Текст книги "Экстр"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ekstr-2456.jpg)
Автор книги: Дэвид Зинделл
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Данло подумал немного и сказал:
– Да, это так.
Что ж, посмотрим.
Эти слова встревожили Данло. Он сжал кулаки и непроизвольно напрягся.
– Что вы хотите этим сказать?
Надо испытать, насколько ты предан идеалу непротивления. И в другом тебя тоже надо испытать. Затем тебя и пригласили сюда: для испытаний.
– Но я не хочу, чтобы меня испытывали. Я прилетел сюда, чтобы спросить вас…
Если выдержишь, сможешь задать мне три вопроса. Я играю в эту игру со всеми пилотами, которые приходят ко мне с какой-то своей целью.
Данло, слыхавший об этой игре, спросил:
– А в чем они состоят… испытания?
Надо испытать, какой из тебя воин.
– Но я ведь уже говорил: я не воин.
Все мужчины – воины. А жизнь – для всего, что существует во вселенной, – это война и ничего более.
– Нет, жизнь – это… нечто иное.
От войны не убежишь, мой милый, хороший, прекрасный воин.
Данло, сжав кулаки до боли в костяшках, сказал:
– Я, пожалуй, не стану подвергаться вашим испытаниям. Я улечу с этой Земли.
Улетать тебе не разрешается.
Данло посмотрел в окно на свой корабль, такой одинокий и уязвимый на пустом берегу. Он не сомневался, что Твердь способна вогнать “Снежную сову” в песок с легкостью человека, прихлопывающего муху.
Ты будешь отдыхать в этом доме, пока не восстановишь силы, – сорок дней, а затем начнутся испытания.
Данло, расшифровав ненавистный ему смысл идеопластов, вспомнил об одном из испытаний Тверди. Она, как и воины-поэты Кваллара, с которыми Данло был знаком слишком хорошо, любила загадывать злосчастным пилотам две первые строчки из какого-нибудь древнего стихотворения, а испытуемый должен был закончить строфу. Справившись с этим, он получал право задать богине любых три вопроса. Твердь, обладающая неисчерпаемыми знаниями в области природы и истории вселенной, отвечала на них правдиво хотя и загадочно – порой так загадочно, что невозможно было понять. Пилот, не сумевший закончить строфу, расплачивался жизнью. Данло знал, что Твердь убила уже многих пилотов его Ордена. Она, стремящаяся всемерно оживить вселенную и познать промысел Бога, была, в сущности, страшной богиней. Она без колебаний убивала тех, кто по ущербности характера или ума не мог помочь Ей в достижении Ее целей. Данло проявил глупость, надеясь, что он как сын Мэллори Рингесса будет избавлен от подобных испытаний. То, что он проделал такой путь лишь для того, чтобы стать возможной жертвой этой странной богини, и забавляло его, и раздражало.
Любя игру так же, как и жизнь (и не боящийся по дикости своего сердца играть с собственной благословенной жизнью), он сделал глубокий вдох и спросил:
– А можно я прочту вам стихи? Если вы их закончите, я соглашусь на испытание, если нет, вы ответите на мои вопросы и позволите мне улететь.
Хочешь устроить испытание мне? А если я этого не желаю?
– Тогда убейте меня сразу. В противном случае я вернусь на свой корабль и попытаюсь стартовать отсюда.
Ответа, как ему показалось, он ждал целую вечность.
Я не согласна.
Данло смотрел на багрец и кобальт этих простых идеопластов и ждал. Его сердце отсчитало три быстрых удара, пока он ждал, когда невидимая рука Тверди выдавит из этого сердца жизнь.
Благословенный мой! Я не согласна на твои условия, но и убивать тебя не стану – это было бы слишком грустно. Ты рискнул жизнью, чтобы подчинить богиню своей воле, – я даже выразить не могу, как мне это приятно.
Данло выдохнул и, прижав к глазу кулак, воззрился на новые идеопласты: Человеку не дозволено испытывать богиню, но богиня может уступить своему капризу и сыграть с человеком. Я люблю играть, Данло ей Соли Рингесс, и потому соглашаюсь на твою игру. Тысячу лет как не играла.
Данло воспринял это как повеление прочесть стихи немедленно. Торопясь, пока капризная богиня не передумала, он снова набрал воздуху и сказал:
– Это строки из одной старой поэмы, которую читал мне мой дед.
Как поймать красивую птицу, Не убив ее дух?
Какой-то миг в комнате не наблюдалось ни звука, ни движения. Данло прямо-таки чувствовал, как бурлят подводные реки информации под корой планеты, – чувствовал, как Твердь роется в своей необъятной памяти. Ему представлялись тахионы, несущиеся в миллионы раз быстрее света с этой Земли к сияющим мозгам близ других звезд. Момент тишины – и в воздухе загорелись новые идеопласты, и Данло прочел: По правилам игры строки должны быть взяты из старинного стихотворения, которое хранилось в библиотеках или звучало в устных сказаниях не менее трех тысяч лет. Тебе известны эти правила ?
– Да. Ну что, вы вспомнили?
Как же иначе? Я люблю стихи, как ты – мед и апельсины.
Данло, по правде говоря, не думал, что Твердь вспомнит эти стихи. Он взял их из Песни Жизни, вместилища коллективной мудрости и знаний алалоев, живущих на заснеженных островах к западу от Невернеса. Песнь Жизни – это эпическая поэма из 4096 строк, и в ней повествуется о радости пришедшего в мир человека – и о страданиях Бога, сотворившего этот мир из огня, льда и прочих составных частей, вырванных Им из своего серебряного тела.
Вот уже пять тысяч лет на тайных церемониях, где бьют барабаны и обагряются кровью ножи, алалойские отцы пересказывали эту поэму своим сыновьям. Алалойский мужчина под страхом смерти не мог открыть ни единой ее строки ни одному живому существу, не прошедшему обряда инициации и не ставшему, в свою очередь, полноправным мужчиной. По этой простой причине Данло полагал, что Твердь эпоса не знает. Песнь Жизни никогда не записывалась, не хранилась в библиотеках и не рассказывалась чужим, исследующим жизнь алалоев. Данло сам не знал ее до конца. В ночь, когда он, четырнадцатилетний, стоял с окровавленными чреслами и обнаженным разумом под звездами, обряд его посвящения прервался. Его дед Леопольд Соли умер, читая первую из Двенадцати Загадок, и Данло так и не узнал продолжения поэмы. Он не знал, как можно поймать красивую птицу, не причинив ей вреда: этого жизненно важного знания в его памяти не содержалось. Если бы даже Твердь продолжала считывать его память, Она не могла прочесть то, чего он никогда не знал. Он надеялся, что Она сознается в своем неведении и разрешит ему улететь.
Выждав около шестидесяти ударов сердца, Данло облизнул сухие зубы и сказал:
– Я прочту эти строки еще раз, а вы назовите следующие.
Как поймать красивую птицу, Не убив ее дух?
Он не ожидал, что Твердь ему ответит, и опешил, расшифровав возникшие перед ним идеопласты: Никак, ибо лишать птицу свободы есть шайда.
Под шум океана и биение собственного сердца Данло продолжал вчитываться в написанную Твердью строку. Эти слова не отличались по стилю от остальной Песни Жизни и звучали правдиво – вернее, выражали мысль, которую каждый алалой счел бы правильной. Никто из алалоев, будь то мужчина, женщина или ребенок, не стал бы лишать свободы живую птицу.
Ведь сам Бог – это великая серебристая талло, чьи крылья простираются до самых концов вселенной. И все-таки Данло, улыбаясь про себя, сомневался, что это и есть следующая строка поэмы. Леопольд Соли говорил ему, что в Двенадцати Загадках содержатся ответы на сокровеннейшие тайны жизни. Не могли эти ответы ограничиваться обыкновенными предписаниями вроде запрета держать птиц в клетках. Следующая строка явно должна была звучать по-другому. Данло закрыл глаза, и в стуке собственного сердца емy померещились настоящие слова. Он не мог их вспомнить, но глубинное чувство правды подсказывало ему, что Твердь ошиблась либо сама сочинила эту строчку.
– Нет, это не может быть верно, – сказал он вслух.
Ты подвергаешь сомнению мои слова, Данло ей Соли Рингесс? По правилам игры ты можешь опровергнуть мой ответ только в том случае, если назовешь верную строчку.
Данло опять зажмурился, пытаясь вспомнить то, чего никогда не знал. Однажды, будучи на волосок от смерти, он уже совершил такое чудо. Когда он балансировал между жизнью и смертью в невернесской библиотеке, строка из неизвестного ему стихотворения явилась перед ним, как сверхновая в черноте космоса. Теперь он пытался повторить этот подвиг здесь, за полгалактики от Невернеса, на этой непонятной Земле, в странном домике, построенном богиней. Но теперешние его усилия уподобляли Данло слепцу, который гонится за своей тенью, пытаясь поймать ее. Он не мог назвать правильную строку и наконец признался:
– Нет, не могу. Извините.
Значит, я выиграла.
Данло сжал челюсти так, что зубы заныли.
– Но ваш ответ неверен! Вы сыграли на том, что я не знаю правильного.
Ты тоже рискнул, неистовый мой, – и проиграл.
Данло молча скрипнул зубами, читая это, а потом мало-помалу, как выбирающаяся из кокона бабочка, начал улыбаться. Еще немного – и он в открытую просиял улыбкой, смеясь над самим собой, дерзнувшим состязаться с богиней.
Хорошо, что твой проигрыш не стоил тебе жизни. Ты остался при своем, как и до игры. Отдыхай теперь, пока не настанет время твоего испытания.
Кратким наклоном головы Данло дал понять, что смирился с такой судьбой.
– Когда-нибудь я вспомню, – с тихим смешком сказал он. – Вспомню, как можно поймать птицу, не причинив ей вреда. Тогда я вернусь и расскажу вам об этом.
В ответ на этот маленький вызов перед ним зажглись последние идеопласты: Ты устал с дороги, и тебе надо отдохнуть. Но напоследок я загадаю тебе еще одну загадку: как богине поймать красивого человека, не загубив его душу? Как это возможно, Данло ви Соли Рингесс?
Вслед за этим динамик выключился, и идеопласты растаяли в воздухе. Комната снова окрасилась в серые предвечерние тона. Данло пообещал себе, что сейчас принесет дров из наружной поленницы и разведет огонь, но пока ему было приятно просто стоять вот так, в полумраке, и слушать шум моря.
Ему чудились в нем тайные шепоты любви и жизни, манящие его навстречу судьбе. Если он выдержит испытания Тверди, то покинет эту опасную Землю тотчас же, ни разу не оглянувшись. Пообещав себе это и прочувствовав всем нутром, Данло снова повернулся к окну и стал, смотреть на дюны, и птиц, и прекрасное мерцающее море.
Глава 4
ТИГР
Назавтра Данло перебрался в дом. Вещей у него, как у всякого пилота, было немного – чуть больше, чем помещалось в сундучке, который выдали ему при поступлении в Орден семь лет назад. Данло привязал к сундуку веревки и потащил его через дюны к дому. Поставив багаж в каминной, он повесил свою шерстяную камелайку у огня на красивой распялке розового дерева. Из сундука он достал только дождевик для защиты от внезапных шквалов и от продолжительных, с ливнями, штормов. Остальное так и осталось лежать внутри: алмазный скраерский шар, когда-то принадлежавший его матери, пара коньков, инструменты для резки по кости и сломанная шахматная фигура из моржового бивня, которую Данло сделал для своего друга. Зато одна из книг, запрятанных на самом дне сундука, ему очень пригодилась. Это был сборник стихов, подаренный отцу Данло тогдашним правителем Ордена. Было известно, что Мэллори Рингесс знал наизусть многие из этих стихов. Его любовь к туманным словам и музыкальным ритмам помогла ему выиграть и сохранить жизнь во время исторического путешествия в Твердь. Данло любил сидеть перед камином, читать эти древние вирши и вспоминать.
Первые дни он только и делал, что сидел, читал и размышлял над текучей природой пламени. Глядя, как пляшет и вьется огонь, он тосковал по другим огням, другим местам и временам. Часто виделись ему в пламени картины собственной судьбы. Он выдержит любые испытания, которые назначит ему Твердь, и продолжит свое путешествие. Дождь, барабанивший по окнам и крыше, вселял в него чувство одиночества и печаль, и тогда он брал в руки самое дорогое из всего, чем обладал: простую бамбуковую флейту, старинную шакухачи, пахнущую дымом, солью и дикими морскими ветрами. Он играл на ней, сидя с поджатыми ногами перед огнем или стоя у выходящего на море окна медитационной комнаты.
Ее голос напоминал крик морской птицы. Данло играл печальные мелодии собственного сочинения и чувствовал, что Твердь слышит каждую ноту. Данло казалось, что Она отвечает ему своей музыкой: ревом ветра, громом прибоя и пением китов, перекликающихся далеко в море. Она могла сыграть все, что пожелает, а инструментами ей служили скалы, песок, и промокший от дождя лес, и бурные воды планеты. Данло чувствовал, что Она готовится исполнить для него какую-то особую песню. Он боялся услышать эту Ее мелодию и все же ждал с нетерпением, как ребенок, который старается вникнуть в смысл секретных мужских разговоров. Дни шли за днями, а он все играл на своей флейте и ждал, когда богиня призовет его на встречу с судьбой.
Сорока дней для восстановления сил ему, конечно, не требовалось. Он был молод, полон огня и кипучей жизни. В долгие ночи он спал на шкурах в каминной, в еще более долгие дни сидел на кухне и ел. В шкафах и контейнерах он находил черный хлеб, масло, мягкие плавленые сыры, мандарины и кровоплоды, миндаль, фундук, арахис и семена десятков незнакомых ему растений. Найдя мешочек с кофейными зернами, он поджарил их до черноты и маслянистого блеска, а потом смолол в порошок. Поднимаясь спозаранку, он накачивался кофеином, отдавая дань своей природной тяге к наркотикам разного рода.
Прежде он вволю употреблял и кофе, и тоалач, особенно же любил психоделики, извлекаемые из кактусов, грибов и прочих растений, но потом отказался от всего этого. В память о том своем решении Данло опять перешел с кофе на мятный, подслащенный медом чай. Он часами сидел в чайной комнате, вкушая освежающий напиток из голубой чашки, и смотрел на море.
Как-то утром он вспомнил, что есть стимул посильнее: одинокие прогулки по пустынным местам. Мест более пустынных и диких, чем его пляж и лес на берегу, нечего было и желать. Как только его ноги привыкли к здешней силе тяжести, Данло стал совершать многомильные прогулки вдоль берега. Он смотрел на свои следы на песке и чувствовал, что нога другого человека здесь еще не ступала. В такой изоляции он, конечно, чувствовал себя одиноким, но как раз одиночество и позволяло ему ощутить свою истинную связь со всем живым в мире. “Лишь будучи один, не одинок я”, – так говорилось в одном из прочитанным им стихотворений. Повсюду – на берегу, на поросших травой дюнах и в лесу – существовала какая-то жизнь, и не он один оставлял на песке следы.
Величайшим удовольствием для него сделалось разгадывание этих следов, оставленных местной живностью. У самой воды он находил легкие оттиски лап куликов и глубокие борозды, пропаханные морскими черепахами, зубчатые линии крабов и пузыри, испускаемые зарывшимися в песок ракообразными. На опушках леса он однажды обнаружил отпечаток тигриной лапы, широкий и отчетливо видный на мягкой почве. Он сразу узнал этот след, поскольку часто видел его в детстве. Снежные тигры, водившиеся на алалойских островах, конечно, не чета своим более мелким лесным родичам, но тигр – всегда тигр.
Как бы в подтверждение виденному Данло чуть позже услышал глубоко в лесу рев одинокого самца. Тигр, как определил Данло по звуку, находился не менее чем в миле от него.
Возможно, он звал тигрицу или приглашал других тигров разделить его добычу. Данло вспомнил тогда, что некоторые тигры охотятся и на человека. Он совсем не желал встретиться с голодным зверем на открытом берегу. Для таких случаев хорошо бы иметь отравленные дротики, звуковые бомбы или лазер – но он был пилот, а не червячник, и ничего такого на своем корабле не держал. Он мог бы сделать себе копье из дерева и китовой кости, но обет ахимсы воспрещал ему причинять вред живому существу – даже тигру-людоеду, даже ради защиты собственной благословенной жизни.
Самым разумным было бы не выходить из дома до самого испытания, но этого бы Данло не стерпел. В конце концов он стал брать с собой на прогулку длинную корягу, которую нашел на берегу. Он не собирался, конечно, бить ею зверя. При встрече с тигром или другим хищником он просто помашет своей дубиной и заорет как сумасшедший – авось зверь и убежит.
Присутствие тигров на этом чудесном берегу напомнило Данло о темной стороне природы и темной стороне его самого.
Всю свою жизнь он видел сознание во всем – не только в животных с их умными желтыми глазами, но и в песке, и в деревьях. Но сознание – это не только цветы и солнечный свет; в нем есть нечто иное, темное и опасное, как море, бугрящееся под бездонной зимней луной. Эта опасность присутствует во всех вещах – и в нем тоже, раз он принадлежит к этой вселенной. Данло был такой же человек, как и все, и потому ему иногда не хотелось думать так о самом себе. Иногда, в минуты безверия и слабости, ему хотелось видеть себя богоподобным существом, обреченным жить в этом мире, пока не завершит свою эволюцию и не создаст лучший – или же не преодолеет окончательно темную власть камня, крови, всего материального вообще. Но как только Данло выходил из дому и принимал первый удар холодного соленого воздуха, он сразу приходил в себя.
Такова магия всех диких мест. На берегу океана природа всегда бодрствует, следит и ждет. Все живое – чайки, поморники, выдры, моллюски и киты – вечно перекликается странно напряженными, зовущими голосами, стремясь коснуться друг друга глазами, языком или острыми зубами. Жизнь всегда стремится объять другую жизнь, пощупать ее, попробовать, поглотить целиком. Данло видел, как крабы в оставшихся после отлива лужах терпеливо, по кусочку, разгрызают раковины мидий. Видел, как оранжевые морские звезды захватывают раковины своими сильными руками и медленно раскрывают их, а после почти сексуальным движением высовывают изо рта желудочный отросток, чтобы всосать обнажившуюся плоть моллюска.
Все живое вибрировало жуткой любовью ко всем прочим живым существам. Порой эта любовь переходила почти в ненависть – не просто в неприязнь, которую чувствует человек к грязи и крови органической жизни, а в глубокую первозданную ненависть к участи всеми покинутого, заживо пожираемого существа. Свирепость, с которой природа вечно пытается поглотить саму себя, внушала нечто вроде благоговения. Быть убитым и съеденным – это ужас, знакомый всему живому, но быть поглощенным окружающей тебя жизнью – это радость и дикий экстаз мира. Это чувство единства с другой жизнью и в симбиозе грибов и водорослей, от которого камни обрастают оранжево-охряными пятнами лишайника. Как будто жизнь в своей жажде любви стремится взять у другой жизни ее нектар, ее секреты, ее память, ее чудесное свойство сознавать себя живой.
Но человека, это великолепное обреченное существо на полпути между обезьяной и богом, всегда подстерегает опасность разлюбить. Все люди во всех мирах галактики живут на лезвии бритвы между трусливым ужасом существования и стремлением изолировать себя от мира, а в конечном счете возобладать над ним и уничтожить его. Вдоль этого лезвия пролегает дикость души, благородство и воля не прятаться и не контролировать, а просто жить, свободно и смело, как несущийся по ветру ястреб. Идти по лезвию – значит внять зову дикого мира, но мало кто из людей осмеливается так жить.
Жить по-настоящему значит оправдать смерть, а для животного под названием “человек” смерть всегда была страшным черным зверем из бездны, которого надо бояться, одолевать, избегать или ненавидеть – лишь бы никогда не смотреть ему в глаза.
Данло, который видел мрак (и великолепие) жизни глубже большинства других людей, этот дар достался дорогой ценой. Он вырос в страхе перед холодом, ветром и хитрыми белыми медведями, водившимися на его родных островах. В отрочестве он претерпел боль и пожертвовал частицей своего тела, чтобы смотреть на мир глазами взрослого мужчины. Позже, в одну знаменательную ночь, разбитыми в кровь губами, он произнес обет ахимсы. Многие считали ахимсу всего лишь строгим моральным кодексом, запрещающим человеку причинять зло другой жизни, чем-то вроде тугого шелкового кокона из слов и понятий, который ограничивает действия человека, но не мешает ему чувствовать свое превосходство. Для Данло ахимса была свободой и ничем больше. Соблюдение обета порой требовало от него огромных усилий воли, но это вознаграждалось отсутствием страха перед жизнью, а наивысшей наградой служило приобщение к ее радости.
Данло вспомнилось слово “анимаджи” – дикая радость бытия, кипучий восторг жизни, испытываемый ею от себя самой. На этом холодном туманном берегу анимаджи чувствовалась везде – в красных кедрах и лиственницах, прямых и безмолвных, как колонны, в ядовитых грибах и плесени, в бабочках, пауках и червяках, но больше всего, пожалуй, – в китах, воркующих на океанских просторах. Данло любил смотреть на море в часы заката, когда солнце таяло в его золотых водах. Часто, часто стоял он так и пил дикую радость вокруг себя и дивился совершенству, с которым Твердь создала эту Землю. Чтобы достичь этого, Она должна была знать все о радости, о красоте, о человеке и о жизни.
На сорок первый день пребывания на планете далекий идущий с неба звук отвлек Данло от привычного ритуала чаепития. Сначала Данло принял его за гром – не вечный гром неумолкающего прибоя, а небесный, которому сопутствуют молния и запах озона. Посмотрев в окно на тяжелые серые тучи над морем, он подумал, что это начинается шторм, но потом прислушался и решил, что рокот напоминает скорее барабанную дробь – казалось, будто весь океан рождает эти басовые гневные ноты, катящиеся от горизонта к берегу.
Грозный звук усиливался, дом вибрировал. Данло инстинктивно прикрыл лицо руками на случай, если вылетят стекла, но миг спустя гром сменился шепотом. Данло, как ни вертел головой во все стороны, не мог определить его источник. Казалось, что этот шепот плывет вдоль берега и падает вниз через окно в потолке; Данло слышал его в черном устье камина, а потом тот приблизился к самому его уху, становясь все яснее и настойчивее. Шепот заполнил всю каминную, а за ней и весь дом. Женский голос, красивый и сладостный, окрашивался, однако, темными полутонами страсти и нечеловеческой гордости. Только богиня могла обладать таким голосом. Только богиня могла говорить с ним, и петь для него, и читать ему стихи в одно и то же время.
Данло, Данло, мой храбрый пилот, готов ли ты?
Данло зажал уши, но не перестал слышать Ее голос. Признавая Ее власть, он отнял ладони от ушей и улыбнулся.
– Испытание… оно состоится сегодня, да? – Быть может, где-то на другом берегу этой свежесозданной Земли Твердь в это самое время испытывала воина-поэта, – а быть может, Она перенесла Малаклипса на этот берег, чтобы испытать Данло.
Да-да-да, прекрасный мой! Ступай на берег к Соборной скале – дорогу к ней ты знаешь.
Данло действительно знал дорогу. Он не давал имен прибрежным скалам, но одна из них и верно торчала из воды, как шпиль собора – черная базальтовая игла, испещренная белым птичьим пометом. Данло однажды попытался взобраться на нее, но сорвался и полетел с тридцатифутовой высоты в смертельно холодное море. Ему повезло, что он не сломал шею и не утонул в кипящем прибое, но сердце у него чуть не остановилось от леденящего холода, и он доплыл до берега с большим трудом. Он не догадывался, зачем Твердь велела ему вернуться к этой скале. Быть может, Она захочет, чтобы он повторил свое восхождение. Данло, наспех напившись чаю, надел камелайку, сапоги и дождевик и поклялся себе, что уж на этот раз не сорвется. Он находился сейчас в странном полусознательно-полувоспоминательном состоянии. Оставаясь в нем, он улыбнулся, помолился духу скал и зашагал к морю.
Он миновал дюны и пошел по твердому прибрежному песку, где прыгали, пронзительно чирикая, птицы-песочники. Перед ним вставала из моря так называемая Соборная скала.
Он видел, что сможет без труда подойти к ней. Был отлив, и море скатывало водное одеяло, открывая каменистую постель. От берега к скале вели двенадцать больших плоских камней. Отлив достиг своей наинизшей точки, и мохнатые краснозеленые водоросли колыхались под ветром. Здесь пахло солью, птичьим пометом, сладковатой гнильцой разбитых раковин и слегка – сероводородом. В лужах виднелись трубчатые черви, рачки, мидии, морские звезды, крабы, анемоны и прочая морская живность, питающаяся планктоном.
Данло уделял этому разнообразию жизни лишь самое поверхностное внимание, ибо взгляд его был прикован к иной разновидности жизни. Еще с гребня дюны он заметил животное, лежащее на двенадцатом камне, самом удаленном от берега и самом близком к Соборной скале. Сначала он подумал, что это тюлень, хотя и сознавал в глубине души, что ошибается. Теперь, стоя у самой кромки моря, он разглядел это животное как следует.
Оно оказалось ягненком, курчавым и белым, как снег. Данло никогда прежде не видел живого ягненка, но помнил его по урокам истории. Ягненок был весь перевязан золотым шнуром, змеей обвивавшим его тело и подвернутые ножки. Он не мог пошевелиться и только блеял, тихо и жалобно, почти неслышно за гулом моря. Ясно было, что он отчаянно боится этой большой воды, а может быть, и не только ее. Теперь был отлив, но ветер дул вовсю, и волны с шумом разбивались о Соборную скалу, а море грозило вскоре вернуться и затопить все прибрежные камни.
Подойди к ягненку, Данло ви Соли Рингесс.
Голос богини не шептал больше в самое ухо Данло – теперь он нисходил с неба и раскатывался над водой, заглушая и ветер, и шум моря.
Ступай и спаси его. Или ты боишься?
Данло повернулся лицом к дующему с моря ветру и уловил слабый запах ягненка, его шерстки и его страха.
Ступай же, неистовый мой. Ты должен это сделать, чтобы угодить мне.
Дождевик хлопал по ветру, и Данло заткнул его полы за пояс, чтобы не мешали ходьбе, а затем взобрался на первый из двенадцати камней. Резинчатые водоросли хрустели, лопались и скользили у него под ногами. Он с разбегу перескочил через лужу на второй камень, потом на третий и так далее. Он опирался на свою палку, внутренне же его равновесие опиралось на почтительный страх перед океаном. Чем дальше он продвигался, тем выше поднималась вода у подножия скал. В конце концов Данло, пересиливая дующий навстречу ветер, добрался до последнего камня.
Этот камень был больше остальных – футов пятьдесят в длину и двадцать в ширину, но над водой возвышался едва ли на пять футов. Над его западным, мористым, краем за узким бурлящим проливом высилась Соборная скала. В прошлый раз Данло прыгнул через этот проливчик прямо на нее. Свой прыжок он совершил с поросшего водорослями выступа на самом краю двенадцатого камня. На этом-то выступе, напоминающем алтарь, и лежал ягненок. Слева от него Данло увидел кучу плавника, бурого и сухого, как старые кости. Справа, под самым его черным носом, блестел на камне кинжал с длинным лезвием из алмазной стали и черной рукояткой из осколочника, очень похожий на нож воина-поэта. Данло тут же возненавидел этот кинжал, лежащий так близко от беспомощного ягненка.
Подойди к ягненку, Данло ви Соли Рингесс, – произнес ветер грозным и прекрасным голосом, идущим из самого сердца богини. Данло повиновался ей, почти не раздумывая, как будто сам океан управлял его мускулами. Он подошел к самому выступу, который приходился чуть выше его пояса. Ягненок блеял громче, и каждый раз у него изо рта вырывалось облачко пара. От него пахло молоком и паникой, от самого Данло – мятой.
Ягненок, чуя близость Данло, попытался поднять голову и посмотреть на него, но не смог из-за обматывавшего его шнура. Данло, протянув к нему руку, потрогал мягкую шерстку у него на шее. Ягненок заблеял что есть мочи, дрожа и напрягаясь в своих путах, и изловчился взглянуть на Данло ярким черным глазом. Он был совсем еще малыш – Данло чувствовал это, гладя его по голове и осязая его вибрирующее от блеянья горло.
Возьми нож, мой милый, нежный Данло.
Данло посмотрел на этот нож и на кучу сухого плавника, а потом, в десятый раз, на ягненка. Как оказалось все это здесь, на природном скальном алтаре, обнажающемся только во время отлива? И откуда взялись в доме на берегу мебель и шкуры, фрукты, кофе и хлеб? Скорее всего Твердь держит на этой планете роботов, которые действуют согласно Ее программам и планам. Первейшая задача богини – манипулировать материей, а стало быть, эта богиня, даже если Она размером с туманность, должна иметь человеческие руки для манипуляций с кусками дерева, ножами, ягнятами и прочими одушевленными предметами.
Возьми нож и убей ягненка. Ты знаешь, как это делается. Ты должен вскрыть ему горло и выпустить кровь по скале в океан. Я жду, и все потоки жизни должны стекать в меня.
Нож при неярком свете блестел, как серебряный лист.
Данло дивился безупречной симметрии его лезвия, обе стороны которого плавно сходились к невероятно тонкому острию. Ему хотелось потрогать это смертельное алмазное острие, но он не мог.
Возьми нож, мой воин-пилот. Ты должен вырезать у ягненка сердце и принести мне жертву всесожжения. Я голодна, и все живое должно лететь в мой огненный зев, как мотыльки в пламя.
Данло перевел взгляд с немыслимого ножа на небо. Клонящееся к закату солнце в этот миг пробилось сквозь тучи и озарило косым лучом скалы, Данло и нож. На мгновение клинок стал красным, словно его только что вынули из какого-то адского горна. Если к нему притронуться, он обожжет руку, подумал Данло. Кожа обуглится, и страшный огонь побежит вверх по руке, пронизывая все тело невыразимой болью, пожирая его, сжигая заживо.
Ты хочешь умереть сам? Каждый воин должен либо убивать, либо быть убитым, и ты тоже.
Данло смотрел на нож, такой красивый, желая и не смея прикоснуться к нему. Смотрел на алтарь, на дрожащего ягненка, на Соборную скалу и темный океан за ней. Он вдруг заметил, что смотрит на запад, и вспомнил то, что знал с детства.
Мужчина, учили его, должен спать головой на север, мочиться на юг, а все торжественные церемонии проводить, обратившись на восток. Но умирать он должен лицом к западу. Когда приходит его время – правильное время, – он должен испустить свой последний вздох, обратившись лицом к западному небосклону. Лишь в этом случае его анима, выйдя из его уст, сольется с диким ветром, который есть жизнь и дыхание моря.
Убей ягненка иди приготовься умереть сам.
Данло не отрывал глаз от ножа, но не мог взять его в руку.
Неужели Твердь действительно верит, что он нарушит обет ахимсы только из-за того, что она грозит ему смертью? Он просто не мог нарушить это глубочайшее из обещаний, данных им самому себе, – и знал, что не сделает этого. Он стоял на этой голой скале целую вечность, а может быть, только мгновение, и смотрел, как солнце играет на ноже, будто огонь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?