Читать книгу "«Бабушка, расскажи про себя маленькую»"

Серафима Николаевна призывно замахала рукой и пропела:

– Ручеёк, ручеёк…

Все встали парами друг за другом, взялись за руки и подняли их выше головы, образовав живой коридор.

Серёжа, оставшийся один, стал водить – он нырнул под свод поднятых рук и выбрал кого хотел – схватил за руку Сашу и повлёк за собой до конца коридора. Там они встали последними и подняли сцепленные руки.

Оставшийся без пары мальчик побежал по коридору и выбрал Аркашу. Я осталась одна и, на правах «воды», забрала Марину. Она чуть улыбнулась мне, когда мы встали последней парой.

Только это длилось не больше минуты, потому что Ленусик тут же отняла её обратно. Мне пришлось снова водить и бежать по коридору.

– Меня, меня выбирай! – кричал Аркашка.

И я послушалась – равновесие было восстановлено.

После «ручейка» все разбрелись – каждый занимался кто чем.

– Хочешь, покажу «секрет»? – сказал Аркаша.

– Давай.

И он повел меня в дальний угол двора, где густо росли кусты, теперь уже почти облетевшие. Перед одним кустом он присел и стал разгребать землю прямо ногтями. Потом провел рукой, смахивая с «клада» последние песчинки:

– Смотри!

Совсем неглубоко под слоем земли обнаружилось стеклышко. А под ним – красивый бумажный фантик с «тремя медведями». Получилось – как картина в земле.

– Здорово…

И тут Аркашка выкопал «секрет». Стекло положил в карман – пригодится, а фантик выбросил. Я удивилась и расстроилась:

– Ты зачем сломал?!

– Так это Ленкин-Маринкин. Они тоже чужие выкапывают. А я подглядел за ними… Хочешь, еще Олькин покажу? Ее сегодня нету.

– Ладно. Только не ломай, хорошо?

– Не буду. Олька – ничего девчонка, только модница. Увидишь…

Аркадий зашел за второй куст слева и таким же образом обнажил еще один «секрет». На этот раз на фоне серебряной фольги лежал целый гербарий: цветы и веточки.

– Очень красиво! – восхитилась я.

– Это девчонки обычно секреты закапывают, – говорил Аркадий, – но у меня… – он запнулся, – тоже свой есть.

– Покажешь?

– Пошли.

Аркаша оглянулся по сторонам – не видит ли кто – и со всеми предосторожностями разрыл землю под большим деревом у забора. Там, под стеклом, на зелёном ещё листке лежал засохший кузнечик.

Это сильно смахивало на склеп. Я не знала, что сказать – было жаль кузнечика, и в то же время не хотелось обижать Аркашу. А он вопросительно взглянул на меня:

– Ну, как?

Я посмотрела в землю, и, наконец, пробормотала:

– Мне его жалко.

– Да он уже дохлый был, не переживай, – махнул рукой Аркашка.

У меня немного отлегло от сердца.

– Тогда – хорошо…

«Когда буду делать свой, всё-таки лучше положу цветы или фантик», – подумала я, но вслух этого говорить не стала.

Я и предположить не могла, как переменятся мои взгляды и повадки. Но это случилось – не прошло и полугода – детский сад сделал свое дело.

Бывало, гуляя с бабушкой в лесу, я поднимала отчаянный крик, когда она в канун вербного воскресенья пыталась наломать себе букетик из веточек вербы:

– Нельзя, нельзя, им же больно!

Теперь же без зазрения совести могла сорвать украдкой с клумбы несколько цветочных головок для создания нового «секрета» – что такого, ведь так делали все.

Не говоря уже о том, что меня захватил «охотничий азарт», и ловля разнообразных жуков и кузнечиков стала любимым делом. «Пожарники» и усачи, жужелицы и «майские» становились узниками спичечных коробков. А уж если попадалась лягушка, не влезавшая в коробок, её, конечно, приходилось сажать в карман. Тогда случалось всякое: иногда пленникам удавалось благополучно бежать, а иногда…

Мама, однажды сунувшая руку ко мне в карман, больше никогда этого не делала без предварительного скрупулезного досмотра – такое неизгладимое впечатление произвело на неё изъятие дохлого лягушонка из кармана моих брючек. Я поймала его во дворе, и тут позвали обедать. Пришлось идти, и я, забыв, кто там сидит, не соблюдала должной осторожности. Вот так и вышло.

Вообще, в детском саду у меня появилась привычка все найденные ценности складывать в карманы. И вся одежда поэтому оценивалась мною в основном по этому критерию – наличию или отсутствию, а также величине имеющихся карманов.

Зоркий глаз Серафимы Николавны отмечал отягощённость моей одежды, и, бывало, содержимое карманов принудительно извлекалось на свет. После чего большая часть сокровищ безжалостно выбрасывалась.

Чистки устраивались, как правило, когда за мной приходила бабушка Маруся, с которой у воспитательницы сложились тёплые отношения – бабушка постоянно чинила всех детско-садовских мишек и зайцев, пришивая им оторванные лапы, уши и хвосты.

Только раз Серафима Николавна проявила понимание. Когда бабушка хотела отправить в помойку маленькую безногую глиняную обезьянку на пружинке, воспитательница неожиданно вступилась:

– Это не трогайте… Это её сокровище.

Видимо, знала, откуда она у меня…

Итак, первым моим другом в детском саду стал Аркаша. Из-за этого я играла в основном с мальчиками. Так что мне пришлось стать и строителем песочных городов, и водителем грузовика на верёвочке, а зимой – ещё и снего-копателем и крепостных-стен-воздвигателем. Зато я научилась подтягиваться на турнике и висеть на нем головою вниз, а также – не реветь в бою, даже когда попадут снежком прямо в лоб.

Дружить с мальчишками оказалось легко – они не обижались, особо не вредничали и редко дразнились. Этим грешил, в основном, Вовка.

Раз во дворе, разозлившись на нас с Аркашей, он отбежал подальше и стал выкрикивать: «Тили-тили-тесто – жених и невеста»…

Я растерялась, а Аркашка погнался за ним. Однако Вовка успел укрыться под крылом воспитательницы.

– Ничего, – мстительно сказал вернувшийся Аркадий, – он своё получит, докривляется…

Так и вышло, и очень скоро – возмездие настигло его рукою самой Серафимы Николаевны.

Туалет у мальчиков и девочек был общий. Но обычно девочек пускали вперёд. Как-то перед дневным сном, когда всем было велено посетить это заведение, и ряд занятых горшков выстроился вдоль стены, вбежал кривляка-Вовка. Не найдя свободного горшка, он взялся веселить публику – нацепил на своё достоинство кусок туалетной бумаги и принялся скакать, привлекая всеобщее внимание:

– Смотрите-смотрите – праздничная пипка в юбочке! Значит, она – девочка, и идёт вперёд – уступите горшок!

Мальчишки в дверях хохотали, девчонки прыскали в кулачок и отворачивались. Но горшка ему никто не уступил. Зато пришла воспитательница, и Вовке влетело по первое число – прямо по голой заднице.

Мы были отмщены.

Как-то, когда Аркаши не было в саду, я решила поиграть с девочками. Ведь куклы – это тоже очень увлекательное занятие, только мальчишки этого не понимают.

В девчачьей компании верховодила Оля – та самая, чей секрет Аркаша показывал мне в первый день нашего знакомства.

Надо сказать, она действительно была – девочка-девочка… До мозга костей. Всегда очень ладно и модно одетая, с высоким «конским хвостом» и частенько – с накрашенными ноготками, к неудовольствию Серафимы Николавны.

– Что, твой жених сегодня не пришел? – встретила Оля моё появление.

– Какой жених?

– Как какой? Ну, Аркашка…

Я смутилась. Мне и в голову не приходило, как на меня смотрят другие девочки. Одно дело – кривляка Вовка. Но Оля!..

– Никакой он не жених!

– А чего же тогда ты всегда с ним водишься? – не унималась Оля. – И на танцах он всегда тебя выбирает.

Это было правдой. На музыкальных занятиях нас учили танцевать парами. И мальчикам было даровано право выбирать себе партнёрш по желанию. Мне редко удавалось танцевать с кем-нибудь, кроме Аркаши. Он всегда подбегал первым. Это казалось естественным – мы же дружили. Но вот, оказывается, как на это смотрят другие…

Я молчала – кровь прилила к щекам. Но Оля уже заговорила о другом:

– Ладно, давайте так – я буду волшебница, и как будто заколдовала тебя и Наташу – вы превратились в моих собачек, и должны теперь следовать за мной.

Оля коснулась палочкой меня и Наташи:

– Флик и Флок!

Мы разом поджали «лапки»:

– Ав, ав!

Вечером, когда ребят уже стали разбирать, мы с Олей вышли в раздевалку, провожая Наташу.

– За тобой скоро придут? – спросила Оля.

Я пожала плечами:

– Не знаю.

Она достала из кармашка маленькое круглое зеркальце и небольшой продолговатый предмет.

– Что это?

– Ты что, не знаешь? – удивилась Оля. – Губная помада. Я у мамы взяла. Давай, накрасим тебе губы. Серафима Николавна не увидит – всё равно скоро домой идти.

– Нет, не надо, – испугалась я.

– Ну и зря! Все женщины губы красят. И Аркашке твоему понравилось бы…

Она опять вгоняла меня в краску.

– Никакой он не «мой»!

– Ну да! А вы целовались?

– Да ты что!! – я даже подпрыгнула от такого предположения. Это было уже слишком!..

– Вот посмотришь… – зловеще пообещала Оля. – Все мальчишки такие – сначала ничего, а потом… – она махнула рукой. – Мне сестра говорила, да и я сама видела…

За кем-то пришли, и беседа наша, слава богу, прервалась. Потом ушла домой и Оля. А у меня настроение было – хуже некуда. Меня мучил вопрос: как же теперь себя вести и – что делать…

На следующий день, когда я пришла в детский сад, в группе уже был Аркаша.

– Здорово! – радостно закричал он, увидев меня. – Пошли, башню из кубиков построим.

– Не хочу, – мрачно сказала я.

– Чего это с тобой?! – опешил Аркаша.

– Скажи, – я искоса взглянула на него, – а почему ты всегда меня на танцах выбираешь?

– А кого же? – удивился он.

– А вдруг я хочу ещё с кем-нибудь потанцевать? Можешь сегодня выбрать не меня?

– Почему?

– Ну… – я не знала, что сказать, – у тебя руки шершавые – все в цыпках…

Он вспыхнул:

– Ну и пожалуйста! Не хочешь – не буду с тобой дружить!

Резко повернулся и пошёл прочь. Потом остановился и бросил через плечо:

– А на танцах я всё равно первый подбегу!..

Так он и сделал. Я сердилась и дулась на Аркашу – мы поссорились.

А вечером свершилось небывалое.

Ленусика почему-то забрали рано, с половины дня. Так что Маринусик осталась одна. После полдника она тоскливо бродила, не зная, куда приткнуться. Остальные дети обращали на неё мало внимания – все привыкли, что парочка вредная, и держались от них подальше.

Мне стало жаль Маринусика – я вспомнила, как плохо мне было одной в самый первый день.

– Хочешь, в салки поиграем, – подошла я к Марине.

Та просияла:

– Догоняй!

И побежала от меня вокруг столиков. Я – за ней.

Маринусик ловко лавировала между стульями, и я никак не могла её поймать. Наконец, мне удалось её осалить, и теперь она бегала за мной. Мы хохотали, и отчуждения – как не бывало.

– Ты будешь теперь со мной водиться? – спросила я.

Марина кивнула. – И вы примете меня играть? – продолжала я.

– Если Ленусик согласится, – неуверенно сказала Марина. – Но я ей расскажу, какая ты хорошая.

Наутро вернулась Ленусик. Я видела, как Марина что-то шептала ей, но та только поджимала губы. И когда я подошла, Ленусик смотрела на меня с ещё большей неприязнью, чем обычно.

– Ленусик не соглашается с тобой дружить, – очень тихо сказала Марина, опустив глаза. И они удалились в другой угол комнаты.

Я смотрела им вслед. Ну почему эта Ленка такая противная?! Марина-то, похоже, неплохая девочка, только слабохарактерная. И я махнула на них рукой.

Однако Ленусик не простила мне Марининой «измены».

На дворе стоял месяц март, и пригревающее солнышко создало чудо природы – свисающие с крыш прозрачные, сверкающие сосульки. Они манили и притягивали – пройти мимо было просто невозможно. И как ни пугали нас воспитатели призраком ужасной ангины, которая непременно поражала непослушных детей сразу после облизывания сосулек, искушение было слишком велико.

Мы с ребятами, прячась от Серафимы Николавны, предавались запретному делу – обламыванию сосулек и запихиванию их в рот. Всякий раз влетало прежде всего мне, хотя занимались этим многие. Я недоумевала. Пока не услышала случайно, как Ленусик ябедничает Серафиме Николавне именно про меня:

– А Элла сосульку грызла, – нараспев докладывала Ленусик.

– Опять? – ахнула воспитательница и стала искать меня глазами.

Я стояла поблизости и, не дожидаясь окрика, сама подбежала к ней.

– Лена неправду говорит! – заявила я. – Это вчера было, и меня уже за это наказывали.

Серафима Николавна строго сказала:

– Надеюсь, это было в последний раз! Если ещё повторится, на прогулку не пойдёшь – будешь сидеть в группе.

С притворным раскаянием я молча повесила голову и думала: «Ну, погоди, Ленусик… Значит, меня ябедой называла, а сама…» И, улучив момент, когда никого не было рядом, вытянула Ленку деревянной лопаткой по спине.

Не думаю, что ей было больно – её защищало толстое зимнее пальто – скорее, обидно. Ленусик вся скривилась и запричитала было, но зрителей рядом не оказалось, а я с отсутствующим выражением смотрела в сторону. Так что она тут же прекратила плач и ушла, наградив меня очередным своим злобным взглядом. Ну, да мне было не привыкать.

Однако вечером, когда за мной пришла мама, Ленусик со скорбным лицом подошла к ней и сделав абсолютно мученические глаза произнесла:

– А ваша девочка дерётся.

Мама стала извиняться перед Ленусиком за меня и обещала, что обязательно со мной побеседует.

Надо ли говорить, что беседа эта была не из приятных.

– Мне приходится за тебя краснеть! – возмущалась мама. – Что с тобой сталось? Ты ведёшь себя, как мальчишка-хулиган! И Серафима Николаевна говорит, ты в основном с мальчишками дружишь. Но ты же ДЕ-ВОЧ-КА…

Ну вот! Теперь и мама туда же. Меня она даже не выслушала. Да мне и не хотелось оправдываться и что-то объяснять. На душе было противно. И я подумала, что больше не хочу ходить в детский сад.

Несколько дней я бродила грустная и подавленная. У меня больше не было закадычных друзей.

Наконец, ко мне подошёл Аркадий.

– Ты чего такая?

– Ничего…

– Смотри, что у меня есть… Хочешь – подарю?

Он протянул руку – на ладони у него лежала маленькая глиняная обезьянка в красных штанишках. От головы её тянулась скрученная спиралью проволочка-пружинка. Если взяться за пружинку, обезьянка будет прыгать – вниз-вверх.

Я засмеялась – в груди потеплело.

– Хочу!..

– Ладно, давай мириться, – сказал Аркашка.

– Давай, – вздохнула я.

Мы сцепились мизинцами и вместе произнесли:

– Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись…

Вдруг Аркаша помрачнел:

–Только я…

– Что?

– Уезжаю скоро.

– Куда? – не поняла я.

– Совсем уезжаю. В сад больше не буду ходить.

Я испугалась:

– Завтра?!

– Не, ещё не знаю, когда. Но мамка сказала – скоро.

– Ну, это «скоро» может, не скоро будет, – предположила я, легко отметая предстоящую разлуку.

– Может… – повеселел и Аркаша.

И всё встало на свои места.

В честь Первомайских праздников в детском саду устраивали концерт, на который приглашались родители. Подготовка началась задолго, ещё в начале апреля.

Предполагался спектакль, суть которого сводилась к морали известной басни Крылова «Стрекоза и Муравей». Но видимо для того, чтобы дать возможность поучаствовать большему количеству детей, в нашем спектакле вместо одного трудолюбивого муравья дом строила целая бригада лесных зверей. Только хитрая лиса не хотела трудиться вместе со всеми, и всячески увиливала от работы. Зато ближе к зиме, когда дом был готов и замаячило новоселье, она первая попыталась вселиться туда вместе со всем своим скарбом. Но бригадир строителей – бобр – не пустил хитрюгу на порог.

Естественно, никто не хотел быть лисой. Некоторые девочки начинали плакать и обижаться, как только Серафима Николавна предлагала им эту роль.

И конечно же, роль лисы досталась мне. Просто я не умела отказываться и не ревела. Но праздник сразу потерял для меня свою привлекательность. Единственным утешением оставалось то, что я оказалась в числе нескольких избранных для сольного пения. Петь я любила. Кроме того, в эту небольшую группу, с которой отдельно должна была заниматься Наталья Ивановна, наша «музычка», попала и Марина. А Лену не взяли, потому что ей явно «медведь на ухо наступил».

Однако перспектива спеть вместе с Маринусиком на концерте развеялась, как дым. Коварная ангина, наконец, настигла меня, хотя никаких сосулек давно не было и в помине. Я заболела, и надолго.

Когда я вернулась в детский сад после болезни, меня ещё продолжали возить в поликлинику на процедуры, где моё горло лечили тубусным кварцем. Поэтому мама забирала меня с пол-дня.

Как-то она задержалась, и всех уже уложили после обеда спать, а меня – нет.

Я чувствовала себя «на особом положении» и – на седьмом небе. Дожидаясь маму, я взяла цветные карандаши и стала рисовать.

Нарисовала луг и много-много цветов – самых разных. В правом верхнем углу – солнышко, в левом – маленькую фигурку – себя. По всему периметру листа – сложный узор из листьев.

Скоро белой бумаги совсем не стало видно, а всё пространство расцвело яркими красками.

Пришла мама, и воспитательница подошла ко мне на цыпочках, чтобы позвать одеваться. Заглянула через плечо и прошептала восхищённо: «Просто шедевр!»

Направляясь к маме, я удовлетворённо взглянула на свой рисунок и решила: «Подарю его Валу!»

Пока я болела и лежала в постели, мой дядя проводил со мной всё своё свободное время – читал книжки, вырезал для меня бумажных кукол, рисовал картинки. Особенно здорово удавались ему всякие рожицы – смеющиеся и сердитые, удивлённые и восторженные.

«Вал учил меня рисовать и, конечно же, он лучше всех сумеет оценить удачный рисунок, – подумала я. – К тому же у него скоро день рождения – вот и подарок».

До концерта оставалось меньше недели.

Из-за болезни я пропустила все репетиции, так что сольное пение прошло мимо меня. Только роль лисы сохранили за мной…

Вернее, дублёра, конечно, назначили – Олю «модницу». Но она с облегчением тут же ретировалась, как только я вернулась в сад.

– Это самая важная роль, – втолковывала мне Серафима Николаевна. – Без лисы в спектакле никак… Без зайчика – можно, без ёжика – тоже, а вот без лисы – нельзя! Так что отнесись ответственно – я на тебя надеюсь…

И вот этот самый ответственный день наступил.

Я не хотела подводить Серафиму Николавну и пыталась вжиться в образ лисы, насколько позволяли мои артистические способности – прищуривалась, наблюдая за постройкой дома из-за картонного дерева, суматошно тащила узелки и кукольную мебель, торопясь занять место под крышей, а потом усиленно тёрла глаза, изгоняемая бобром Серёжей. В общем – старалась, как могла.

После спектакля нам хлопали вовсю. Впрочем, зрителями были наши папы и мамы. А мамы, как известно, публика более чем снисходительная. Тем не менее, кланяясь после спектакля, я подумала, что, пожалуй, это неплохо – играть главные роли, даже если они отрицательные…

Потом мы пели хором. Но тут я только открывала рот, потому что слов почти не знала, пропустив основную часть предпраздничной подготовки.

Кто-то читал стихи, кто-то танцевал.

И вот, наконец, Серафима Николавна объявила:

– А сейчас наши девочки, Марина и Света, споют нам песню «Скворушка».

Они вышли вперёд, нарядные, с белыми бантами. Наталья Ивановна заиграла вступление, и все притихли.

Девочки пели, и так хорошо, ласково звучала эта совсем не первомайская песня.

А я смотрела и вздыхала, понимая, что рядом с Мариной могла бы стоять и я, если б не эта дурацкая ангина, так некстати поразившая меня.

– Ветка чуть качается,

Песенка кончается -

С нами старый скворушка

До весны прощается, – выводила Марина звонким чистым голосом.

И щемящая грусть накатила вдруг: стало жаль расставаться с этим не очень приветливым, так трудно принимавшим меня детским садом. Я уже знала, что со следующей осени пойду в другой – тот, что у нас во дворе.

Каждодневная езда на метро действительно сильно утомила и маму, и меня. А в тот детский сад можно будет не вставать так рано, и даже самой приходить туда с утра – совсем без взрослых. Мама мне обещала. Как она сказала – «если оправдаешь доверие»… А я его, конечно, оправдаю.

Я ещё не ведала тогда, что новый детский сад примет меня с распростёртыми объятиями – потому ли, что дети там окажутся чуть добрее, или потому, что приду я туда уже совсем иной: не наивной простодушной девчушкой, а вполне приспособленной, умеющей постоять за себя, да и за других, когда надо.

Что я буду легко находить общий язык и с девочками, и с мальчиками – поскольку умею крутить фигуры на турнике, лазить по шведской лестнице и по канату.

Что там я обрету друга – робкого кудрявого мальчика с тёмными грустными глазами и светлой душой. Только теперь роли поменяются – это я стану для него тем, кем для меня был Аркаша – защитником, опекуном и проводником в джунглях детского сада.

И что эта роль окончательно убьёт во мне ту мягкую доверчивую девочку, «бабушкину внучку», что была прежде, выковав «вполне адаптированную к детскому коллективу» единицу с мальчиковыми замашками.

Только это недалёкое будущее было ещё скрыто от глаз моих, на которые сейчас наворачивались слёзы – от трогательного голоска Маринусика и оттого, что так и не удалось мне с ней подружиться. И вот теперь скоро придётся расставаться совсем.

Ещё вспомнился Аркаша – он ушёл из детского сада, пока я болела. Мы даже не попрощались… И я знала, что больше никогда с ним не встречусь. Осталась на память только маленькая глиняная обезьянка. Уже сильно потёртая, оттого что я всегда таскала её в кармане, но – любимая.

Концерт завершился. Родители разобрали нас.

Мы ехали с мамой домой, а чувство грусти всё не покидало меня. Как будто поселилась в сердце смутная тревога, или предчувствие. Оно оказалось не напрасным…

Вечером, когда мама уже укладывала меня спать, из соседней комнаты донёсся какой-то шум и грохот.

– Иди, посмотри, что там такое, – сказала мама брату.

И Юрка тут же выскользнул из комнаты.

Вернулся он через пару минут и, давясь от смеха, доложил родителям:

– Да там Вал с ума сошёл – топает по комнате, и специально так громко. Все бумаги на клочки рвёт и разбрасывает вокруг. А ещё бормочет что-то себе под нос, – и Юрка скроил дурацкую рожицу.

Засмеялась и я, глядя на брата из своей кроватки.

Но родители почему-то не смеялись. Они переглянулись между собой, и папа тут же вышел из комнаты.

Мама прикрикнула на Юрку:

– Ничего смешного нет! Сейчас же ложитесь спать.

Она выключила свет, оставив только ночник – стеклянную собачку, у которой горели круглые глаза. Я побаивалась этих горящих глаз, но без ночника было бы ещё хуже, и с Юркой вместе – не страшно.

Мы натянули одеяла и притихли, прислушиваясь.

По коридору быстро ходили туда-сюда. Слышны были приглушённые разговоры, но о чём говорят – не разобрать.

Дедушка что-то взволнованно говорил по телефону. От этой суеты уснуть мы не могли.

Потом в дверь позвонили, и послышались чужие голоса. Я лежала и удивлялась – кто это к нам пришёл в такой поздний час? Скоро всё стихло. А мне всё не спалось, и почему-то стало страшно.

Я тихонько позвала:

– Мама…

Она вошла сразу, как будто стояла за дверью и ждала, что я её позову.

– Что там?

– Спи, деточка, – устало сказала мама. – Володю в больницу увезли… А мне надо там в комнате убраться – он все бумаги с комода порвал.

Страшная догадка мелькнула у меня. Там, на комоде, на самом видном месте стоял рисунок, который я подарила Валу – он всё любовался на него.

– Как – он и мой рисунок порвал?! – ахнула я, и горько заплакала.

Это было последней каплей.

Вал, мой любимый дядюшка, который всегда так трепетно относился к моему творчеству, теперь изменился? Ему стало не до меня и не до моих подарков – значит, он меня не любит больше?

– О чём ты только думаешь… – вздохнула мама. – Спи! – И вышла.

Казалось, Юрка давно видит десятый сон. А он лежал тихо и притворялся. Как только мама ушла, брат стал тихо подхихикивать и дразнить меня:

– Ах, какая потеря для человечества! Рисуночек порвали – на мелкие кусочки – хи-хи… Что же теперь в Третьяковскую галерею-то вешать?

Но я даже не отвечала. Просто молча плакала под одеялом. Было так тревожно – я поняла, что случилось НЕЧТО, раз такой добрый и близкий человек выбросил мой подарок.

Жаль было даже не самого рисунка – хотя я очень-очень старалась, и создавала его с особым вдохновением. Ужасала мысль о произошедшей с Валом перемене. Вот это не укладывалось в голове.

Что же с ним случилось?! И зачем его увезли?

Утром, чуть проснувшись, я спрыгнула с кровати и побежала на кухню. Там сидела хмурая бабушка и пила чай.

Я тут же пристала к ней с расспросами:

– Скажи, отчего с Валом такое?

Бабушка ответила значительно:

– Рассудок помутился… Это всё оттого, что его бросила женщина, которую он любил!

Я стояла и оторопело смотрела на бабушку.

– Как это – помутился? Он теперь другой стал? И какая это женщина?

Я не сразу поняла, что бабушка говорит о Лене, дядиной жене, которая жила отдельно вместе с моим двоюродным братом Мишкой.

В голове почему-то возникла картина с образом огромной страшной дамы, сильно волосатой и одетой во всё чёрное. Она уходила, но, уходя, оборачивалась и веско грозила пальцем – мол, попомните меня!..

И сразу пришла мысль: вот что бывает от этой любви ко всяким чужим женщинам – люди совсем с ума сходят, так что самые близкие им становятся не нужны…

– Никогда никого чужого любить не буду! – зажмурив глаза, поклялась я бабушке. – Только тебя и маму с папой, дедушку и Вала. Может, ещё Юрку немножко. Точно. Я за него замуж выйду. Если он вредничать разучится…

– Какая же ты у меня ещё маленькая и глупенькая… – засмеялась бабушка. – Давай-ка лучше чай пить.

Но чаю мне не хотелось. И я поплелась в комнату, размышлять над происходящим.

В старый детский сад меня больше не водили. А вскоре наступило лето.