Текст книги "Экстр"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ekstr-2456.jpg)
Автор книги: Дэвид Зинделл
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Жизнь значила для него все и в то же время ничего – чего стоит жизнь, если ты живешь в постоянном страхе ее потерять? Нет, не возьмет он этот нож. Он будет стоять здесь под крепнущим ветром и грозовыми тучами, находящими с моря.
Будет стоять, пока море, поднявшись, не зальет его легкие ледяной водой или пока молния, ударив с небес, не прожжет его насквозь. Твердь должна как-то повелевать небесным электричеством – скажем, посредством мысли; и когда Она в конце концов разгневается, то поднимет свою невидимую руку и сразит Данло насмерть.
Ты готов умереть, и это благородно. Но жить труднее, чем умереть, – готов ли ты жить? Если ты возьмешь нож и убьешь ягненка, я верну тебе твою жизнь.
Данло смотрел на нож, направленный острием к сердцу ягненка, а ветер крепчал, и тучи загородили солнце плотной серой стеной. Воздух, отяжелевший от влаги, двигался с моря к берегу. Свист ветра перешел в вой. Ветер трепал водоросли на скале, рвал дождевик Данло, и развевал его длинные волосы, и гнал на землю воды прилива. Волны кипели и бились вокруг Данло. Скоро океан перехлестнет через край скалы и промочит его сапоги. Тогда ему придется либо исполнить приказ Тверди, либо воспротивиться Ей всей силой своей воли.
У тебя была женщина, которую ты любил. Ты думаешь, что она потеряна для тебя, но во вселенной ничто не теряется. Если ты убьешь ягненка и принесешь мне жертву, я верну тебе женщину, которую ты знал как Тамару Десятую Ашторет.
Данло в десятитысячный раз за время, проведенное им на этой скале, посмотрел на нож. И на длинную, пустую кисть своей правой руки. То, как Твердь управляет этим миром, оставалось для него неразрешимой тайной, но еще большей тайной было, как что-то вообще способно управлять чем-то другим. Как может он сам, например, управлять своими пальцами, заставляя их охватывать рукоять ножа? Но на деле этот таинственный акт осуществляется очень просто. Его мускулы, кости и сухожилия сделаны из белков, кальция и прочих вполне материальных элементов. Нет ничего проще, чем управление пятью материальными отростками, приделанными к его ладони. Надо только направить туда мысль и приложить волю. Но ведь и мозг его тоже материален. Его мысли, его память, его мечты и электрохимические серотонино-адреналиновые бури, воспламеняющие его благословенные нейроны, – все это материя. Стоит только вспомнить эту простую вещь о себе самом, и ты увидишь, как материя, словно бесконечная золотая змея, мерцая и свиваясь, заглатывает собственный живот.
Это тест на свободу воли, Данло ви Соли Рингесс. Какова же она, твоя воля?
Данло смотрел на нож, темно отсвечивающий на темных водорослях. Смотрел на его черную рукоять из осколочника, который никогда не рос на Старой Земле. Он смотрел и смотрел, и внезапно весь мир слился для него в одну сплошную черноту. Черные тучи бросали черную тень на чернильно-черное море. Черны были ракушки, прилипшие к скалам, и сами скалы, и плавник, выбрасываемый волнами на берег. Даже его пилотская камелайка была черна. Как космос – и как зрачки его глаз. Этот странный, такой глубокий цвет всегда почему-то притягивал Данло.
В черном есть чистота и глубина страсти, и любовь, и ненависть, и любовь к ненависти. Когда-то Данло давал своей ненависти полную волю. Его друг Хануман ли Тош украл память его любимой. Хануман уничтожил часть ее разума и тем загубил нечто чудесное и благословенное. Данло возненавидел его за это – и в конечном счете именно дикая его ненависть, которую он так любил, прогнала Тамару прочь и лишила Данло любимой. Ненависть так и осталась в нем, но теперь он испытывал к этой самой черной из эмоций один только страх.
Данло смотрел на черную рукоять ножа на черной скале и вспоминал, как возненавидел Ханумана ли Тоша за то, что тот нанес ему рану, которая не заживет никогда. Он скрипнул зубами, сжал кулак и прижал черное пилотское кольцо к ноющему глазу.
Возьми нож, мой израненный воин. Я одинока, и лишь боль всех воинов вселенной напоминает мне, что я не одна.
Данло посмотрел на нож в последний раз. Он смотрел и вдруг стал видеть себя со стороны. Он стоял на скользком камне посреди моря и как будто чего-то ждал. Вид у него, стоящего над ягненком, был крайне беспомощный. Он стоял, сжав кулаки и устремив в одну точку глаза, свои бездонные сине-черные, в цвет моря, и, как оно, полные воспоминаний, глаза. А потом он наконец протянул руку за ножом. Он не мог иначе. Он, точно робот из плоти и крови, протянул руку и сомкнул пальцы на рукояти ножа, холодной и липкой, но твердой, как кость. Он взял нож со скалы. Из ненависти к Тверди, столь жестоко искушавшей его, ему хотелось ударить острием в скалу, на которой он стоял, ударить в черноту, прямо в сердце этого мира. Из ненависти к себе за эту ненависть ему хотелось вогнать нож в собственный пульсирующий глаз или в грудь – куда угодно, только не в сердце охваченного ужасом ягненка.
Ягненок смотрел на нож в его руке так, словно знал, что будет дальше. Он смотрел на Данло одним черным глазом, маленький, беспомощный ягненок, обреченный умереть в багровом извержении собственной крови. Эту судьбу ничто не могло отвратить. Ягненок был бы легкой добычей для любого рыщущего по берегу хищника, а если бы ему посчастливилось избежать зубов и когтей, он все равно умер бы голодной смертью без материнского молока. Он умрет так или иначе, и скоро, так почему бы Данло не облегчить ему этот переход быстрым ударом ножа в горло? Это так просто. В своей дикой юности Данло охотился и убивал животных сотнями – такой ли уж это будет великий грех, если он один-единственный раз нарушит ахимсу и принесет ягненка в жертву? Что значит смерть одного обреченного животного против его собственной жизни, против обещания вернуть Тамару, против долгих лет любви и счастья, против детей, с которыми он будет играть у своего очага? Так ли уж это дурно – убить ради такой жизни?
Ты создан, чтобы убивать, мой тигр, мой прекрасный и опасный воин. Бог создал вселенную, и Бог создал ягнят. А теперь ты должен задать себе один первостепенный вопрос: “Та ли рука, что создала агнца, создала и меня?” [2]2
Перефразированная строка из “Тигра” У. Блейка
[Закрыть]. Данло посмотрел на нож в своей руке. Видеть – значит быть свободным, подумал он. Видеть то, что я вижу. Вглядываясь в себя, он испытывал странное убеждение, что его воля способна возобладать и над осколочником, и над сталью, над ненавистью, над болью и даже над ним самим. Он вспомнил причину, по которой принял обет ахимсы. В фундаментальном смысле его жизнь и жизнь ягненка – это одно и то же. Данло сознавал единство их душ, и это сознание было для него и проклятием, и благословением. Ягненок блеял, дрожал и смотрел ему в глаза. Убить его было все равно что убить себя, и Данло отчетливо понимал, что такое самоубийство единственный грех, которого жизнь не допускает. Убить ягненка значило бы отнять у жизни нечто чудесное, более того – причинить ей великую боль и вызвать великий ужас. Этого Данло сделать не мог, хотя его любимая Тамара представлялась ему так ясно, что он едва удерживался от крика, от жалобы на жестокость мира.
Он смотрел на ягненка, чей дикий глаз пылал в белой шерсти, как черный уголь. От радости, что освободился от страшного искушения Тверди, Данло стал смеяться – тихо, угрюмо и дико. Всякий, кто увидел бы, как он смеется и плачет на полузатопленной скале, счел бы его безумцем, но единственными свидетелями этого внезапного взрыва эмоций были чайки, крабы и ягненок. Данло еще долго стоял так, изливая в смехе свою дикую радость и глядя на ягненка. Потом море, подняв столб соленых брызг, перехлестнуло через скалу, залило ему сапоги и лизнуло в живот. От прикосновения ледяной воды у Данло захватило дыхание, и он чуть не упал. Когда волна отхлынула назад, он бросился к ягненку, зажав нож покрепче, чтобы не выскользнул. Взмахнув ножом, он в один миг, момент чистой свободы воли, перерезал стягивающий ягненка шнур. Сделав это, он размахнулся и зашвырнул нож в море.
Тот сразу исчез среди черных волн, а Данло устремил взгляд в черное небо за Соборной скалой, ожидая молнии и грома.
Ты сделал свой выбор, Данло ей Соли Рингесс.
Другая волна, поменьше, разбилась о ноги Данло, протянувшего раскрытую ладонь к ягненку. Он подумал, что если Твердь поразит его смертью прямо сейчас, то ягненок все равно умрет здесь, на скале, – или утонет, когда прилив унесет его в море.
Ты выбрал жизнь и таким образом выдержал первое испытание.
Ягненок, дрожа и блея, поднялся на ноги и ткнулся носом в руку Данло. Стоя на своих трясущихся ножках, он явно не решался прыгнуть в прибывающую воду. Данло, собравшись доставить его на берег, задержался на миг дольше необходимого, ибо не сразу поверил громовым, падающим с неба словам.
Я уже сказала тебе, что это был тест на свободу воли. Если бы ты не подтвердил свою преданность ахимсе и не освободил ягненка, мне пришлось бы убить тебя за измену себе самому. Ты волен спасти ягненка, мой воин, если сумеешь. И себя волен спасти, если такова твоя воля.
Данло потрогал глаза и нос ягненка, погладил жесткую мокрую шерстку у него на голове. Ягненок на удивление охотно позволял себя трогать, блеял и жался к Данло. Взять его на руки оказалось совсем не трудно. Барашек весил немногим больше младенца. Прижимая его к себе одной рукой, а в другой держа палку, Данло двинулся по скале к берегу.
Уже почти стемнело, и небо застилали темные тучи. Планета мощно притягивала к себе ноги Данло, его память, а может быть, и само небо. На горизонте над черным морем сверкнула и ослепительной змеей ушла в воду молния. Весь берег – камни, птицы и трава на дюнах – казался наэлектризованным в ожидании шторма. К возбуждающему настою моря примешивался запах жженого воздуха. В такую пору лучше не стоять под деревьями и не задерживаться на залитой водой скале. Дождя пока не было, но вода и ветер присутствовали в избытке, сильно затрудняя шаг.
Очередная волна догнала Данло, и его не смыло со скалы только благодаря палке и хорошему чувству равновесия. Теперь, когда у него появилась ноша, дорога к берегу по двенадцати камням потребовала всех его сил. Ягненок дрожал у него под мышкой и дважды дергался в слепой, инстинктивной попытке вырваться на волю. Данло прижимал его к себе так крепко, что слышал биение его сердца рядом со своим.
Густеющая тьма мешала различать трещины и уступы, а слышно и вовсе ничего не было за воем ветра и ритмичным грохотом волн. Стихия заглушала и крики чаек, и неумолкающее блеяние ягненка, и далекое пение китов. С каждым шагом Данло ягненок блеял все громче, точно ему не терпелось ощутить песок под копытцами и убежать в дюны, подальше от страшного моря.
Прыгнув наконец с последнего камня на твердый песок у воды, Данло решил, что ягненка одного лучше не пускать, и сделал ему поводок из золотого шнура, завязав на конце петлю. В четверти мили от них блестел, как черная алмазная игла, его корабль, а чуть выше на берегу, где дюны переходили в лес, стоял дом. В сумерках Данло едва различал его чистые, четкие линии. В голове у него складывался план устроить ягненка на кухне, хотя бы на эту ночь, дав ему мягкого сыра и сливок, а утром пойти в лес и поискать отару, от которой барашек отбился. Он вернет ягненка матери и спасет его от судьбы, уготованной ему Твердью. Его воля и его гордость состояли в том, чтобы завершить спасение детеныша, который, натягивая свой золотой поводок, весело скакал рядом с ним.
Они уже поднялись на дюны, и дом был так близко, что Данло мог бы добросить до него камнем, и тут они встретили тигра. Вернее, это тигр их встретил. Только что они были одни среди колышущейся травы и волнистого от ветра песка, и вдруг на пригорке между ними и домом появился тигр. Данло первым увидел его. Глаза у него были лучше, чем у ягненка, хотя чутье и не столь острое. Но поскольку ветер дул с моря, ни он, ни ягненок учуять тифа все равно не могли. Итак, у Данло был момент, чтобы разглядеть зверя до того, как ягненок тоже увидел его и панически заблеял.
Тигр припал брюхом к песку, помахивая выпрямленным длинным хвостом. Она – Данло определил ее пол по запаху – смотрела на него своими светящимися глазами и выжидала. А Данло смотрел на нее. Он знал, что смотреть в глаза большим кошкам (как и любым хищникам) не следует, но на одно мгновение мог себе это позволить. В этой тигрице было что-то особенное, привлекавшее его внимание. Эта красавица весила, должно быть, вдвое или втрое больше его. В ее напряженном ожидании чувствовалось даже нечто вроде страха перед ним, однако она продолжала смотреть на него, не прерывая электрическую связь между их глазами. Данло полагал, что во всех тиграх присутствует нечто стихийное и электрическое – их мощные трепещущие тела казались ему живым воплощением молнии; эта же тигрица, со своей соразмерностью и огневым взглядом, словно вобрала в себя всю энергию вселенной. Ее лик сочетал в себе тьму и свет: из ярко-оранжевой точки между ее горящих глаз расходились черные и жгуче-белые круги.
Бесконечно долгое мгновение Данло упивался огнистым хмелем ее глаз, и с ним стало твориться что-то странное. Он начал видеть себя глазами тигрицы. Глядя в два желтых, светящихся в сумраке зеркала, он видел себя как странное и внушающее страх существо. Странное потому, что он стоял на двух ногах и держал в передней лапе черную палку, а страшное потому что он был намного выше тигрицы, и еще из-за глубокого пристального взгляда его темно-синих глаз. У него, как и у всякого человека, были глаза хищника, и тигрица сразу заметила это в полумраке раннего вечера. Кроме этого, она видела еще кое-что. Вряд ли она встречалась с человеком раньше, – но ее собственная наследственная память, должно быть, нашептывала ей о стародавней вражде между человеком и тигром. Она помнила, должно быть, что, хотя человек убивает ягнят и других животных себе в пищу, было время, когда тигры и другие большие кошки охотились в Африке на него самого.
Данло тоже помнил это. Память, подстегиваемая глотками холодного воздуха, адреналиновым шоком и учащенным сердцебиением, показывала ему череду темных и кровавых картин, напоминая извечный парадокс его вида: человек – это хищник, который когда-то был в основном добычей. Он помнил, что должен бояться этой тигрицы. На первобытной родине человека, в знойных вельдах Африки два миллиона лет назад, эти самые свирепые хищники планеты таились повсюду: в высокой траве, в пещерах и за акациями; они всегда следили и всегда ждали. Тигр, лев или леопард всегда был для человечества Зверем, воплощением адских сил и темного прошлого. Убийца детей, пожиратель стариков – но и нечто еще, нечто иное.
Именно эти большие кошки были одной из причин, побудивших человека эволюционировать. Их охота, длившаяся миллионы лет, вынуждала человека становиться двуногим и вооружаться палками и камнями. Из страха перед темнотой и острыми белыми зубами человек научился пользоваться огнем и стал зажигать костры, чтобы отпугивать плотоядных. Под давлением эволюции, побуждающей его отгородиться от природы с ее опасностями, человек изобретал копья, и люльки для переноски младенцев, и каменные хижины. В конце концов он стал строить города и легкие корабли и отправился к звездам.
Глядя через сумеречные дюны на тигрицу, Данло дивился мужеству своих праотцов и праматерей, который слезли с деревьев и стали сражаться с такими вот зверями, превратив тем самым возможность истребления в эволюцию и смерть – в жизнь. В то краткое мгновение, когда он смотрел тигрице в глаза, а невинный ягненок все прыгал, подкидывая песок копытцами, перед Данло развернулась вся история человеческого вида. И чем глубже он вглядывался в черные, кровавые воды прошлого и в себя самого, тем яснее виделся ему огненный лик глядящего на него тигра.
Тьма, медленно нисходящая на берег, почти не мешала этому видению. Свет над дюнами угасал, и лес растворялся в ночи, но Данло все так же хорошо видел глядящего на него тигра. Он помнил, как любят тигры ночь, время блужданий, громового рева и охоты. Должно быть, именно тигры – из-за их любви гулять под звездами, и были истинными архитекторами человеческого страха перед темнотой. Вся человеческая история, вся философия произросли из этого страха. Тьма для человека это смерть – либо бесконечная, когда ты замкнут в деревянном гробу, либо внезапная, вылетающая из ночи в виде горячего дыхания и рвущих тело когтей. Человек всегда боялся тьмы и потому поклонялся свету. Древние философы человеческого рода, обросшие бородами и страхом, выдумали войну между светом и тьмой, добром и злом, духом и материей, жизнью и смертью. Стремление отделить форму от функции, священное от низкого – вот в чем состоит фундаментальная философская ошибка человечества. Эволюционировав до математики и легких кораблей, человек разнес эту ошибку по просторам вселенной. Даже научившись взрывать звезды, превращая их в ослепительно яркие сверхновые, человек так и не преодолел страх перед темнотой и чудовищами, таящимися в ночи. В то вечное мгновение, когда Данло смотрел на тигра через сотню футов темнеющего пространства, все эти мысли вспыхивали в его мозгу. Ветер нес с моря гром, и Данло остро чувствовал весь ночной мир вокруг себя. Вверху были черные тучи, черное небо, вездесущая чернота вселенной. В этот миг Данло осознал свою всегдашнюю ненависть (и любовь) к темным местам.
Он, как и всякий человек, всегда испытывал искушение открыть дверь в самую темную из комнат и посмотреть, что там внутри. Или открыть входную дверь дома и посмотреть, что там снаружи – в ночи. Здесь, на этом пустынном берегу, было только одно: тигр. Глядя в золотые, горящие во тьме глаза тигра, Данло вспоминал строку из “Второго гимна ночи”: “Ты открываешь тайны, что развертываются вечно”. Он знал, что тигр всегда будет для него такой же тайной, как и он сам.
Теперь ночь открывала ему тайну, развертывая ее во всем великолепии, а над океаном в это время развертывался шторм. Молнии загорались, соединяя небо с землей и краткими вспышками освещая берег. Тигр, ягненок и другие детали мироздания на миг открылись во всей своей красе и тут же снова пропали в ночи.
В этот краткий миг озарения, когда черные и оранжевые полосы тигрицы вспыхнули странным неземным огнем, реальность дошла до такого высокого напряжения, что стала невыносимо реальной. Каждая вспышка молнии вызывала миг ослепления и последующей тьмы. Данло ощущал, что за этой тьмой есть что-то живое и белое, как шерсть ягненка, но не мог это что-то разглядеть. Под внезапные, таинственные разряды молний он дивился тому, как свет исходит из тьмы и тьма пожирает свет. Тигры поистине порождение тьмы, понял он вдруг, но эта прекрасная тигрица, ожидавшая его в сумеречных дюнах, – то самое существо, которое способно поведать ему об истинной природе света.
Когда тигрица наконец прыгнула, это выглядело так, будто она миллион лет ждала, чтобы освободиться наконец от тайны и невыносимого напряжения. Она ринулась вперед, как взрыв красок – оранжево-золотой, черной и белой, и понеслась через дюну быстрыми прыжками, чуть касаясь лапами песка. Данло, целую вечность решавший, как ее встретить, в миг ее нападения не успел ничего предпринять. Да ему, в сущности, и некуда было бежать – трава и песок вокруг не давали никакого укрытия, а до дома, даже если бы тигрица не загораживала дорогу, он все равно бы не добрался быстрее ее. Однако он думал, что попытаться все же нужно – хотя бы для того, чтобы отвлечь тигрицу от ягненка. Он должен спаси ягненка, и если они оба побегут в разные стороны, то тигрица сцапает лишь одного из них. Данло не пришло в голову, что тигрица с самого начала наметила своей добычей ягненка, а не его.
Но когда он решился отпустить веревку и ягненок в ужасе закричал, Данло это понял. Тигрица, несущаяся по берегу, больше на него не смотрела. Теперь ее золотые глаза были прикованы к ягненку. Данло тут же загородил его собой, но тот все испортил, внезапно метнувшись влево и опутав ноги Данло веревкой. Беспомощный Данло, видя перед собой дикие глаза тигрицы и мощные мускулы, струящиеся, как реки, под ее шкурой, вспомнил, как в детстве, в зимнем лесу, его родич, великий Вемило, убил снежного тигра обыкновенным копьем. Он очень ясно помнил тишину леса, и чистый белый снег, и могучий направленный прямо в сердце удар Вемило, и вызванный им водопад крови.
Но у него не было ни ножа, ни копья, ни времени. Еще секунда – и тигрица обрушится на него. Он ничего не мог сделать. Все его инстинкты громко требовали, чтобы он немедленно придумал какой-нибудь план бегства или защиты. Беспомощное состояние, уподоблявшее его завязшему в снегу зайцу, убивало его само по себе.
Потом он подумал, что всегда успеет просто встать и умереть – ведь тигрица наверняка убьет его в своем яростном стремлении к ягненку. Для защиты можно использовать палку, но против столь мощной атаки она более чем бесполезна. Самое большее, что он мог бы сделать – если точно рассчитал бы время, – это вогнать острый, облепленный песком конец палки в чудесный золотой глаз тигрицы. Но Данло знал, что этого не сделает никогда. Памятуя свой обет ахимсы, он понимал, что если бы даже ненавидел тигрицу, то ни за что не причинил бы вреда такому прекрасному созданию. Но он, как ни удивительно, не питал к ней ненависти. Он любил ее. В то самое время, когда она летела к ягненку, он любил ее редкостную грацию, ее живость, ту дикую радость, с которой она повиновалась жестоким ангелам своей натуры. Тигрица в момент умерщвления добычи была сгустком чистой энергии и анимаджи – радости жизни, радости смерти.
Даже ягненок, по всей видимости, чувствовал своего рода радость. Вернее сказать, он, испытывал чистый, абсолютный ужас, и этот момент накануне гибели, делающий его как никогда живым, поистине был левой рукой радости.
Ягненок с криком в слепой попытке бегства рванулся в сторону океана, и Данло, выпутавшись наконец из веревки, бросился ему на помощь, но мелькнувшее в воздухе тело тигрицы отшвырнуло его. Это был пушечный удар твердых мускулов, оранжево-черная буря. На Данло пахнуло ее кошачьим запахом и ее горячим кровавым дыханием. Перед ним пронесся ее великолепный лик, разверстый и блещущий белыми клыками. Ягненок все еще пытался ускакать, волоча за собой золотую веревку, но тигрица вонзила когти ему в бок, повалив его наземь, и тонкий крик внезапно оборвался. Глаза ягненка остекленели, и он застыл, не оказывая больше сопротивления.
Данло прыгнул к тигрице, вцепился в шкуру у нее на загривке и попытался оттащить ее от ягненка. Он тянул ее, зарывшись пальцами в ее густой мех, и чувствовал, как вибрирует густой рык у нее в груди и как вибрирует сила во всем ее теле. При новой вспышке молнии он увидел, как раскрылись ее челюсти, чтобы перекусить ягненку шею.
Данло вспомнил тогда, как пострадал Вемило от снежного тигра. Однажды глубокой зимой приемный отец Данло, Хайдар, привез Вемило, изломанного и окровавленного, в их пещеру, и тот рассказал невероятную историю. Хайдар прижигал горящей веткой раны на его лице, а великий охотник рассказывал, что, когда тигр терзал его, он не чувствовал ни боли, ни страха. Он сказал, что впал в какое-то сонное состояние и почти ничего не ощутил, даже когда тигр разорвал ему плечо, – как будто это происходило не с ним, а с кем-то другим. Теперь, когда Данло при вспышках молний без всякого успеха тянул тигрицу за загривок, он мог лишь надеяться, что ягненок перед смертью впал в такую же дремоту.
Данло всю жизнь хотел узнать, что лежит за порогом этой двери. Быть может, радость избавления от жизни, глубокая, блистающая, вечная радость? Или только тьма, чернота, ничто? Он полагал, что и сам вскоре может последовать за ягненком на ту сторону, и тут тигрица наконец сомкнула свои клыки. Зубы у нее были как ножи, которыми она орудовала с великой точностью. Она перекусила ягненку горло с такой силой, что отдача от удара зубов о кость прошла по всему ее телу и передалась Данло. Кровь брызнула ей на морду, на грудь и окатила Данло, который все еще цеплялся за ее загривок.
Ягненок лежал между ее лап, и его темный глаз был безжизненным, как камень.
Данло следовало бы отпустить ее и бежать что есть духу, но она вдруг бросила свою добычу, взревела и одним рывком перекатилась на спину, чтобы стряхнуть его с себя. Из Данло, вдавленного в песок, вышибло дух. Не будь песок таким мягким, тигрица сломала бы ему спину. Ее выгнутый хребет давил ему на грудь и живот. Он чувствовал во рту вкус крови и меха, а ее рычание, казалось, вибрировало в его собственном горле. Она все ревела, и лязгала зубами, и махала лапами в воздухе, а потом стала кататься по берегу. Избавившись наконец от Данло, она встала на ноги и припала к песку футах в трех от него. Ее дыхание горячими тяжелыми толчками било ему в лицо.
Он, тоже припав на одно колено, держался за ребра и ловил ртом воздух. Это противостояние длилось один только миг, но за это время между ними что-то произошло. Она смотрела на него странным глубоким взглядом, но таинственный огонь в глазах Данло наконец устрашил ее. Она отвернулась, встала – и возвратилась к лежащему на песке ягненку. Зубами она подняла его за сломанную шейку – нежно, как собственного детеныша. Ягненок болтался у нее в зубах, покачиваясь на ветру.
Не оглядываясь на Данло, она затрусила через дюны к темному лесу и скрылась.
Данло встал не сразу. Обратив лицо к западу, он смотрел на черное небо и слушал ветер. Пальцем, мокрым от крови ягненка, он потрогал язык. Давно уже он не ощущал вкуса живой крови. Она была теплая и сладкая, полная жизни. Данло проглотил этот темный густой эликсир и поблагодарил ягненка за то, что тот ценой своей жизни подарил ему, Данло, его благословенную жизнь.
Пока он молился за душу ягненка, пошел дождь. Небо наконец разверзлось, и на берег хлынули потоки ливня. Данло запрокинул лицо к небу, смывая кровь с губ, бороды и волос, со лба, с глаз. Зачерпнув пригоршню мокрого песка, он оттер от крови руки. Молния сверкала вокруг, шторм усиливался, а он смотрел, как кровь ягненка стекает с него, уходя в землю.
Дождь вгонит эту кровь в песок, а потом она вольется в море.
А дух ягненка уже слился с ветром, дующим с запада, с диким ветром, плачущим в небе и вечно облетающим землю.
Ночью Данло увидел сон. Он лежал, весь в поту, на мягкой шкуре у огня, и ему снилось, как высокий серый человек кромсает его тело, придавая ему какую-то жуткую новую форму.
Ему снились нож, и боль, и кровь. Человек с мастерством скульптора резал нервы Данло, свивал его жилы и ковал кости, покрывающие мозг. Когда же скульптор завершил свое мучительное ваяние и Данло посмотрелся в свое серебряное зеркальце, он не сразу узнал себя, ибо не носил больше человеческого тела. Весь этот страшный, нескончаемый сон Данло смотрелся в зеркало и видел в нем огневой образ прекрасного, благословенного тифа.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?