Текст книги "Западня свободы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapadnya-svobody-28266.jpg)
Автор книги: Десмонд Бэгли
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Я медленно процедил:
– Двадцать лет – большой срок. Я серьезно подумаю над тем, что вы сказали, мистер Форбс.
– Не пожалеете, – горячо откликнулся он. – Вот возьмите сигарету.
Глава третья
1
Человек привыкнет ко всему. Говорят, что евреи привыкали даже к жизни в Дахау. Что ж, моя тюрьма, хотя и была суровой, все же отличалась от Дахау.
К концу первой недели я уже не ел в камере, а спускался вместе со всеми в зал. Там-то и обнаружилось, что я – Фигура. В тюрьме сильно развита своя кастовая система, основанная главным образом на уголовных успехах и, как ни странно, на неуспехах, если они влекут за собой длительный срок. Грубо говоря, те, кто получает большие сроки, как я, составляют вершину пирамиды, а особо опасные – элиту среди них. Их уважают и за ними ухаживают. Они держат вокруг себя небольшие группы "придворных" и пользуются услугами различных шестерок и прихлебателей.
Это – один вариант классификации. Но есть и другой – по составу преступления. Те, у кого голова на плечах – махинаторы и профессиональные мошенники – оказываются наверху. За ними следуют взломщики сейфов. В нижней же части этой системы – сексуальные преступники. Их не любит никто. В большом почете "честные грабители" – прежде всего за то, что они скромные, незаметные труженики.
Я оказался в положении, в котором при желании мог рассчитывать на уважение окружающих. Оно происходило из того факта, что я не только был долгосрочником, но и облапошил фараонов и не заложил своего таинственного сообщника. В тюрьме секретов нет, и подробности моего дела были известны всем. Поскольку я помалкивал насчет брильянтов и все знали, что Форбс давит на меня со страшной силой, скоро я стал своим в доску.
Но я держался в стороне от всяких компаний и знакомств и вел себя хорошо, потому что не хотел, чтобы мой статус особо опасного заключенного сохранялся дольше, чем нужно. Я собирался освободиться из тюрьмы, и мне надо было выйти из-под неусыпного контроля, избавиться от слишком пристального внимания.
Меня назначили уборщиком в зале "Си", где я все время был на глазах у тюремной обслуги. Работай я в мастерских, им пришлось бы прикрепить специального надзирателя, чтобы эскортировать меня в одиночку. Но в связи с недостатком персонала, мое положение уборщика их вполне устраивало. Я тоже не возражал: драил полы, скреб столы и работал охотно. В общем, делал все, чтобы считаться хорошим мальчиком.
Бич тюремной жизни – гомосексуалисты. Один из них заинтересовался мной и стал преследовать так настойчиво, что отвадить его можно было, видимо, только применив силу, но не хотелось испортить свой тюремный послужной список. Меня спас Смитон, главный надзиратель на моем этаже. Он заметил, что происходит, и отшил от меня этого типа, за что я ему был весьма благодарен.
Смитон вмешался не потому, что хотел спасти меня от разврата, но просто ради собственного спокойствия. В принципе тюремщики смотрели на нас совершенно равнодушно, для них мы были частью работы. За долгие годы они выработали ряд эффективных мер. К примеру: прекращай бузу, как она началась; держи температуру сниженной; не давай бузе распространяться.
Итак, я держался одиночкой и старался ни во что не влезать. Это не значит, что я совсем не общался с заключенными, – такое поведение выглядело бы подозрительно и могло привлечь ко мне внимание тюремного психиатра. Так что в те моменты, когда это позволялось, я поигрывал с заключенными в карты и сильно усовершенствовался в шахматах.
Кроме преступников иногда общался и с другими лицами, например с неофициальными посетителями. Почему они считались неофициальными, непонятно – ведь все получали разрешение начальника тюрьмы. Это были в основном всякие доброхоты, благотворители, сторонники тюремной реформы – такая публика. Некоторые из них полагали, что лучший способ исправить преступника – это торжественно читать ему мораль, как будто капание на мозги религиозной жвачкой могло очистить заблудшую душу от греха.
К счастью, встречи с ними были не обязательны, и даже предоставлялось право в какой-то степени выбирать. Так, я отказался от встреч с двумя проповедниками, пока не нашел подходящего. Он приходил ко мне просто поболтать о том о сем, не стараясь "перековать" меня. Он когда-то жил в Южной Африке, так что у нас нашлось много общего. Разумеется, все наши разговоры происходили в присутствии надзирателя. Однажды я выдал фразу на "африканас", и посетитель ответил мне тем же. Надзиратель тут же вмешался и велел прекратить подобные разговоры. Об этом было доложено начальнику тюрьмы, и он сделал нам обоим замечание. Слава Богу, оно не попало в мое досье.
Кларк, тюремный священник, также время от времени заходил ко мне. Он тоже, к счастью, не был любителем патоки, и мы хорошо поладили. Глубоко религиозный человек, он с трудом примирял заповедь "Возлюби врага своего" с необходимостью проповедывать своей пастве, запертой в большую клетку. По-моему, это подтачивало его изнутри.
Лучшим из всех был Андерсон, заместитель по быту. Он много делал для меня и, я думаю, его доклады начальнику свидетельствовали в мою пользу. Именно с его помощью я получил возможность слушать радио. Раз в неделю, согласно правилам, я ходил в библиотеку, и для этого мне выделяли надзирателя. Я спросил Андерсона, нельзя ли мне брать двойное количество книг и тем сократить число своих походов, соответственно уменьшив нагрузку на персонал.
Он согласился. Наверное мне удалось внушить ему мысль о возможном сотрудничестве с ними. Во всяком случае, когда я обратился за разрешением иметь радио, то быстро получил его, а вскоре мне даже позволили подключиться к тюремной системе образования и заниматься на заочных курсах. В конце концов, надо же чем-то заполнить двадцатилетний срок…
Я выбрал английскую литературу и русский язык.
По поводу последнего у начальства поначалу возникли кое-какие сомнения, но потом все уладилось. Впрочем, у меня не было намерения заканчивать ни тот, ни другой курс, я делал это для того, чтобы продемонстрировать им, что смирился со своей судьбой. Тем не менее, я старался и работал всерьез. Нужно было, чтобы это выглядело хорошо, да и к тому же время так шло быстрее.
Единственный заключенный, с кем я к этому времени сошелся поближе, был Джонни Свафт, получивший "отрезок" за грабеж. На тюремном жаргоне срок от шести месяцев до двух лет назывался "спячка", от двух до четырех – "отрезок", а все, что больше, – "протяжка". Джонни сел на три года за то, что его поймали в какой-то конторе после того, как она закрылась, так что он "делал отрезок", а я – "протяжку".
Он был не столько умен, сколько хитер, и сообщил много ценных сведений и советов относительно тюремной жизни. Однажды, когда меня в который раз перевели в новую камеру, я был немного раздражен этим. Он засмеялся.
– Это плата за известность, – сказал он. – Но есть одна камера, куда тебя никогда не поместят.
– Какая ж это?
– Вон там в углу. Там сидит Снуки.
Снуки был странным маленьким человечком, постоянно улыбавшимся чему-то. Он тоже сидел за грабеж.
– А почему меня туда не поместят? – спросил я.
Джонни ухмыльнулся.
– А потому, что там проходит главная канализационная труба. Если добраться до нее, то можно через нее выползти наружу.
– Понятно, – задумчиво протянул я. – Но они, выходит, доверяют грабителю Снуки?
– Грабитель! – возмущенно воскликнул Джонни. – Он такой же грабитель, как моя тетя Фанни. Он просто не может жить вне тюрьмы, вот что. Каждый раз, когда его выпускают на свободу, он плачет навзрыд. А потом идет на какое-то дело, заваливает его и опять попадает сюда.
– Ему здесь нравится?
– Так уж у него жизнь сложилась. Его дом – здесь. Впрочем, он действительно немного того…
В другой раз Джонни сказал:
– Будь осторожен в разговорах. Тут никому нельзя доверять.
– Даже тебе?
Он ухмыльнулся.
– Мне особенно, приятель. Но если серьезно, берегись Симпсона, этого задолиза. Если увидишь его поблизости, постарайся отшить.
Он указал мне еще на нескольких человек, с кем я должен быть осторожным, и некоторые имена удивили меня.
– Они заложат любого, если это даст возможность заработать очки перед начальником, рассчитывают, что он заступится за них при пересмотре дела. Но он умнее их всех и прекрасно видит, что происходит вокруг.
К собственной отсидке Джонни относился философски.
Криминальная деятельность была его профессией, и тюрьму он рассматривал как досадную помеху в работе.
– У меня было две "спячки" и "отрезок", – говорил он. – В следующий раз получу "протяжку".
– Тебя это не беспокоит?
– Немного беспокоит, – признался он. И как экономист, обсуждающий влияние постановлений правительства на промышленную активность, стал анализировать ситуацию.
– А все проклятые доброхоты! – сказал он. – Они ликвидировали высшую меру, но ведь ее нужно заменить чем-нибудь. Убийцы получают большие сроки. Но ясно, что никому неохота сидеть долго, и многие предпринимают попытки к бегству. Чтобы предупредить это, их записывают в разряд особо опасных заключенных. – Он усмехнулся. – Но для них нужно специальное место. Каталажки вроде этой – ерунда, отсюда можно выбраться с помощью согнутой шпильки. Поэтому строят специальные тюрьмы. Но на них не напасешься убийц и место зря пропадает. Вот они и начинают более жестко судить. Ты это почувствовал на своей шкуре, приятель.
– Но почему же меня поместили сюда, если здесь недостаточно надежно? – спросил я.
– Потому что специальные тюрьмы еще не готовы. Подожди, пока они построят их на острове Уайт, за что так ратует Маунтбэттен. Тогда тебя выпрут отсюда в мгновение ока. Тем временем они распределяют вас, опасных парней, по разным тюрьмам, так чтоб за вами было легче наблюдать.
Я осмотрел зал "Си".
– Если отсюда так легко удрать, почему же ты еще здесь? – удивился я.
Он посмотрел на меня с изумлением.
– Что я, дурак что ли? У меня ведь всего-навсего отрезок.
Это значит, что через два года, от силы через два с небольшим, я выйду отсюда, если, конечно, нервы не подведут и я не пристукну этого негодяя Хадсона. Ты не представляешь, что это такое – очутиться за пределами тюрьмы и стать объектом настоящей охоты. Это же кровожадные суки! Они, парень, используют вертолеты, радио. Просто военные маневры какие-то. Нет, овчинка не стоит выделки. – Он дернул меня за рукав. – Но ты – другое дело. Тебе в общем-то терять нечего, хотя выбраться отсюда труднее, чем мне. Они ведь с тебя глаз не спускают. И никуда не уйдешь за стеной, если будешь один. Нужна организация.
– Организация? Какая организация? – воскликнул я, крайне заинтересованный.
– Это все нужно спланировать там, на воле, – продолжал Джонни. – Ты же не захочешь уподобиться тем кретинам, которые, освободившись, бегают кругами по болотам, грызут незрелую брюкву и постоянно прислушиваются к лаю собак. – Он зябко передернул плечами. – Ох, уж эти чертовы собаки! Нет, нужна организация, которая выведет чисто. Ты думаешь, как убежал Вильсон, Бигс и другие?
– Что ж, – сказал я. – Давай, выкладывай. Как они убежали?
Он почесал нос.
– Ну, вот, как я и сказал – организация, внешнее планирование. Но это дело требует тугриков. Это по карману лишь состоятельным клиентам. – Он бросил взгляд по сторонам, наклонился ко мне и спросил вполголоса. – Слышал когда-нибудь о скарперах?
– Скарперах? – я помотал головой. – Никогда.
– Знаешь, тут разные слухи ходят, может, я и ошибаюсь, но говорят, что есть такие ребята, которые специально занимаются этим делом – ну помогают таким долгосрочникам, как ты, отвалить. – Он хмыкнул. – Это нечто новенькое в преступном мире. Но нужны бабки.
Ну, это понятно: деньги – товар.
– А как с ними связаться? – спросил я.
– А тебе не надо. Они сами свяжутся с тобой. Эти ребята очень разборчивы, выбирают своих клиентов тщательно. Но я слышал по тюремному телеграфу, что работают с гарантией. То есть ты чисто, с концами уходишь. А если что срывается – платы не требуют. Ну, там, компенсация расходов только. Такими, как я, они, конечно, не интересуются, а вот ты можешь их заинтересовать.
Я колебался.
– Джонни, понимаешь, я ведь в чужой стране, не знаю, что тут и как. Я и пробыл-то в Англии меньше недели. Если б ты смог по этому самому телеграфу намекнуть, что есть тут один, который нуждается в помощи, было бы здорово. Никаких имен, понятное дело.
– Думаешь, я дурак? Какие могут быть имена? – Он задумчиво посмотрел на меня и вздохнул. – А мне, когда я получу "протяжку" скарперы не помогут. У меня нет башлей. И не было никогда. Так что мне на роду написано здесь сидеть.
2
Шли месяцы.
Я чистил, скреб, полировал зал "Си" изо дня в день. Это было все равно, что чистить Авгиевы конюшни, хотя больше походило на свинюшник. У меня произошло несколько мелких стычек по этому поводу, но ничего такого, что отразилось бы в моем досье.
Время от времени приходил Форбс и снова пытался расколоть меня по поводу брильянтов, но из этого ничего не получилось, и он махнул рукой. Полагаю, что меня сочли неисправимым.
Пару раз меня посетил Маскелл. В первый раз он спросил, не собираюсь ли апеллировать по поводу пересмотра дела.
– А какой смысл? – спросил я.
– Ну так, ради формы, – ответил он. – Кстати, вы помните, судья бросил фразу о том, что он, мол, не видит, как ваше дело может быть хуже, чем оно есть? С его стороны это была очень неосторожная фраза, и ее можно рассматривать как попытку оказать давление на присяжных. Правда, с другой стороны, ваше упрямство относительно исчезнувшей собственности не очень обнадеживает.
Я улыбнулся ему.
– Мистер Маскелл, если я ничего не знаю о брильянтах, как я могу что-нибудь сказать о них?
Апелляцию мы решили не подавать.
Во второй раз я встретился с ним в кабинете начальника тюрьмы. Тот сказал:
– Ваш адвокат просит вас подписать доверенность.
Маскелл пояснил:
– Мистер Риарден имеет кое-какие вклады в Южной Африке, которые теперь так ликвидированы и переводятся в Англию. Естественно, нужен человек, который будет заниматься этим, поскольку сам он такой возможности лишен.
– Какая сумма имеется в виду? – спросил начальник.
– Немногим больше 400 фунтов, – сказал Маскелл. – Вложение их в какой-нибудь попечительный фонд даст через двадцать лет около тысячи фунтов. Сумма, на которую мистер может твердо рассчитывать, я полагаю. – Он протянул бумагу. – Вот разрешение министерства внутренних дел.
– Хорошо, – сказал начальник, и я подписал доверенность.
В конце концов, кто-то должен платить за радио, которым мне разрешили пользоваться – такие вещи бесплатно не предоставляются. Приятно было и то, что меня не забывают. Я тепло поблагодарил Маскелла.
И вот наступил день, когда я зачеркнул цифру 365 в моем календаре. Впереди оставалось только девятнадцать лет. Джонни ничего не сообщал мне о скарперах, и я с грустью думал о том, что мои шансы на побег ничтожны.
Я все еще числился в категории особо опасных со всеми вытекающими отсюда неудобствами. Но теперь я уже привык спать с включенным светом и автоматически складывал свою одежду за порогом камеры, когда приходил с вечерним обходом Смитон. Через разные промежутки времени меня переводили из камеры в камеру, и я тщательно фиксировал этот процесс, пытаясь нащупать какой-нибудь принцип. Однако, насколько я мог судить, ни с точки зрения времени, ни с точки зрения выбора камеры, никаких закономерностей не было. Я решил, что они просто прибегают к гаданию, вытаскивая клочки бумаги из чьей-нибудь фуражки. В этом случае я был бессилен.
Примерно в это время я встретился со Слэйдом. Он числился в категории впервые совершивших преступление и получил сорок два года, хотя я сомневался в том, что Специальное уложение о совершивших преступление впервые предусматривает наказание за шпионаж. Я, конечно, слышал о Слэйде – о суде над ним постоянно сообщалось в выпусках новостей по радио и в газетах. Впрочем, допрашивали его в камере, и наиболее интересные подробности его дела достоянием публики не стали, так что никто толком не знал, в чем, собственно, состоит его вина. Но судя по всему он считался весьма крупной птицей.
Это был бледный человек, выглядевший так, словно его когда-то большое тело съежилось, и кожа отвисла и болталась, как уши у сеттера. Он ходил, опираясь на две палки, и позже я узнал, что ему прострелили бедра и он провел восемь месяцев в госпитале. Интересная жизнь у шпионов – иногда слишком интересная.
На суде выяснилось, что в действительности он русский, но это нельзя было определить по его речи, потому что английским он владел в совершенстве. Срок, который он получил, мог бы сделать его паханом всей тюремной братии, но этого не произошло: самые матерые уголовники оказались патриотами, и относились к нему в тюрьме прохладно.
То, что он не был англичанином, меня не волновало. Он оказался исключительно интересным собеседником, культурным и начитанным и сразу же согласился помогать мне в занятиях русским языком, когда я попросил его об этом.
Мой русский после прибытия Слэйда стал быстро улучшаться.
Приближался конец отсидки Джонни, и его перевели в общежитие. Это означало, что он уже работал и за пределами тюрьмы. Считалось, что это помогает преступнику постепенно акклиматизироваться во внешнем мире. Впрочем, я не заметил каких-либо перемен в Джонни Свифте. Но мои встречи с ним стали крайне редкими. Мы встречались иногда во время прогулки, перебросившись парой фраз. И все. Я стал высматривать кого-нибудь еще, кто мог бы помочь мне связаться со скарперами, устраивающими побеги заключенных, если эта чертова организация вообще существовала. В любой момент меня могли перевести в другую тюрьму, возможно, особо укрепленную и охраняемую, а это меня совершенно не устраивало.
Прошло пятнадцать месяцев, день в день, прежде, чем что-то произошло. Я жадно глотал прокопченный воздух на прогулочном дворе, когда там появился Джонни Свифт и жестом подозвал меня к себе. Я неторопливо двинулся в его сторону и поймал футбольный мяч, который он как бы случайно отпасовал мне. Я подкинул его раза два и, подбежав к Джонни, отдал мяч ему.
– Ты по-прежнему хочешь выбраться отсюда? – спросил он и ногой послал мяч через двор.
Я почувствовал, как напряглись мои мускулы.
– А что, есть предложение?
– Ко мне подходили, – сообщил он. – Если ты еще интересуешься этим, можно продолжить.
– Очень даже интересуюсь. С меня уже хватит всего этого.
– Пятнадцать месяцев! – с насмешкой произнес он. – Это пустяки. А у тебя башли есть?
– Сколько надо?
– Пять тысяч только для начала, – сказал Джонни. – Причем, их надо выложить до того, как тебя выудят.
– Господи, это же громадные деньги!
– Мне сказали, что это аванс на предварительные расходы. Он не возвращается. Основная плата будет еще больше.
– Сколько?
– Не знаю. Это все, что мне сказали. Они хотят знать, как скоро ты можешь выложить пять тысяч.
– Я могу достать их, – сказал я. – У меня припрятаны пять тысяч в Южной Африке, о которых никто не знает. – Я осмотрел двор и увидел Хадсона, медленно фланирующего среди заключенных.
– Мне понадобится чек Стандарт-банка в Южной Африке, отделение Хоспиталл-хилл, Иоганнесбург. Понял?
Он медленно повторил и кивнул головой.
– Понял.
– Я подпишу его, и они получат по нему деньги. Это будет не трудно, хотя сделать это надо в Южной Африке.
– Но на это понадобится некоторое время, приятель, – сказал Джонни.
Я невесело улыбнулся.
– У меня в распоряжении девятнадцать лет. Но все же попроси их поторопиться. Я боюсь, что меня вывезут отсюда.
– Внимание, поблизости Хадсон, – сказал Джонни. – С тобой свяжутся. – Он вдруг рванулся в сторону, перехватил чью-то передачу и побежал с мячом вперед. Следом за ним присоединился к игре и я.
* * *
Чек объявился десять дней спустя. Его принес один вновь прибывший и тайком передал его мне.
– Мне сказали, это для тебя. – Шепнул он. – Когда подпишешь, отдай Шервину.
Я знал Шервина, который уже кончал отсидку.
– Погоди, – сказал я. – Что-нибудь еще?
– Больше ничего, – пробормотал тот и отошел от меня. Этим вечером я разложил свои книги на столе и начал заниматься как обычно. Я грыз русский язык и, по-моему, делал большие успехи. Произношение мое сильно улучшилось с тех пор, как в тюрьме появился Слэйд, хотя для заочного обучения это значения не имело. Я посидел над книгами с полчаса, затем вынул чековую форму и, разгладив ее, положил перед собой.
Я уж почти забыл, как выглядят такие вещи, и теперь, видя знакомые слова, почувствовал себя так, словно мне в нос ударило пылью с иоганнесбургских терриконов. Сумма была уже вписана – десять тысяч рэндов. Густовато кладут парни, – подумал я. В результате инфляции фунт стерлингов по сравнению с рэндом похудел, и теперь указанная сумма составляла 5650 фунтов. Они рассчитывали на то, что я этого не знаю, а когда узнаю, будет поздно.
Я вписал дату, поставил свою подпись – причем, вовсе не Дж. А. Риарден – и вложил чек между страницами грамматики русского языка.
Кто же все-таки я – умница или дурак из дураков? Кто-то мог здорово провести меня, – тот же Джонни, к примеру. И если это был он, то плакали мои пять тысяч ни за что, ни про что. Но тут я учитывал и человеческую жадность: если предполагалось, что в том источнике, откуда изъята первая сумма, есть значительные запасы, то из него попытаются черпануть еще раз – только тогда деньги можно получить уже после предоставления услуг и если они окажутся успешными.
На следующее утро я передал чек Шервину, который искусно зажал его между пальцами, и я понял, что он без особого труда переправит его на волю. Шервин был карточным шулером, и никто в тюрьме не смел и мечтать о том, чтобы выиграть у него. Он мог делать с колодой все, что угодно, – заставить ее плясать и петь песни, так что спрятать чек было для него парой пустяков.
И я стал ждать и гадать, на какие такие расходы эта шайка потратит пять тысяч фунтов стерлингов.
Шли недели, но ничего не происходило. Я прикинул, что для того, чтобы получить деньги по чеку и привезти их в Англию, понадобится чуть больше недели. Пять недель прошли без всякого результата, и меня охватило беспокойство.
Вдруг все разрешилось очень быстро.
Было свободное время, когда мы могли общаться друг с другом. Смитон читал мне нотацию за то, что я где-то недостаточно чисто убрал – признак моей нервозности. Подошел Косгроув с шахматной доской под мышкой. Он подождал, пока Смитон закончит свои наставления и сказала:
– Не огорчайся, Риарден. Давай сыграем.
Я был знаком с Косгроувом. На воле он занимался организацией хищений товаров – в основном, сигарет и виски. Кто-то настучал на него, его схватили и засунули на десять лет. Сейчас он сидел уже шестой год и при удачном стечении обстоятельств мог года через два очутиться на свободе. Он был чемпионом зала "Си" по шахматам и вообще хитрым и умным человеком.
Я рассеянно сказал:
– Не сегодня, Косси.
Он искоса посмотрел на Смитона, стоявшего в двух шагах.
– Ты что, не хочешь выиграть по-большому?
– Выиграть по-большому? – удивился я.
– Ну да, большой турнир. – Он протянул доску. – Я тебя проинструктирую на этот счет, если поиграешь со мной.
Мы нашли свободный стол в углу зала, подальше от Смитона, и сели. Я спросил:
– В чем дело, Косей?
– Я твой посредник, – сказал он, расставляя фигуры. – Будешь говорить только со мной, больше ни с кем. Понятно? – Я коротко кивнул, и он продолжал: – Начнем с обсуждения денег.
– Если так, то сразу и кончим, отрезал я. – Ваша шарага уже поимела от меня пять тысяч, а я что-то пока ничего не вижу.
– Ты же видишь меня? – Он оглянулся кругом. – Ты давай играй… Твой ход. – Я сыграл с2-сЗ, и он засмеялся. – А ты осторожный парень, Риарден. Как тихонько начал.
– Прекрати финтить, Косей. Если есть, что сказать, говори.
– Да я ж не виню тебя за то, что ты осторожен, – сказал он. – Хочу сказать только одно: тебе придется заплатить крупную сумму.
– Но не прежде, чем выйду отсюда, – сказал я. – Я не такой молокосос.
– Понимаю тебя, – сказал Косей, – это все равно, что прыгать в темноте с завязанными глазами. Но как бы там ни было, нам придется сначала поговорить о деньгах, а нет, – так разговор кончен.
– Ладно. Сколько?
Он двинул королевского слона.
– Мы своего рода сборщики налогов, берем с суммы дохода. Ты закосил 173000 фунтов стерлингов. Мы возьмем половину, то есть 86,500.
– Не будь идиотом, – сказал я. – В вашем расчете слишком много дефектов, и ты прекрасно это знаешь.
– Например?
– Во-первых, в посылке было товару на 120000 фунтов. Хозяева явно подзагнули, называя цифру.
Он кивнул головой.
– Может быть. Дальше?
– Дальше. Ты что, полагаешь, что эти брильянты можно продать за полную стоимость? Это же не легальная продажа, уж ты-то должен это понимать.
– Играй, – сказал он спокойно. – За нами следят. Необработанные брильянты можно продать за полную стоимость, если иметь башку на плечах. А она у тебя есть. Эту работенку ты толково исполнил. Если в тебя не заложили, чисто ушел.
– Это не были необработанные брильянты, – сказал я. – Их отгранили в Амстердаме, и они вернулись обратно для оправки. Такие брильянты обычно просвечиваются рентгеном, фотографируются и регистрируются. Их пришлось подвергнуть новой огранке, а это сильно снижает их ценность. И еще – я не один. У меня был напарник. Он разработал эту операцию, а я осуществил ее. Доход – пополам.
– Да, ребята интересовались этим вопросом, – сказал Косей. – Они что-то не могли понять, он тебя заложил что ли? Потому что, если это так, то у тебя нет ни гроша, и нам нечего терять время.
– Нет, это не он, – сказал я как можно убедительнее.
– А слух идет, что это он.
– Этот слух могли ведь подкинуть полицейские. – Форбс или Бранскилл, правда? У них есть на то свои причины.
– Могли, – согласился Косей. – А кто твой напарник?
– Нет, так дело не пойдет, – сказал я решительно. – Я не продал его фараонам и не продам его вам. Кстати, это само по себе доказывает, что не он заложил меня. Мы со своим другом ладим хорошо, тихо занимаемся своим делом, и нам посторонние не нужны.
– Ладно, оставим это на время, – сказал Косей. – Я передам обо всем ребятам. Но это возвращает нас к вопросу о бабках. Сколько же вы взяли?
– По нашим оценкам – сорок тысяч, – сказал я спокойно. – И они в надежном месте. И доступ к ним только через меня.
Он слегка улыбнулся.
– В швейцарском банке?
– Ага. В надежном месте.
– Итак, все равно – половина. По тысяче за год. Дешево, конечно, да ладно. Мы беремся переправить тебя через стену и за пределы Англии. Если ты возвращаешься, это твои проблемы. Но послушай внимательно: не пытайся нас надуть, и лучше приготовь для нас башли. Если их не будет – то никто никогда тебя не увидит. Надеюсь, понятно?
– Понятно. Вы выводите меня отсюда и получаете ваши деньги.
– Значит, я поговорю с ребятами, а они сами решат, быть тебе нашим клиентом или нет.
Я сказал:
– Косей, если ваша компания так сильна, как ты говоришь, какого черта ты торчишь здесь? Не могу этого понять.
– Я просто посредник, – ответил он. – Меня уже здесь завербовали. Потом мне сидеть осталось два года. Дотяну как-нибудь, и к чему рисковать? Меня ждет хорошая работа, и я не собираюсь отказываться от нее. – Он взглянул на меня. – А тебе туго придется, если ты вернешься в Англию.
– Это меня не волнует, – сказал я. – Я тут прохлаждался всего неделю, ничего об этой стране не знаю и не хочу знать.
Косей сделал ход.
– Шах. Еще кое-что. Ты в последнее время приятельствуешь со Слэйдом, да? Говорите друг с другом о чем-то.
– Он мне помогает заниматься русским, – сказал я, уводя короля.
– Этому конец, – сказал Косей, как бы невзначай, – отвали от Слэйда подальше, иначе сделка не состоится.
Я в изумлении посмотрел на него.
– Что за черт?..
– Именно так, – подтвердил он спокойно и сделал ход ферзем.
– Шах.
– Тольку не говори мне, что твои друзья патриоты, – сказал я и засмеялся. – В чем дело?
Косей посмотрел на меня с сожалением.
– Ты кто такой, чтобы задавать вопросы? Делай, что тебе говорят. – Он повернул голову в сторону Смитона, как раз проходившего мимо. – Знаете что? Риарден-то чуть не выиграл у меня. – Это было, конечно, чистейшее вранье. – У него хорошие шансы на турнире.
Смитон посмотрел на него без всякого выражения и прошел мимо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?