Читать книгу "Совершенно не обязательные смерти"

Осина
(подстилка, топливо)

Соль. Я просыпаюсь в темной комнате, ощущая жгучую потребность в соли. Столбики моей кровати вонзаются в ночь, подобно стволам деревьев. Веток я не вижу. Пустое гнездо за моим окном ждет. Я должна на него посмотреть. Должна к нему прикоснуться. Опускаю босые ноги на пол и вздрагиваю от того, какой он теплый. Пол с подогревом, напоминаю я себе и различаю тихое рычание в глубине. Можно вообразить, что я ступаю по огромному спящему зверю.

Распахиваю окно и тянусь к крохотному гнезду. Внутри него крохотное яйцо. Круглое, как капля воды, и холодное, как камень. Тяжелое на ощупь. На дворе зима. Горный ветер впивается в кожу. Побаюкав яйцо в ладонях, я забираю его в комнату и закрываю окно. А ночь пусть подождет снаружи.

Кремовая скорлупа покрыта рыжими крапинками, будто смазанными каплями крови. Я закрываю глаза. Ветер бьется в стекло. Как одиноко умирать здесь, когда вокруг никого. Вот ты человек, а вот всего лишь тело. Улика. Тебя исследуют и изучают. Яйцо теряется в моей руке. Я дотрагиваюсь до него пальцем, и оно рассыпается в пыль, совсем как крылья бабочки из моего детства. Тогда я еще не знала, что некоторые вещи трогать не стоит. Мельчайшие частицы опускаются на пол, подобно пеплу. Уже не угадаешь, чем они были мгновение назад. Жизнь обратилась в смерть.

Жажда соли снова напоминает о себе.

Обычно мне удается сдерживать ее до наступления утра, но порой она оказывается сильнее меня. Это как с переполненным мочевым пузырем – не всегда можно потерпеть. К тому же мне грозит реальная опасность. Вернее, она станет реальной, если я не получу то, что мне нужно. Иногда случается что-нибудь плохое. Я режу палец острым ножом, когда чищу овощи для салата. Или оступаюсь и падаю с лестницы. Порой это происходит с Кэтлин. Или мамой. Я убеждаю себя, что это лишь совпадение, пока тягостная тревога не начинает снова расти внутри, напоминая о том, что я в глубине души и так знаю.

Господи, я же собираюсь стать доктором. Это лишено всякого смысла. И часть мозга, отвечающая за логику, полностью с этим согласна. Но есть и другая часть. Древний рептилий мозг, сидящий в самой глубине. Я мотаю головой. Соль поможет мне почувствовать себя лучше. Поможет успокоиться и уснуть.

Накинув махровый халат, я бегу вниз по лестнице – одной, второй, третьей, – а потом через кухню. Когда мы уезжали из Корка, дом, лишенный вещей, которые делали его нашим, показался мне слишком большим. Этот замок доверху заполнен вещами – и нашими, и чужими, – но все равно в нем слишком много свободного пространства. Чувства – это не факты, твержу я себе. Здесь я в безопасности. Это было просто яйцо. Пустое яйцо, лежавшее в пустом гнезде за моим окном. Призрак птицы, которой не суждено было взлететь. Глаза-бусинки, лоскут темного крыла. Я зажмуриваюсь, потом открываю глаза и продолжаю идти.

Я бы предпочла, чтобы в замке было поменьше предметов с глазами. Портреты, охотничьи трофеи, статуи людей, застывших будто в агонии, но при этом улыбающихся. Я думаю о Норе Джинн – она любила танцевать. У нее было лицо человека, с которым легко подружиться. Каштановые волосы, голубые глаза и веснушки. Что-то сожрало эту девочку и выплюнуло останки.

На бегу я задеваю пальцами чей-то каменный локоть, холодный и гладкий. Мрамор – в каком-то смысле потомок известняка. Мы крадем его у земли и облекаем в человеческую форму.

Серебряный ломтик месяца глядит в окно. Я продолжаю двигаться вперед, петляя по коридорам. Стараюсь ступать как можно тише – мама взбесится, если узнает, что я устроила. Она ненавидит ненормальную часть меня. Но я не могу с собой совладать. Просто не могу. Я уже почти на месте. Мысль об этом успокаивает.

Кухня Брайана примыкает к садику, где растут целебные травы. Наверное, через него Матушке удается незаметно проникать внутрь. Как и многое в замке, кухня представляет собой странный гибрид того, что нравилось отцу Брайана. Если бы кухня викторианской усадьбы забеременела от кухни средневекового монастыря и родила бы ребенка, он был бы в точности похож на нашу кухню. Пузатая печка, широкий очаг, большой дубовый стол. Котел и каменные плиты. На подоконниках горшки с зеленью, на стенах – начищенные медные кастрюли. Я осторожно поворачиваю ручку двери, ведущей в кладовую. Она отворяется, тихонько скрипнув.

С потолка свисают вяленые окорока и связки чеснока. Стены выложены белой кафельной плиткой. На деревянных полках выстроились в ряд глиняные горшочки. Какая прорва еды. Неужели ее всегда тут столько было? Кого Брайан кормил до нашего приезда?

Одного варенья шесть видов.

– Слишком много варенья, – бормочу я, обшаривая кладовку в поисках соли.

Вот она, стоит рядом с перцем. Брайан такой же приверженец идеального порядка, как мама. Неудивительно, что они нашли друг друга.

Соль хранится в небольших красно-бело-синих коробках с металлическим носиком сбоку, чтобы удобнее было насыпать. Я беру одну и держу на весу. Впитываю ее тяжесть. Гладкость картонных боков и остроту углов. Тревога не унимается. Я беру с полки еще одну коробку. И еще. Я хочу забрать всю соль. Всю, что есть в кладовке. Может, тогда ее хватит, чтобы унять мой глупый порыв.

Хотя нет, мне нужно больше. Больше.

Теперь, когда я держу в руках три коробки с солью – по одной для меня, мамы и Кэтлин, – внутри как будто что-то сглаживается. И на полке много осталось – почти незаметно, что я здесь похозяйничала. Я кладу соль на стол, включаю чайник. Обрываю несколько листиков с растущих на подоконнике кустов мяты и шалфея и разминаю их ложкой в чашке. Тело гудит, наэлектризованное беспокойной энергией. Я слишком взвинчена, чтобы подстегивать себя кофеином. Когда на меня нападает жажда собирательства, я не нахожу себе места. И это нервное возбуждение не унять бегом или приседаниями. Все мое существо будто готовится к драке. Вот на что это похоже.

Мыслить трезво. Научный подход. Ничего со мной не случится.

Из-за яркого света окно, выходящее в сад, кажется залитым чернотой. Снаружи что-то движется. Я выключаю свет и целую вечность вглядываюсь в ночь. Это с равным успехом мог быть и человек, и лиса. Или призрак, рожденный моим воображением. В небе мерцают яркие звезды. Тускло сияет узкая полоска месяца. Я как струна, натянутая до предела. Чайник щелкает – вскипел. Включаю свет, и сад снова погружается во тьму.

Опускаю жалюзи, заливаю листья кипятком и дую, чтобы отвар поскорее остыл, хотя знаю, что это не поможет. Мысленно напеваю: «Соль, соль, соль, соль, соль».

И снова дую.

Что важнее – поспать перед школой или не сойти с ума?

Хотя, боюсь, выбора у меня не осталось. Добавляю в чай щедрую ложку меда, еще раз разминаю листья и начинаю размешивать.

По часовой стрелке?

Нет, против часовой.

Три оборота против часовой стрелки. Или семь.

Я возвращаюсь наверх, заботливо прижимая к груди соль. Тихо проскользнув в комнату Кэтлин, кладу заветную коробочку под кровать. Затем спешу к маме, в противоположное крыло замка. В коридорах темно, завитки лепнины убегают под потолок. Я слышу гудение пауков, плетущих паутину.

Мои чувства обострились до предела, все вокруг стало ясным и четким.

Не знаю, радоваться этому или бояться.

Мама крепко спит рядом с Брайаном. Я здесь незваный гость.

Она не одна. Одеяло сползло, обнажив грудь Брайана, и в лунном свете я вижу какие-то надписи на его коже. Шмыгнув носом во сне, он прижимается к маме. Я опускаюсь на корточки и кладу соль под кровать.

Когда я выпрямляюсь, все выглядит именно так, как должно. Игра света. Иду к себе, ощущая, как усталость вытесняет напряжение. Я могла бы проспать неделю, но у меня осталось всего три часа. Лучше, чем ничего. Забираюсь в кровать и натягиваю одеяло.

До меня доносятся звуки ночного Баллифрана: шелест опавших листьев, лязг водопроводных труб, вопли совокупляющихся кошек (или лисиц). Кэтлин они забавляют, но я их терпеть не могу. Не могу избавиться от мысли: а вдруг это ребенок кричит? Потерявшийся ребенок, которому страшно и больно.

В детстве у нас была книга сказок, оставшаяся от папы. Она принадлежала ему, когда он был маленьким. Некоторые сказки были веселыми, а некоторые – довольно жуткими. Помню, там говорилось о ведьме, которая жила в избушке на курьих ножках. В полудреме мне кажется, что у этой ведьмы лицо Маму.

Она заманивала к себе маленьких девочек. Иногда помогала им, а иногда съедала. Она сама решала, как поступить. Сила была на ее стороне.

И пока не войдешь в ведьмину избушку, не узнаешь, что тебя ждет.

Баба-яга, Аойфе из легенды о детях Лира, мистер Лис, даже Дева Мария. Сильные мира сего, которых нужно умаслить. У каждого из них свои тайны. Как и у Баллифрана. Здесь каждый человек – как закрытая дверь.

Нам следует быть очень осторожными.

Ольха
(для постановки диагноза)

Проснувшись утром, я обнаруживаю, что Кэтлин уже встала. Я спала так крепко, что не услышала будильник, и теперь страшно опаздываю. Натянув жуткий полиэстеровый свитер, бегу вниз. Мама с Кэтлин сидят на кухне и пьют кофе, как женщины из рекламы эспрессо. Идеальные прически, на лицах макияж. Солнечные лучи гладят их по волосам. А я вдруг понимаю, что у меня на штанине дырка, через которую видно небритую ногу.

– Ты чего так поздно? – спрашивает мама неестественно бодрым голосом.

Кэтлин сидит с непроницаемым лицом. Судя по всему, они говорили обо мне. Я открываю рот – нужно же что-нибудь сказать.

– Я почти не спала, – отвечаю я и этим ограничиваюсь.

Мама намазывает мне тост маслом, я запихиваю его в рот и хватаю сумку.

– Может, все-таки заразилась от Кэтлин. – В последней фразе чуть больше яда, чем я собиралась в нее вложить.

– А мне уже гораздо лучше.

Кэтлин явно собралась идти в школу. Форма сидит на ней как влитая. К моей же прилип какой-то лист. Понятия не имею, откуда он взялся. Мама снимает его и выбрасывает в ведро.

– Посмотри на себя, – начинает она, но я не в настроении выслушивать замечания. Выражение маминого лица смягчается. – Может, ты правда заболела? Хочешь, налью тебе особого чая Маму?

Я фыркаю и заталкиваю в сумку школьный завтрак.

По пути к автобусной остановке спрашиваю Кэтлин, о чем они с мамой говорили.

– Ни о чем, – невозмутимо отвечает Кэтлин.

Я вижу, что она врет, и спрашиваю снова.

– Думаю, ты сама знаешь, – наконец сдается она. – Мама нашла коробку и разозлилась. Но нам нужно в школу, поэтому тебе нельзя расстраиваться.

– Я не могу расстраиваться или не расстраиваться по собственному желанию. Это так не работает.

– Понимаю, – говорит Кэтлин. – Но мама опять завела шарманку о том, что ты странно себя ведешь, устраиваешь беспорядок и что тебе нужно пойти к психологу. Мы это уже сто раз слышали.

– Да, – вздыхаю я, и наши с Кэтлин взгляды пересекаются.

Ее глаза точь-в-точь как мои – та же форма, тот же цвет, – но за ними прячется совсем другая душа. Я вижу, как сестра беспокоится обо мне. Дело не в соли – за это она меня не осуждает, – а в наших с мамой разногласиях.

Я чувствую, что после школы меня ждет непростой разговор, и заранее переживаю. В горло как будто затолкали стопку медяков. В животе ворочается тяжелый ком, во рту появляется железный привкус грядущих неприятностей. Я сглатываю. Нужно сменить тему. Вспомнить что-нибудь хорошее прежде, чем я начну плакать. И я рассказываю Кэтлин об Уне. О том, какая она красивая, умная и как она плавает в пруду за домом.

– Кажется, она та еще зануда, – беспечно замечает Кэтлин.

– Вот и нет. Когда она рядом, у меня получается общаться с людьми. И они меня слушают!

Грустно, конечно, что для меня это – повод торжествовать, но глупо отрицать очевидное.

– Прогресс! – Глаза Кэтлин сияют. – Я тобой горжусь. А что-нибудь странное в школе случилось?

– Выяснилось, что Лон заправляет молодежным клубом. С батутами и выпивкой. – Поджимаю губы, ясно давая понять, что я невысокого мнения об упомянутом заведении.

Кэтлин проверяет телефон. После нашего отъезда из Корка все ее друзья перессорились. Кэтлин была отличным «клеем», который не давал остальным сближаться и/или становиться врагами. А теперь все поделились на группы, и каждая пытается перетянуть Кэтлин на свою сторону. Для нее это лучше, чем Рождество. Я наблюдаю за тем, как сестра просматривает сообщения, печатает, отправляет. Потом делает селфи с крайне недовольным выражением лица. И наконец вспоминает о моем существовании.

– Выпивкой? – переспрашивает она. Кэтлин так предсказуема.

– Да. Посмотри на себя. Не терпится надраться?

– Еще как не терпится, – отвечает Кэтлин и начинает пританцовывать в подтверждение своих слов.

Отлично, теперь у нас есть танец в честь выпивки. И он не лишен изящества.

– Мы должны присоединиться к этому… Как ты его назвала? – Она вопросительно смотрит на меня.

– Молодежный клуб.

– Фу, – кривится Кэтлин. – Нужно придумать название получше. Что-нибудь с перчинкой.

«Пожалуйста, только не это», – мысленно прошу я. Но вслух говорю:

– Конечно! Мама придет в восторг, когда узнает, что мы присоединились к «Ассоциации роковых адских оргий».

– Не подходит. Слишком длинное.

– Можем выкинуть «роковые», останутся просто адские оргии! – огрызаюсь я.

– Уже лучше, – ухмыляется Кэтлин. – Но нам определенно стоит присоединиться к этому клубу. Только если у них не принято носить клубные толстовки. Терпеть их не могу.

«Чарли это не понравится», – думаю я. Удивительно, как сильно все изменилось за пару дней.

– А что плохого в толстовках? У тебя их четыре штуки.

– Мне нравятся те, что на молнии. – Кэтлин для наглядности показывает, как застегивается, словно я не знаю, что такое молния. – Но нам не дадут выбрать цвет. К тому же я не люблю быть как все.

– Вот уж правда. А мне нравятся толстовки. В них тепло и безопасно и можно вообразить себя черепахой во флисовом панцире. Баллифрану не помешает капелька уюта.

– Ненавижу мерзкий холод. Ты только погляди на деревья, они все обледенели. Что это вообще? Эй, что ты за дерево? – Кэтлин пинает ближайший ствол.

Как грубо.

Потом она смотрит на меня, и я понимаю, что мы обязательно присоединимся к молодежному клубу. И я, возможно, его возненавижу.

– Деревья ни в чем не виноваты, Кэтлин, – вздыхаю я. – Не обращай на нее внимания, славный дуб. – Я ласково глажу шероховатый ствол.

До остановки осталось идти совсем немного.

– Знаю, – отвечает Кэтлин. – Но нам нужен этот клуб, Мэдди. Мы не можем томиться в замке, как призраки непорочных невест. – Она взъерошивает волосы. – У меня и сорочки подходящей нет. Такую по телефону не закажешь.

– Ты права. – Я засовываю руки поглубже в карманы. – Просто я как представлю, что придется со всеми общаться… Со всеми этими людьми. – Я машу рукой в сторону Лейлы, которая стоит к нам спиной. – Ты только посмотри. ПОСМОТРИ НА ЭТО.

– В чем дело? – оборачивается Лейла.

Кэтлин отвлекает ее рассказом о разворачивающейся в Корке драме. Лейла вежливо слушает, как люди, которых она знать не знает, старательно портят друг другу жизнь, при этом делая вид, что все в порядке. Чтобы никого не обидеть.

Сегодня место рядом со мной занято Кэтлин, так что Уна садится впереди и болтает с нами, перевесившись через спинку, пока водитель не рычит, чтобы она пристегнулась. Уна закатывает глаза, но подчиняется.

Кэтлин одними губами произносит: «Зануда», а я едва слышно шепчу ей: «Заткнись». Неужели она не заметила, какая Уна потрясающая? Она что, не видела ее лицо и волосы, не слышала, какой у нее дивный голос? Волосы у Уны мокрые; она зарывается в них пальцами, а потом вытирает ладонь о школьную юбку. Не так уж важно, что Кэтлин думает о ней. Я не в восторге от всех, кто нравится Кэтлин.

И в особенности от долговязого типа, который, словно паук, притаился на остановке, выжидая, когда подъедет автобус. Лицо Кэтлин озаряется улыбкой. Расталкивая остальных, она бежит к выходу, словно этот Лон сделан из шоколадного торта и билетов на концерт. От того, как они смотрят друг на друга, мне становится не по себе. Будто они жутко голодны. Как и моя утренняя тревожность, такого рода взгляды не предназначены для посторонних глаз. Кэтлин даже не замечает, как я прохожу мимо вместе с толпой школьников. А я со вздохом слежу, чтобы никто не занял ее место в классе. Все хорошо. Все просто отлично.

Уроки проходят как обычно, а во время ланча Кэтлин спешит к Лону, который ждет ее у ворот школы, словно заправский педофил. Я могу только догадываться, о чем они говорят, но Кэтлин возвращается раскрасневшаяся и с улыбкой. После занятий Лон снова караулит Кэтлин и долго-долго обнимает, пока она наконец не садится в автобус. Когда мы отъезжаем, они провожают друг друга взглядами – это выглядит странно сексуально и вместе с тем отталкивающе. Пожертвовав возможностью сидеть рядом с прекрасной Уной, я обрекаю себя на поездку бок о бок с Кэтлин, которая всю дорогу строчит эсэмэски Лону, а меня едва замечает. Я достаю книгу и пытаюсь сосредоточиться на словах, хотя обида на сестру очень мешает. Уна ловит мой взгляд между спинками сидений и словно спрашивает:

«Все в порядке?»

Я киваю и выразительно закатываю глаза: «Она всегда такая».

Это правда. Кэтлин забывала о моем существовании на вечеринках, на прогулках в парке, а один раз – в лодке двоюродного брата ее друга Джона. В такие моменты она слишком занята собой. Вот почему я завела привычку носить в сумке книгу – и еще одну на всякий случай. Но… Просто… У меня тоже были друзья и своя жизнь, но я всегда знала, что нет никого важнее Кэтлин. А сейчас я вижу, как Лон с каждым днем все больше занимает ее мысли. Я не могу выразить словами, что именно меня беспокоит, но я чувствую себя лишней. И это глупо, потому что между ними еще ничего не произошло. Но раньше у Кэтлин ни разу не было парня, с которым она так много общалась. Парня, с которым ей интересно разговаривать, а не которого интересно обсуждать с подругами. Поэтому мне страшно. Ведь без нее я останусь в Баллифране совсем одна.

Но я не могу признаться Кэтлин. Она решит, что я жалуюсь, а мне нужно, чтобы она была на моей стороне, ведь впереди у меня разговор с мамой о том, какая я неправильная. Я в самом деле с изъяном, но природе свойственно несовершенство. Автобус останавливается, и мы с Кэтлин и Лейлой выходим.

– Не хочешь зайти к нам в гости? Чая попьем, – неожиданно предлагаю я.

В карих глазах Лейлы мелькает удивление.

– Нет. Прости, но у меня дела.

– Тогда как-нибудь в другой раз?

– Хорошо. – Лейла улыбается и поворачивает к дому.

Как она умудряется так быстро ходить на своих длинных ногах? Это противоестественно. Фиахра и Кэтал по-прежнему ездят в школу и обратно на велосипедах, хотя теперь, когда горные дороги покрыты пленкой льда, это выглядит опасной затеей.

Я бы, во всяком случае, не стала бы рисковать.

Кэтлин до сих пор пялится в телефон. Кажется, она даже не слышала, о чем мы говорили.

– Кэтлин? – окликаю сестру.

– Мм?.. Секунду, – отвечает она и продолжает печатать, пока мы идем по дороге к замку.

Хотя мы шагаем друг за другом, мы не вместе. Взгляд цепляется за сухой лист платана. Он болтается на ветке, скорчившись, словно от боли. Будто его там повесили в наказание. Я протягиваю руку и срываю беднягу.

Он слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Бузина
(от ревматизма, гриппа, травм)

Вернувшись из школы, мы садимся обедать с мамой. Она приготовила отбивные. У моей в центре маленький костяной кружок, полный костного мозга. Я подношу его ко рту и высасываю содержимое. На вкус как кровь, смешанная с жиром. Мама отрывает зубами кусочки от ломтика баранины, насаженного на вилку. Мясо нежное, мягкое, коричневое по краям и почти розовое в серединке. Я думаю о жизни, которую мы отняли. А может, и не одну. О пасущихся в горах овцах, о блохах и грязи, о печальных мордах. Такое чувство, что это их мне нужно проглотить.

Мама сегодня рылась на чердаке – разбирала вещи. Она хочет сменить обстановку в замке, добавить капельку экстравагантности и ложку с горкой уюта. Наверное, мама просто ищет чем себя занять. Все-таки бойницы и зубцы мало вяжутся с уютом.

– Мне хочется чем-то заняться, – говорит мама, повторяя мои мысли. – Я не скучаю по работе, но скучаю по делам. Мне нужен какой-нибудь проект.

– Смена обстановки – отличная идея, – поддерживает ее Кэтлин. – Может, Брайан разрешит тебе воспользоваться быстрым Интернетом в своем кабинете, чтобы погуглить красивые замки.

– Даже не знаю, – с сомнением произносит мама. – Он не любит, когда туда кто-нибудь заходит. Я на днях принесла ему чай, так он аж подскочил. – Она улыбается и закатывает глаза.

Кэтлин встает из-за стола.

– Мне нужно сменить тампон, или этот замок утонет в крови, – объявляет она. – Приятно иногда посидеть без Брайана. Я могу говорить о своих месячных. Не думайте, что я занимаюсь самоцензурой, просто нужно постепенно приучать его к таким вещам.

– Давай ограничимся одной неловкой темой зараз, – прошу я.

Странно, что у меня нет месячных. Обычно наши с Кэтлин циклы пугающе совпадают. Месячные начинаются в один день. Внутри растет тревога. Я завариваю себе крепкий чай. С нами что-то не так. Это место нас отвергает.

Мама прерывает мое внутреннее беспокойство своим, внешним. Обрушивает на меня смесь раздражения и заботы. Не будь странной, почему ты такая странная – все сразу.

– Мэдлин?

Я сглатываю, прекрасно понимая, о чем речь.

– Я все убрала. И больше не хочу возвращаться к этому разговору.

Вечно мама раздувает из мухи слона. Я не принимаю наркотики, не занимаюсь сексом. Почти не пью. Прилежно учусь, почти не ругаюсь с ней и с Кэтлин. Фактически, соль – единственный повод для переживаний. Маме радоваться надо, а не отчитывать меня.

Кэтлин вприпрыжку возвращается на кухню:

– Заткнута надежно, как фаянсовая раковина!

– Кэтлин, – вздыхает мама.

– Не заставляй меня стыдиться своего тела. Я лунокровное чудо и не намерена молчать в угоду таким, как ты.

– Точно, мам. Тебе следует с бо́льшим уважением относиться к ее критическим дням.

Покончив с обедом, мы идем наверх, чтобы покопаться в сундуках с вещами. В Баллифране один-единственный магазин одежды, и то, что там продают, люди маминого возраста обычно надевают на свадьбу. Кружевные пелерины, платья с жестким силуэтом и кучей деталей, утягивающее белье.

Я вкратце пересказываю Кэтлин наш с мамой разговор.

– Не понимаю, чего она всполошилась. Неужели боится, что ее чудесный новый муж сочтет меня сумасшедшей?

Кэтлин накидывает на плечи голубую шелковую шаль:

– Из-под моей кровати мама соль тоже убрала. Хотя ее не касается, что моя сестра делает в моей спальне посреди ночи, когда я крепко сплю.

– Теперь я чувствую себя совсем чокнутой, спасибо, – тоскливо отвечаю я.

– Забей на них, Мэд, – советует Кэтлин. – Нам тут торчать еще два года. Как раз хватит времени, чтобы заделать Лону ребенка и свалить в колледж, оставив его рыдать над пинтой пива.

Я откидываю крышку сундука, в котором обнаруживается куча старых мечей. Кэтлин достает парочку и протирает от пыли. Ворчит, что они совсем тупые.

– И что бы ты делала, окажись они острыми? – подкалываю я сестру.

– Сеяла бы хаос… Ух ты! Черепа!

Кэтлин в самом деле нашла сундук, полный черепов. В основном овечьих, но я вижу также парочку птичьих, собачьих, олений… и человеческий. Я осторожно до него дотрагиваюсь. Это женский череп. Сразу вспоминаю Нору Джинн. И Хелен Гроарк. Все мы в конце концов превратимся в старые забытые кости. Это лишь вопрос времени.

– Поверить не могу, что здесь хранится человеческий череп, – говорю я Кэтлин.

– Я тоже! – восклицает она. – Это потрясающе! Как думаешь, будет перебор, если мы его покрасим?

– Думаю, да. Когда-то он принадлежал человеку. Точнее, девочке, судя по форме и размеру.

Бриджит Ора, Нора Джинн, Хелен Гроарк. Чей это череп? Чью голову так и не нашли? Кэтлин трогает меня за локоть.

– Нужно рассказать об этом Брайану, – говорю я сестре. – Держать дома человеческие кости ненормально.

– Ты права, – кивает она. – Обожаю это место. Настоящий замок с привидениями.

– Ты их уже видела? – спрашиваю я.

– Порой, когда я молюсь перед сном… Ой, не надо закатывать глаза, девочка с солью!

– Уела. Продолжай.

– Так вот, порой я слышу какой-то шум. Брайан говорит, это трубы в стенах, но на трубы совсем не похоже. Скорее похоже на… чье-то прерывистое дыхание, а иногда на звук шагов.

– А я почему ничего не слышу?

– Думаю, слышишь. Тебе ведь понадобилась соль. И потом, ты меня знаешь.

Знаю. У Кэтлин всегда было живое воображение – в детстве она постоянно рассказывала о людях, которых никто, кроме нее, не видел. Они населяли ее кошмары и просачивались в явь. Молитвы помогали. Быть может, в этом кроются и корни моего странного собирательства. Так я пытаюсь защитить сестру.

Интересно…

– А ты вернула на место соль, которую забрала мама? – взволнованно спрашиваю я.

– Нет. Но, если ты снова положишь ее под кровать, я и слова не скажу. Мэдлин, звуки меня не пугают. Нам… не их следует бояться.

– А чего же?

Лицо Кэтлин делается крайне серьезным:

– Того, что Брайан заберет у нас все эти прекрасные черепа, если ты расскажешь ему про человеческий. Ох уж эти проблемы дворца убийств.

– Боже, Кэтлин, ты что, хотела украсить ими свою комнату?

– Нет, это Брайан у нас любитель подобных украшений. Вспомни сушеную голову у него в кабинете. О! Может, это череп из той головы? Вдруг они шли в комплекте?

– Иногда я не знаю, что с тобой делать. Ты страшнее всяких призраков.

– Черепа! – снова восклицает Кэтлин. Голос ее полон искреннего восторга. Как мало нужно, чтобы сделать ее счастливой. – Они будут прекрасно смотреться на моем алтаре. Интересно, а статуэтки Девы Марии у него есть?

Собственные статуэтки Кэтлин пошли на повышение – теперь у нее в комнате образовался настоящий алтарь, который разрастался с каждым днем. Она хранила на нем картины, иконы и католические открытки, чудотворные медальоны и «руки Фатимы». А теперь Кэтлин явно собралась дополнить это великолепие черепами. И главное, мама нисколько не возражает против алтаря. В ее глазах это деталь обстановки, а не симптом болезни. Потому что выглядит круто. Как и все, к чему Кэтлин приложила руку.

Интересно, что Маму сказала бы о талисманах Кэтлин? Хотела бы я посмотреть на выражение ее лица при виде алтаря. В последнее время Кэтлин серьезно увлеклась иконографией. Ей всегда нравились картинки. Красивые женщины в бело-синих одеяниях со звездами вокруг головы и змеями у ног. У нее целая коробка из-под обуви набита религиозными открытками. Только одна из них была адресована нашему папе. Остальные – маминым друзьям, а то и вовсе каким-то незнакомцам. Я видела, как однажды Кэтлин стащила открытку из дома подруги.

– Она все равно ей не нужна, – с озорной улыбкой сказала она. – Эта тетя Мэйб ей даже не нравилась.

Моральные принципы Кэтлин напоминают оптические иллюзии: иногда приходится повертеть головой, чтобы их заметить. Я помогаю ей перетащить черепа, потому я хорошая сестра.

– Если подумать, мы сейчас практически избавляемся от тела. Теперь мы повязаны, – говорю я.

– Точно. Теперь мы друзья по черепушкам. Костяные близняшки. – Сестра тащит в своих крохотных руках черепов семь, если не больше.

– Звучит, как название порно.

– И то правда. – Кэтлин задумывается и произносит с придыханием: – А вы… Вы всё делаете вместе?

Нас постоянно об этом спрашивают. Я изображаю звуки бас-гитары, а потом притворяюсь, что меня сейчас вырвет.

Когда на Кэтлин находит злобный смех, с этим ничего нельзя поделать – можно только присоединиться. Вот и сейчас мы хохочем, пока не начинают болеть ребра. Я так смеюсь только рядом с Кэтлин.

Я люблю свою сестру. Вместе с черепами, костями и прочим. Но есть вещи, с которыми мне сложно смириться. Например, с тем, что она видела очередной эротический сон. Про Лона. На этот раз Кэтлин устраивалась к нему на работу, но ее должностные обязанности оказались несколько шире, чем она думала. И тут мне пришлось ее остановить, потому что ХВАТИТ.

Вот правда, ХВАТИТ.

– Но я должна была…

– ХВАТИТ.

Кэтлин ненавидит, когда я обрываю ее на полуслове. Это ее больная мозоль. Она смотрит на меня, раздраженно прищурившись:

– Он правда так сильно тебе не нравится.

– Правда. Очень сильно.

Кэтлин улыбается:

– А я все равно его поцелую.

Желудок завязывается узлом. Я ничего не отвечаю и молча смотрю в черные глазницы черепов.