Читать книгу "Бог, страх и свобода"
Автор книги: Денис Драгунский
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Про утопию. Часть 3
ОТВЕТ СОЛОНЕВИЧА
Самая лучшая, самая живая и при этом самая научно проницательная книга о сталинской диктатуре была написана довольно давно. Представьте себе, до 1937 года. И она была издана, вот что удивительно. В Софии, в 1936 году, и сразу была переведена на иностранные языки. Книга называется «Россия в концлагере», написал ее Иван Солоневич (1891 – 1953), более известный у нас как автор трактата «Народная монархия».
«Россия в концлагере» – книга объемистая (35 листов), подробная и точная, написанная очевидцем и жертвой коммунистических безумств. Книга умная, дающая точный анализ технологий советско-партийночекистской власти, описывающая конфликты поколений внутри репрессивного аппарата, демонстрирующая всю мерзость советского режима, всю его осмысленную жестокость, а также всю его опасность для европейской и мировой цивилизации.
Ибо, как доказано в этой книге, миллионы жизней и годы нечеловеческого труда были принесены в жертву не для России и ее народов, а для мировой революции, то есть для войны со всем миром. В книге мельком упоминаются и другие тайны советской власти: голод и людоедство на Украине, разорение и истребление Казахстана, восстания на Северном Кавказе.
Все это было написано и опубликовано в 1936 году в Европе, но все западные гуманисты, бесчисленные Ромены Ролланы и Бертраны Расселы, не обратили на этот документ никакого внимания. Не возмущались, не посылали запросы в свои парламенты, не публиковали пламенных статей вроде «Я обвиняю!» или «Не могу молчать!».
Понадобилось сорок лет, чтобы «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына был воспринят на Западе со всей серьезностью. Дело, собственно, не в годах взросления. Леволиберальный Запад резко поумнел перед лицом шестикратного военного превосходства СССР в Центральной Европе. Говорят, что жизнь проста. Это неправда. Она гораздо проще, чем нам кажется.
На первый взгляд Солженицын и Солоневич похожи. В обоих нет ни грана левизны. Оба сочувствуют больше всего мужику, работнику, которого коммунисты оторвали от земли и бросили в лагерь. И меньше всего – репрессированному аппаратчику. Обоим свойствен легкий националистический крен.
Однако разница между ними более существенна.
Солженицын – это обманутая вера гражданина в государство. Это утраченные иллюзии по поводу разумности происходящего. Это страх фраера («социально далекого» интеллигента или просто законопослушного горожанина или крестьянина) перед блатным («социально близким» уголовным преступником). Лирический герой Солженицына – это слабый человек, влюбленный в государство беспомощной и обидчивой сыновней любовью.
Солоневич – это холодный взгляд сильного и умного человека, которому чужды страхи и иллюзии. Он прежде всего джентльмен. Он любит своего сына, своего брата, свою жену, которую загодя сумел отправить за границу. Любит свою несчастную Россию. Он любит их по-настоящему – потому что еще сильнее он любит честь, как рыцарь из старой английской баллады.
Возможно, все дело в том, что Солженицын не видел другой власти, кроме советской. А Солоневич повзрослел еще в той России. Поэтому он так брезглив к большевикам. Он писал: «У меня перед революцией не было ни фабрик, ни заводов, ни имений, ни капиталов. Я не потерял ничего такого, что можно было бы вернуть в случае (антисоветского. – Д.. Д..) переворота. Но я потерял семнадцать лет жизни, которые безвозвратно и бессмысленно были ухлопаны в этот сумасшедший дом советских принудительных работ во имя мировой революции. Когда у вас под угрозой револьвера требуют штаны – это еще терпимо. Но когда от вас под угрозой того же револьвера требуют, кроме штанов, еще и энтузиазма, жить становится вовсе невмоготу, захлестывает отвращение. Вот это отвращение и толкнуло нас к финской границе».
Его арестовали за первую попытку бежать в сентябре 1933 года. Ему еще повезло – указ о смертной казни за побег из страны был принят 8 июня 1934 года. Важнейшая, кстати говоря, дата в нашей истории: в этот день СССР официально объявил себя тюрьмой; обидно, конечно, но очень поучительно. Но это к слову.
28 июля того же года Иван Солоневич с сыном и братом успешно бежали из лагеря, с Беломорстроя. Благодаря чему мы сегодня читаем «Россию в концлагере». Вернее, так и не прочитали. К сожалению.
Не так давно я пообещал ответить на вопрос, прозвучавший в статье телевизионного обозревателя Екатерины Сальниковой: почему наши домохозяйки-телезрительницы любят Сталина?
Ясно, что «домохозяйки» – это метафора, а говорить надо шире: почему значительная часть народа до сих пор поклоняется этому тирану и садисту? Почему по поводу осуждения сталинизма наша вообще-то трусоватая публика осмеливается даже Президенту России возражать, направляя в его блог ужасающие калькуляции: дескать, не так уж много миллионов погибло, и всех уничтожили за дело. Почему героическую победу в великой войне многие приписывают именно Сталину, а не армии и народу? Почему они восторженно принимают на веру любую панегирическую чушь о Сталине, но с паранойяльной скрупулезностью вчитываются в любые антисталинские публикации, злорадно выискивая мельчайшие противоречия и расхождения цифр? В самом деле, почему?
Журналисты говорят: нынешняя жизнь домохозяйкам не нравится, они обращаются к прошлому в поисках некоего идеала – и вот, мол, поэтому они любят Сталина. Действительно, жизнь в стране не сахар, соглашусь с домохозяйками. Но тогда уже мой вопрос: но почему именно эпоха Сталина? А не брежневский застой, не хрущевский энтузиазм, не Серебряный век, наконец, с его промышленным рывком и культурным расцветом?
Чтобы понять это, надо спросить: а что именно не любят домохозяйки в нынешней жизни?
Короткий и неправильный ответ: им не нравится отсутствие порядка.
Увы, дело обстоит ровно наоборот.
Сталинский «порядок», а также «большие цели» – это радужная пленка на бездонном бурлящем болоте. Большего безобразия, беззакония, бардака, большего отрицания культуры, чем случилось в СССР в 1920– 1940-е годы, трудно себе представить. Ибо культура – это взаимоотношения людей, а не дворцы, балеты и романы «большого стиля». Там, где людей уничтожают по классовому признаку или просто по доносу соседки, о культуре лучше молчать. Культуры нет и в коммунальной квартире, там, где в одной комнате жили, бывало, бабушка с дедушкой, папа с мамой и сын с дочкой. Там, где возникает ужасная метафора «мы все – одна семья». кх, как хорошо было в коммуналке, говорят домохозяйки. Тесно, но зато все как одна семья! Простите, гражданочки хорошие, вы о чем? Семья – это мужчина и женщина. Муж и жена спят в одной постели. От этого у них бывают дети. Иногда не бывают, но спать вместе муж и жена не перестают. Вот, собственно, основа семьи. Остальное (в смысле хозяйственной ячейки) надстраивается. Или не надстраивается. При чем тут «в квартире жили одной семьей»? Что такое «единая семья народов»? Почему не сказать «единая команда»? Бригада? Коллектив? Батальон? Иное какое сообщество? Нет, именно «семья».
Потому что таков был нечистый образ жизни. С тесными комнатами, общим сортиром и редкими походами в баню. Нечистый по-латыни – incestus. Вот именно. Тысячелетние культурные запреты рухнули в советской коммуналке.
Агрессивно-свальный образ жизни в сталинскую эпоху – вот что влечет домохозяек. Им хочется залезть в чужую постель. Вломиться в чужую жизнь. Въехать в комнату соседа, освободившуюся после домохозяйкиного доноса. Вот почему они ненавидят «Дом-2» – как свое несбывшееся желание. И в самом деле, почему это надо смотреть по телевизору, когда при Сталине все это вторжение в приватность было в натуре? В реале, так сказать. Вот тут, в нашем коридоре.
При чем тут Солоневич?
А он все это написал в своей книге. Он демистифицировал старинные представления о том, как работает государство. О том, что существует благолепный консенсус между народом и его владыками. Или наоборот – жестокие владыки грабят народ, а народ время от времени устраивает бунт. Беспощадный, но бессмысленный, а потому легко подавляемый.
Все не так. Есть технология власти. В тоталитарном государстве не обойдешься одними убеждениями или одними репрессиями (хотя и пропаганда, и ГУЛАГ работают на всю катушку). Нужен большой слой населения, с которого сняли намордник и позволили грызть ближнего своего. Речь идет о придонном социальном слое, о подонках общества. Иначе ни в каком тоталитарном государстве не хватит людей в погонах, чтобы нагнать страх на народ.
Выражаясь по-ученому, в основе советской технологии власти лежало институирование психологии маргиналов. Солоневич называет это проще и вместе с тем глубже – «ставка на сволочь».
Большевики, пишет Солоневич, сделали ставку на человека с волчьими челюстями, бараньими мозгами и моралью инфузории. На человека, который в групповом изнасиловании участвует шестнадцатым. На человека, который решение своих убогих проблем ищет во вспоротом животе соседа. «Реалистичность большевизма выразилась в том, что ставка на сволочь была поставлена прямо и бестрепетно».
Советская сволочь – это так называемый «актив». Солоневич подробно описывает путь, который проделывает деревенский или городской бездельник и горлопан, карабкаясь к заветному посту в гор– или сельсовете, к партбилету и корочке сотрудника ГПУ. Многие отваливались по дороге и попадали в тот же ГУЛАГ. Но для «активиста» другого пути не было. Потому что трудиться или учиться он все равно не мог, не хотел, не считал нужным.
Единственное, что умел «активист», – доносить, убивать, а главное – воровать. Масштабы бардака, охватившего страну плановой экономики, еще долго будут поражать воображение исследователей. Но Солоневич буквально на пальцах объясняет, что этот бардак – всего лишь способ существования многомиллионной армии «активистов». На самом низовом уровне существовал обмен услугами между колхозным начальством, местной торговлей и местной милицией. Но система не была замкнутой. Мужика, у которого уводили корову, которую забивали, а мясо отдавали милиционерам и в лавочку «Главспирта» в обмен на водку, – этого мужика приходилось пускать в расход.
Таким образом, решались сразу несколько политикотехнологических задач. Многомиллионная банда «актива» и низовой администрации получала надежный самопрокорм. Народ был порабощен, потому что сволочь жила и паразитировала в его толще. Далее, вершки «актива» были надежным и дешевым кадровым резервом. И наконец, общая атмосфера бардака позволяла вождям пролетариата купаться в византийской роскоши – и в нужный момент попадать в тот же ГУЛАГ.
Таким образом, сталинский бардак – это единственно возможный способ продлить существование государства-урода, лишенного политической конкуренции и рыночной экономики.
Но нет зла, которое длилось бы сто лет. Великая революция Хрущева: десталинизация и строительство пятиэтажек. Одно невозможно без другого. Сталин мог быть общим отцом только в атмосфере коммуналки. Отдельная квартира для простого труженика – для советской истории это штука посильнее полета Гагарина. Это прорыв в космос культуры из хаоса инцеста и каннибализма. Брежнев сделал следующий шаг. Он стабилизировал сословия: репрессии чиновников сделались редчайшим исключением; политические доносы работали только в области чистой политики. Уже нельзя было сообщить, что сосед клевещет на советскую власть, и на этом основании занять его жилплощадь, да и сама организация ЖКХ этого не позволяла. Эпоха Горбачева – возможность свободно говорить; эпоха Ельцина – свободно действовать; эпоха Путина – попытка стабилизации уже на следующем этапе развития.
Естественно, многим домохозяйкам это не нравится. Они хотят назад, в «одну семью», со всеми ее агрессивно-инцестными прелестями. В этом, как мне представляется, секрет вечной привязанности к Сталину со стороны отдельных психосексуально незрелых личностей. Они еще надеются, что придет Самый Главный Самец (он же Отец Народов) и накажет их обидчиков (злых самцов поменьше) и обидчиц (обнаглевших старых самок). И под шумок им перепадет чего-то сладенького.
Мы, однако, живем в правовом государстве. Защита прав человека лежит в основе нашей демократической конституции.
Однако права человека – это штука тонкая. Например, у человека есть право собственности. На то, чем он владеет (по наследству или заработал). Но у человека нет прав на незаработанную собственность. Точно так же со свободой высказываний. Любой человек имеет право высказывать свое мнение. Даже если это та самая сволочь, о которой пишет Иван Солоневич. Однако это не значит, что мнение сволочи имеет для нормальных честных людей хоть какое-то руководящее значение.
КАТОК С МУЗЫКОЙ
Жить стало хуже, жить стало скучнее, дорогие товарищи. Пришел и на нашу улицу траур. Сын ответит за отца, потому что кадры ничего не решают. Есть человек, нет человека – проблема все равно остается. Поэтому вот вам другие писатели, а также худшие и бездарнейшие поэты нашей эпохи.
Подобные речи слышишь каждый день, каждый час. И в самом деле, окружающая действительность – а она окружает нас все плотнее, давая все меньше шансов прорвать вражеское кольцо, – дает немало поводов для грусти. Скучное ТВ, официоз или пошлость в газетах, сжатие пространства политической и экономической свободы. Пустые потуги на державность, неумелые попытки создать новую грозную идеологию, шпионские процессы, общенародная истерика по поводу безопасности и терроризма, без малейшей попытки увидеть социальные корни этого психического явления. Грустнее же всего – настроение широких масс, которые маршируют с портретиками усатого батьки, жадно вслушиваясь в кремлевские причитания о позитивной роли указанного батьки в строительстве государства, которого давно уже нет. А также о его решающей роли в достижении победы, плоды которой почему-то не достались победителям. Массы надеются на реабилитацию номер два. А люди, хоть чуть поднявшиеся над уровнем невежественных масс, со страхом ожидают реставрации тоталитаризма.
Рискну утверждать: массы могут кое-чего дождаться, но желанного тоталитаризма народ все равно не получит. Поясняю: могут поставить один или сто памятников мужчине с усами и трубкой. Могут внести какие угодно исправления в школьные и вузовские учебники, написать и издать новую (наконец-то официальную!) историю Великой Отечественной войны. Но все это будет – так, ерунда, подачка этим самым широким массам. Апельсин девочке, которая надеялась если не на замужество, то хоть на «катеньку». Простите, что я так груб – жизнь не располагает к изящным эвфемизмам.
Несвоевременная страсть
Печаль по тоталитаризму естественна, но государство уже не способно ее утолить.
Не будет вам тоталитаризма, дорогие товарищи. Ни искренне мечтающим простакам, ни умникам-мазохистам.
И не потому, что в стране уже укоренился капитализм, а также его верные спутники – компьютер с Интернетом, коротковолновый приемник и масса туристических фирм, готовых за весьма скромную сумму (доступную, кстати, многим представителям широких масс) перенести тебя к теплым морям в разгар русской зимы. И не потому, что границы с Украиной и Казахстаном у нас нет, все недовольные могут взять ноги в руки – и бегом, кто в Польшу, кто в Афганистан. И уж конечно не потому, что в сознание народа давно уже проникли ценности свободы и права. Ничего туда не проникло, и ничего там нет, кроме желания снова обнять сапоги строгого папаши. «My father, right or wrong!» – так можно перефразировать британско-фашистский тезис о родине, которая хороша потому, что она моя, а права она или нет – неважно.
Однако общенародный папаша, чьи сапоги (ну ладно, колени) хочет обнять широкая малообеспеченная масса, чувствует себя очень неуютно от таких проявлений сыновней страсти. И надо сказать, увертывается очень ловко и решительно. Понятно почему. Уж не только потому, что на дворе, слава богу, XXI век и перед Европой неудобно. Хотя, конечно, и эти моменты играют свою роль – недаром он (Президент то есть) всякий раз строго напоминает: «О возвращении в прошлое не может быть и речи!» Напоминает граду и миру. В особенности миру.
Но есть еще одна, важнейшая, на мой взгляд, причина, не позволяющая отцу нации слишком крепко обниматься со своим народом, то есть, собственно, принимать на себя роль именно отца, а не просто демократически избранного главы государства.
Потому что отец – это не только право поставить детей в угол. Это еще и обязанность регулярно ставить на стол кошелку с едой. И в семейном смысле, и тем более в государственном.
Вот тут и пролегает непроходимая граница между тоталитаризмом и деспотизмом (тиранией, диктатурой и так далее).
Всё вне государства!
Бенито Муссолини, основатель и главный инженер тоталитаризма, говорил как раз наоборот: «Все – в государстве. Ничего вне государства, ничего, кроме государства, ничего против государства». Последний тезис неспецифичен для тоталитаризма. Антигосударственная деятельность не приветствуется нигде, ни в демократической Англии, ни в авторитарном Сингапуре, ни даже в африканских «несостоявшихся государствах». Пусть они сто раз несостоявшиеся, но все равно не любят, когда из джунглей выходит банда повстанцев и предъявляет претензии на власть.
Гораздо важнее тезис «ничего вне и кроме государства». Что это значит? Это всего лишь формула тоталитарного общественного договора. Это значит, что государство не только овладевает экономикой и политикой, культурой и частной жизнью граждан. Это значит, что государство – взамен полной политической покорности, безупречных налоговых платежей и обильных поставок пушечного мяса – берет на себя все социальные сервисы.
Вот, собственно, главный признак тоталитаризма: максимально развитая система социальных сервисов, бесплатных или по копеечной цене. Образование (от яслей до докторантуры, включая кружки фотолюбителей, водителей и собаководов), медицинское обслуживание (кстати, только в тоталитарной стране существовало такое барство, как вызов участкового врача на дом по первому чиху, и совершенно бесплатно). А также реальное пенсионное обеспечение, культурный досуг, массовый спорт, широкая сеть библиотек, социальное жилье, дешевый транспорт, искусственно поддерживаемые низкие цены на хлеб, молоко, детскую одежду, книги и билеты в кино, театр, музей.
И все это было государственным. Клуб комнатнодекоративного собаководства мог быть общественным, но существовал под контролем и с разрешения государства.
То есть практически бесплатное всё в обмен на практически бесплатный труд (включая ратный) и практически безграничную лояльность. Это «бесплатное всё» было самой лучшей матрицей для пропаганды единства и сплоченности. Оно само было этой пропагандой.
Тоталитаризм – это во вторую очередь политический сыск, бесправие, угнетение меньшинств, концлагеря и война. Это признаки деспотизма и милитаризма, каковые неприятные явления непременно сопровождают тоталитаризм. И многие принимают их за лицо тоталитаризма. Но это скорее устрашающая маска.
Любой деспотический режим есть явление верхушечное (в социальном смысле) и центральное (в смысле географическом). Всегда есть местечко «в глухой провинции, у моря», где можно укрыться от Цезаря и его хищных фаворитов. В деспотическом режиме всегда есть что-то, «кроме государства» и «вне государства»: можно жить в глухой деревне и питаться молоком собственной коровы – полведра выпил сам, остальное отдал соседу за картошку. Плюс огородик, охота, то да се...
При тоталитаризме такие фокусы не проходят: если коллективизация, то сплошная. Молоко и картофель надо сдавать государству. А что касается попытки купить дом в деревне и зажить отшельником, то на это есть закон против тунеядства.
Есть принуждение внеэкономическое, как писали классики. Это когда палкой. Есть экономическое – это когда деньгами. Тоталитаризм, широко и вольготно употребляя палку (винтовку, колючую проволоку), в основном пользовался социальным принуждением. Когда «ничего вне государства», когда кругом масса социальных учреждений, то гражданин падал в них, как гриб в лукошко. Ибо краями лукошка были границы страны, крепко охраняемые изнутри. Довольно скоро гражданин начинал воспринимать такую жизнь как бесспорное благо. «Как хорошо, что наяву я не в Америке живу!» – был такой стишок известного поэта про мальчика, которому приснились ужасы Запада. И в других тоталитарных государствах существовали ужасающие мифы про «зарубежный кошмар».
Да, конечно, при тоталитаризме была элита, был и некий придонный слой. Но и элита общества, и его подонки время от времени сполна хлебали тоталитарного деспотизма – как бы в ответ на то, что они жили «вне государства», на виллах и помойках. Ответом на такую фронду были расстрелы и массовые высылки.
Не то теперь. У нас теперь почти всё вне государства.
Российское государство поспешно и радостно расстается с унаследованной от тоталитаризма системой социальных сервисов. Со всей сразу. «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым», – говорил бородатый основоположник коммунистического тоталитаризма. Особенно смешно старикам, которые теперь будут покупать дорогие лекарства и платить за квартиры по полной стоимости.
Цветок засохший, бездуханный
Деспотических государств на планете множество. Тоталитарных – по пальцам можно пересчитать. Хотя попытки устроить себе уютный маленький тоталитаризм делались в 30-е годы по всей Восточной и Южной Европе, от Эстонии до Болгарии и далее на запад, к Португалии. Ожившее чудо из древнегреческого гербария. Цветок двух с половиной тысяч лет от роду, упрямый замысел Платона.
Однако настоящий, полнокровный тоталитаризм получился только у Германии, Италии, России. У России – лучше всех. Никакому частнику не давалось никаких поблажек. Северная Корея и Куба были специфическими копиями советского тоталитарного режима. Страны социалистического лагеря были скорее деспотическими – там сохранялись крупинки свободного бизнеса. Китай тоже – ведь там не платили пенсий (и сейчас не платят).
Почему так? Да потому, что тоталитаризм – очень дорогое мероприятие. В эти игры может играть только большое, сильное, многолюдное государство с сильной тягой ко всеобщей справедливости. Во-первых, требуются немалые исходные ресурсы – материальные и человеческие. То есть нужны огромные вложения, включая сюда займы и трудовую повинность. А во-вторых – и это главное, – в ходе производства всех этих бесплатных и почти бесплатных благ возникают чрезмерно большие издержки перераспределения. Огромный чиновничий (в том числе репрессивный) аппарат при тоталитаризме – это не чья-то прихоть, а насущная необходимость. Но ведь чиновник тоже является потребителем бесплатных благ, объектом дорогостоящих социальных гарантий, менеджментом которых он занят. Кстати, бесплатный труд лагерников на деле был недешев. Произведенную ими элементарную продукцию – а на воле они бы производили что-нибудь более сложное и дорогостоящее – тоже надо погрузить, доставить потребителю, выгрузить. Хоть лес, хоть уголь, хоть что хотите. Самих лагерников надо охранять, а значит, кормить кумов и вертухаев, обеспечивать их жильем, одеждой, оружием и боеприпасами, возить в отпуск и обратно. И бесплатно учить-лечить, что тоже стоит денег. Эксперимент оказывается слишком затратным.
Круг довольно быстро – лет через 10 – замыкается. Иногда быстрее. Немцы сильно рванули на старте, им хватило шести – с 33-го по 39-й. Итальянцы продержались почти двадцать – наверное, за счет относительной (по сравнению с коллегами по исторической судьбе) мягкости режима. Советский тоталитаризм вырос из советского же деспотизма к началу 30-х годов. В начале 40-х годов уже была война. Экономика истощается, деньги обесцениваются, возникает дефицит, на прилавках валяется всякий эрзац. А за торжественным фасадом тоталитарной экономики копошится черный рынок. Там настоящие товары, настоящие деньги, но и цены тоже настоящие. Поэтому мирная тоталитарная пропаганда становится неубедительной и отчасти раздражающей. Вся эта «Моя любовь» и «Светлый путь» могли пробудить напрасное желание съездить на курорт в открытой машине – за счет профсоюза, разумеется.
Необходимо срочно снизить аппетиты потребителей бесплатных благ. И немножко взбодрить нацию. Начинается милитаризация пропаганды и война.
Второй круг советский тоталитаризм прошел за те же примерно 10 лет – с 1945-го по 1961-й. Дальше – маразм, распад, мир анекдотов, блата, «цеховиков» и диссидентов. То есть подпольных миллионеров и подпольных политиков.
Однако цены все же держались, школа и больница были бесплатны, и совершенно бесплатно играла музыка на бесплатных катках в парках культуры и Горького.
Чего ты хочешь, мой народ?
Но в книгах судьбы уже был обозначен срок. И пришла другая жизнь в другой стране. Это не может не смущать людей с хорошей памятью.
Помню, как по телевизору выступал в прошлом известный логик и талантливый писатель-сатирик, впоследствии державный мыслитель и несчастный старик Александр Зиновьев, которого негуманно использовали в качестве антитоталитарного шута-пугала. Налицо явное нарушение прав человека. Но я про другое. Шуты, как известно, довольно часто говорят истину. Или вообще становятся гласом народа. Не миновала чаша сия и указанного мыслителя.
А сказал он примерно следующее: ну, сгинули в лагерях три миллиона человек. Ну, может чуть больше (подчеркну – это его цифры). Но это же совсем небольшое количество! Особенно на фоне прекрасной трудовой и творческой жизни двух с лишним сотен миллионов человек! «Врачей, учителей», – сказал Зиновьев. Это он не зря сказал. Врачи и учителя – это как раз те, кто предоставлял наиболее массовые бесплатные услуги: медицинские и образовательные. И получал их же – так сказать, крест-накрест.
Обидно и несправедливо называть представителей самых благородных профессий социальной базой тоталитаризма. Особенно если сюда подключить инженеров-строителей, коммунальщиков и транспортников.
Это, разумеется, не так. Так это становится в том случае, если они включены в систему бесплатных социальных сервисов.
Державный мыслитель Зиновьев – вместе с широкими массами – согласен жить в благополучной, справедливой и бесплатной стране, в которой... ну, скажем так, люди болеют какой-то загадочной болезнью, «morbus totalitarius». Медицина против нее бессильна. И медицинская статистика тоже. По одним подсчетам, за двадцать лет от нее умерло 3 миллиона человек. По другим – 30. Но ведь от других болезней, да и просто от старости умерло гораздо больше! Не говоря уже о павших на фронтах и в тылу во время Великой Отечественной войны.
Так что бог с ними, с человеческими издержками тоталитаризма. Зато все кругом бесплатно, доступно, предельно демократично. Хочешь в институт? Хочешь в санаторий? В театр? Или на занятия кружка собаководов? Милости просим!
Я не только о том, что эти мечтания поразительно бесчеловечны. Я не о том, что у этих «всего нескольких миллионов» людей, которые заживо гнили в лагерях, были мужья и жены, родители и дети. Что сразу увеличивало как минимум вчетверо число людей, униженных режимом. Что сразу раскалывало нацию на две части: тех, кто смотрел по дешевым билетам фильм «Светлый путь», и тех, кто стоял в очереди к тюремному окошечку с узелком передачи в руках.
Нет, я не об этом, потому что для тоскующих по тоталитаризму это всё – пустые слова, лирика, если не сказать – сопли.
Я даже не о том, что компьютер, телевизор, Интернет... Чепуха! Компьютеры можно продавать по паспорту (как мобильники), телевизор мы смотрим и за голову хватаемся, а Интернетом у нас пользуются всего несколько миллионов человек – уловили ассоциацию? Это не проблема.
Тоталитаризм в России нельзя восстановить по причинам экономическим. У нашей державы кишка тонка обеспечить миллионы людей бесплатным лечением и обучением, реальной пенсией и недорогими квартирами. Кстати, сержантов, которые должны учитывать компьютеры и следить за Интернетом, обеспечивать надо будет в первую очередь. Но и простой народ не забывать. Иначе получится не тоталитаризм, а самый пошлый деспотизм, против которого сейчас восстали старики, лишенные проездных билетов. Чем масштабнее и чем реальнее будут проявления деспотизма, тем сильнее будет сопротивление тех, у кого отнимают последнее.
А тоталитаризм – проехали. Денег нет. Даже на маленький освещенный каток с музыкой. Тем более что там уже давно не каток, а зимний фитнес-клуб.
Написано в феврале 2005 года («Новое время», №6, 2005).
