзей.

3. Общение с новенькими карается незамедлительным включением в игру.

4. Конец карантина определяется индивидуально и зависит от поведения новенького».

– Что значит карантин? – поворачиваюсь к Розе. Цвет ее лица сменился на землистый, словно ее сейчас стошнит. Буквами.

– То и значит! – отвечает охрипшим голосом. – Карантин – это изоляция. Значит, все новенькие изолированы ото всех. Всеобщий байкот.

Конечно же, я знаю, что это за слово. Но мне нужно было убедиться, что я правильно все поняла. Мозг отказывается принимать странные правила как что-то логичное, разумное и адекватное. Пусть мы и учимся в старинной усадьбе, живем то в современном обществе, где придуманные Грехом правила – не что иное, как диктатура и авторитаризм. В общем, безумие!

По залу слышны шепот, возня, кто-то тупо посмеивается. На своей спине я чувствую миллионы взглядов, когда присутствующих от силы человек пятьдесят. Становится душно в большом помещении, и разряженным воздухом невозможно дышать.

– За что? – скашиваю взгляд на соседку. Та не отсела, но через силу продолжает разговаривать.

– Лучше уточнить у Греха. Ты как раз не договорила с ним в столовой, – не без едкого сарказма отвечает.

Розе страшно.

Господин Грех… Карандаш в моей руке ломается, острые грани оставляют белые неровные следы.

– Если все собрались, мы можем начинать, – профессор Гольдфайн протирает крошечные очки и обводит взглядом присутствующих.

Лекцию я не записываю. В моей голове крутится заезженная запись с правилами, и почему-то они проговариваются вслух голосом Бирна.

Неуютно проживать каждую минуту в Академии. Я не просто стала здесь лишней, я оказалась ненужной, неправильной, мешающей устоявшемуся укладу, который и не стремилась разрушать.

Мне не терпится сходить к директору и рассказать о происходящем в этих стенах, но вовремя вспоминаю, что я – нищая стипендиатка среди богатых мажоров, которые платят огромные деньги за обучение и имеют весомое слово. Да и мама… Что будет с ней?

Мой внутренний пытливый сыщик в борьбе за справедливость покрывается красными пятнами от возмущения и роптания.

В какой-то момент я обнаруживаю, что Розы со мной больше нет. Во время лекции она вышла из аудитории, и… пропала. Ее вещи остались лежать на соседней от меня парте, ручки и текстовыделители валяются по всему столу. Она так и не вернулась в класс, а на мои вопросы никто не отвечал.

– Вы видели Розу? – ловлю какую-то девчонку у входа из аудиторию.

Молчание.

– Эй! Я не прошу со мной дружить! Я спрашиваю про вашу однокурсницу! – кричу в спину парню, вальяжно уходящему в неизвестном мне направлении.

Снова молчание. Тишина. Чей-то смех, чужие голоса.

– Хорошо, можете не говорить, напишите, укажите, где вы ее видели и все, – едва расцепив зубы, прошу.

Ответа нет. Все уткнулись в телефоны, в тетради. Кто-то разговаривает между собой. На меня не просто ноль внимания, я для них – настоящая невидимка.

Слезы сами скатываются из глаз. От уязвленности, страха и непонимания, что мне делать.

Поджав губы и закусив внутреннюю сторону щеки – не до истерики сейчас – складываю вещи в ярко-желтый рюкзак моей соседки. Она не могла исчезнуть или кинуть меня, оставив так горячо любимые ей маркеры. Скрип от них нервирует мой слух каждую пару. Все ее тетради в разноцветных росчерках и рисунках.

Во внутреннем кармане остался лежать телефон. В другом – зеркало и зеленая помада. В другой обстановке я бы поморщилась. Роза не перестает удивлять и казаться все страннее и страннее.

И, найдя в общем отделе рюкзака сложенный лист ровно с тем же планом усадьбы, что я подобрала под лавочкой в раздевалке «Воронов», шумно закрываю чужой рюкзак и, стуча пятками, те больно бьются по старинному паркету, спускаюсь к доске с расписанием.

– Где же ты, Бирн? – бегаю взглядом по всем таблицам, пока не нахожу номер его группы и аудитории. Точнее, отметку о спортзале.

Он в другом крыле усадьбы. Я на всех парах сбегаю с лестницы во двор, где уже зажглись фонари, и быстрым шагом дохожу до входа в небольшой спортивный комплекс. Сердце совершает смертельные кульбиты, я даже ощущаю приступы астмы, которой никогда не болела. Уж не знаю, в чем причина такого состояния: близость Греха, непонимание происходящего, желание выцарапать всем глаза…

Злость на вкус как кислотная конфета с шипучкой в центре. Язык больно щиплет.

Руслан со своей свитой метают мяч по натертому полу. Клянусь, на долю секунды показалось, что кто-то из них поскользнется, так он блестит.

Мои шаги несмелые, но громкие, словно остальные звуки стихли.

И, конечно же, никто не обращает на меня внимания, когда все до одного видели, как я зашла.

– Где она? – спрашиваю не своим голосом. Стараюсь держаться с прямой спиной, уверенно. Все тело потряхивает, в горле пересохло.

Удар мяча по полу. Я морщусь от этого звука, будто удар пришелся на мою голову, а не на доски под ногами.

– Где Роза?

Второй удар, и мяч уверенно пролетает в корзину, ударяясь еще сильнее о пол, отскакивая в сторону. Но это уже никого не интересует.

Бирн и его свита поворачиваются ко мне, остальные присутствующие без слов покидают зал. Марионетки. Это место все больше походит на Ад, где есть свой злодей по прозвищу Грех.

Отступаю, когда… некуда. К спине липнет блузка вместе с пиджаком. Я мечтаю слиться со стеной.

– Твоя подружка нарушила кое-что, – сухо говорит Руслан, присасываясь своим пустым взглядом к моим глазам. – Поэтому, если не хочешь, чтобы произошла беда… прими новые правила, новенькая. Не отсвечивай. Может, тогда твоя Роза и вернется к тебе.

– Где она? – кричу. Голос прорезается, и слезы бегут ручьями. Вот это смелость, Лидия! Или глупость…

Думала, парни заржут. Но нет. Ни насмешек, ни шуток, ни сострадания. Плоские лица без капли эмоций. И они где-то спрятали Розу, играют с ней. Что это за игры вообще такие?

Переглянувшись, свита во главе с Грехом разворачиваются, и их тренировка продолжается. Нашего короткого разговора как не было. И меня тоже не было…

Роза не приходит ночевать, утром я тоже не обнаруживаю ее: ни в общежитии, ни в столовой, ни на одной из лекций…

Глава 10. Лида

Роза объявляется внезапно.

В одну из самых мерзких погод на побережье, когда ветер сносит с ног, а на море шторм в десять баллов. Дверь в зал библиотеки во время лекции по латыни открывается с грохотом, и заходит она… Моя соседка.

На ней та же форма, что и была в день исчезновения. Отличается только макияж. Точнее, полное его отсутствие, поэтому Розу не узнать с первого взгляда.

Она садится как ни в чем ни бывало рядом со мной, достает из нового рюкзака тетради, фломастеры, цветные ручки и с кукольной улыбкой обращается к Чацкому:

– Прошу прощения, Корней Эммануилович, возникли неотложные дела.

Если я смотрю на Розу с огромным удивлением в глазах, то остальные будто ничего и не заметили. Как будто здесь, в Ададемии, так заведено: пропадать на несколько дней без предупреждения и появляться так же внезапно. «Пшик» – нет человека, снова «пшик» – и вот он ровно складывает руки одна на другую и переводит на тебя вопросительный взгляд.

– Что? – спрашивает с наездом. Белки ее глаз в красную сосудистую сеточку. Плакала? Плохо спала?

Я же ноги стерла в поисках соседки. Прочесала каждый уголок усадьбы, заглянула во все строения, столовую, даже физкультурный комплекс осмотрела с подвала до самой крыши. За такое меня могли и отчислить. А она…

– Слава богу, что ты жива, Роза, – с той же интонацией отвечаю и поворачиваюсь к Корнею. Он смотрит на нас обеих с неприкрытым любопытством.

– Пф-ф-ф… Ты перечитала своих детективов, новенькая?

Челюсть напрягается. Ее «новенькая» прозвучало оскорбительно, когда в самом слове нет ничего такого, что может обидеть взрослого, адекватного человека. Коим я, получается, не являюсь. Ведь мне до боли в животе обидно.

– Или ты думала, мое бездыханное тело валяется где-то в подсобке со старыми швабрами и ведрами? – ее смешок и смешки других девчонок курса заставляют напомнить о том, что я не просто новенькая, а та, кому объявили бойкот. Все эти дни никто из студентов так и не осмелился заговорить со мной.

– Я счастлив, что вы вовремя присоединились к нашим занятиям, мадемуазель Ланцет. Но позвольте, я продолжу? – спустив очки на нос, Чацкий улыбается и обращается к Розе.

– Да, конечно, – на ее бледном лице появляется стеснительный румянец.

Все, что Корней рассказывал до эпичного появления моей пропавшей соседки, вылетает из головы напрочь. Я смотрю на преподавателя, на то, как двигаются его губы, когда он объясняет материал, и… ничего не слышу. Все заглушается отчаянными ударами сердца и шумом в ушах.

– Где ты была? – спрашиваю надломленно, вкладывая все прожитые переживания. Я была уверена, что на самом деле найду ее бездыханное тело.

А вдруг и правда стоит завязывать с чтением детективов?

Роза вздыхает и закатывает глаза.

– Позвонила мама, сказала, что они с папой приехали всего на пару дней. Я сломя голову и побежала на встречу. Кстати, ты же забрала мой рюкзак у нациста? А маркеры? – холод ее руки, которой она схватила меня за локоть, пробирает до локтевой кости.

– А план усадьбы? Я нашла его, – останавливаю сама себя. – И Бирн сказал…

– Он пошутил. Зачем я ему? Реально, заканчивай с чтением детективов, соседка, – перебивает и цыкает, чтобы я прекратила свои расспросы.

Голова трещит. Слуха касается шелест бумаг, скрип мела по доске, музыкальный голос профессора Чацкого и влюбленные вздохи девчонок за соседней партой.

Я в безрезультатной попытке выныриваю из воспоминаний прошедших дней и все равно не улавливаю сути происходящего.

Все же, зачем Розе план усадьбы? Ровно такой же чертеж, как на копии из раздевалки «Воронов»?

Открыв учебник на нужной странице, погружаюсь в материал. Ни одно правило не закрепляется в голове. Мысли ворочаются только вокруг исчезновения мадемуазель Ланцет и ее странного оправдания. Да, Роза тоже олицетворение всего странного и непонятного, но чтобы так внезапно пропасть из-за приезда родителей? Да и Грех точно не тянет на звание «шутника года».

– …И всех приглашаю на дополнительные занятия по латыни. Сегодня вечером, здесь же, – проморгав, замечаю, как добрая половина группы уже встала и собирает вещи. Лекция окончена.

Роза не спешит.

– Вам, как стипендиатке, я советую не игнорировать такую возможность, – Корней подошел критически близко к моей парте. Так, чтобы его слова долетали только до меня. Ну, и до Розы.

Кивнув, закидываю наспех учебник и тетради. Выйдя из библиотеки, ускоряю свой шаг, но продолжаю чувствовать настойчивость новой подруги за спиной.

– Мои родители приезжают редко. Это второй раз за два года, – кричит.

Мы уже на улице, и ветер здесь перекрывает голоса. Деревья шатаются, рискуя сломаться и упасть прямо на головы студентов. Разгулявшаяся фантазия именно так все и видит.

Останавливаюсь посередине лужайки. Пройди я еще столько же, оказалась бы у высоких ворот, через которые уже виден крутой обрыв.

– Поэтому мне было плевать на вещи, я вскочила, и… убежала.

Медленно разворачиваюсь. Порыв ветра бьет в лицо. Непослушные пряди режут картинку перед глазами, но я четко вижу крупные слезы на бледном лице Ланцет.

Мне не понять Розу, но, чувствуется, что этот внезапный приезд многое для нее значил. Мы же с мамой надолго никогда не разлучались.

– Прости. Этого больше не повторится. Я не привыкла, что за меня кто-то переживает. И было… плевать, думаешь ты обо мне или нет.

Листья под ногами вьются маленькими смерчами, поднимая в воздух запах приближающейся осени.

– На латынь пойдешь со мной? – делаю шаг к примирению.

Роза расцветает. Наконец-то ее побелевшее лицо приобретает пусть скромный, но окрас.

– Конечно. Как можно пропустить занятия Корнея Чацкого. Ты же в курсе, что в конце лекции он угощает чаем и пирожными?

Несмотря на вопрос, я не утруждаю себя ответом. Лишь закатываю глаза, как это делала сумасбродная Роза. Именно такой теперь и видится мне новая подруга.