Текст книги "Ревность"
![](/books_files/covers/thumbs_240/revnost-5410.jpg)
Автор книги: Диана Чемберлен
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Отец был совершенно седым, но его волосы оставались мягкими и волнистыми. У него была фигура, как у Дэвида; в молодости он тоже был пловцом, но с годами тело округлилось и одряхлело. У матери волосы были до сих пор рыжеватыми, на губах играла ее обычная мягкая улыбка. Это улыбка была единственной выразительной чертой ее лица, потому что глаза всегда были закрыты черными стеклами очков.
Манди была с ними, последняя из длинного ряда собак-поводырей – золотистый ретривер светлой окраски. Она сидела напротив отца Дэвида в ожидании и тревоге.
Шон не стала дожидаться, пока Дэвид ее представит.
– Меня зовут Шон Мак-Гарри, – сказала она, взяв их за руки и задерживая в них свои ладони. Дэвид почувствовал облегчение.
Обед проходил непринужденно, более непринужденно, чем любой совместный обед родителей с его подружками. Шон была восхищена Манди. Она поделилась с собакой едой в ресторане. Она задавала вопросы о ее дрессировке – прямые вопросы, которых обычно избегают, боясь обидеть. Держалась она вежливо, но не заискивающе, и он уловил одобрение на лицах своих родителей.
Шон заказала овощи, всех этим удивив. Тогда она объяснила, почему считает для себя невозможным есть животных, и отец заказал то же самое овощное блюдо. Когда они уходили, мать Дэвида поцеловала его в щеку и шепнула:
– Дэвид, она хорошая, добрая девочка.
Дэвид улыбнулся про себя, быть может, впервые осознав, что именно такой она и была.
На обратном пути Шон снова была молчалива. Она сняла туфли и подобрала ноги на сиденье, опершись подбородком о колени. Повернувшись к ней, Дэвид увидел, что ее ресницы увлажнены слезами.
– Не надо их жалеть, – сказал он. – И меня тоже.
– Я и не жалею. Скорее завидую. Вы, все трое, так близки. Как будто завоевали что-то совместными усилиями.
Да, так оно и было. Он взял ее за руку.
– Я люблю тебя, – сказал он.
Шон прилегла на сиденье, положив голову ему на колени. Весь оставшийся путь он перебирал ее черные атласные волосы, продолжая вести машину.
Она выпрямилась, только когда они въехали на стоянку ее общежития.
– Я много думала о тебе последние несколько недель, – сказала она. – О том, как это странно, что мы с тобой сошлись. Сначала я думала, это оттого, что ты такой красивый. И только это примиряло меня с твоим консерватизмом.
– А что ты думаешь теперь? После долгой паузы она ответила:
– Я тоже не рассказывала тебе о своих родителях.
– Расскажи.
– У меня только отец. Мать умерла, когда мне было пять лет.
Это было неожиданно. Он привык думать, что родители составляют неразрывную пару.
– Извини, – сказал он.
– Я ее почти не помню. – Она потупилась, теребя застежку одолженного серебряного браслета. Когда снова заговорила, ее голос звучал приглушенно: – Я была прекрасно воспитана моим отцом, он невероятно возвышенный и благородный человек – во многом похожий на тебя. Ради меня он не задумываясь даст отрезать себе правую руку. – У Шон перехватило дыхание, и слезы потекли по ее щекам. Он был изумлен. Интересно, позволяла ли она Джуду Манделу увидеть себя плачущей? Он крепко прижал ее к себе.
– Он так старался, чтобы быть идеальным отцом, Дэвид. Он из кожи вон лез, чтобы сделать из меня благородную и ответственную личность. Но за последние несколько лет я сильно его разочаровала.
– Ты и есть благородная и ответственная личность. И ты учишься лучше всех в университете.
Она покачала головой.
– Джуд просто пустышка в сравнении с моим отцом. Я как-то запуталась. Я всегда воображала, что кончу тем, что выйду замуж за кого-нибудь вроде Джуда, бунтаря и аутсайдера. И тут вдруг появляешься ты, и мне так хорошо с тобой. Мой отец воспитывал меня, в конце концов желая выдать замуж за такого, как ты. Но я совсем не уверена, что уже освободилась от своего радикализма. Я так боюсь превратиться в самодовольную тупицу.
Он старался разгадать ход ее мыслей. Ему хотелось думать, что, говоря все это, она косвенно признается ему в любви.
– Что ж, попробую немного походить по прямой, – сказала она и сморщила нос.
Он засмеялся.
– Значит ли это, что отныне ты всегда будешь носить лифчик?
– Нет! – Она отодвинулась, расстегнула свою белую блузку и сняла ее. – Сейчас мы избавимся от этой штуки, – сказала она, расстегивая лифчик.
Она сидела перед ним обнаженная до пояса, с полными, теперь уже знакомыми ему грудями. Дэвид покачал головой.
– Ну, тебе еще предстоит долгий путь, прежде чем ты превратишься в самодовольную тупицу.
4
Они встречались уже два года. Для Шон это было время перелома, время отторжения одной половины собственного существа ради другой. Она все еще испытывала Дэвида, пытаясь понять, сможет ли он ужиться с ней, такой непокладистой и своевольной. Она говорила на языке, который – она знала это – раздражал его, и если он упрекал ее, она никогда не угрожала ему разрывом их отношений. Слова, которые она употребляла, начинали звучать оскорбительно для ее собственного слуха, и она постепенно пришла к выводу, что может полностью выражать себя, не прибегая к их помощи.
Но оставались некоторые вещи, истощающие терпение Дэвида. На протяжении первого года знакомства с Дэвидом Шон продолжала спать с Джудом. Она не могла его бросить. Он был ярким, сильным и очень сексуальным. Правда, их отношения резко ухудшились. Он упрекал ее в том, что она изменилась, и винил ее в деградации общества «Студенты за мир».
– Это не моя вина, – оправдывалась Шон. – Все дело в политической апатии, охватившей студенческий городок.
– Скажи лучше: апатии, охватившей тебя, – отвечал Джуд.
С этим трудно было спорить. Она и правда была погружена в себя, в свое собственное счастье. Война казалась очень далекой. Никто не хотел о ней думать. И она не виновата, что Джуд не может смириться с тем, что шестидесятые годы ушли.
– Ты просто не видишь, что с тобой происходит, – говорил он ей. – Посмотри на себя. Ты посещаешь тренировки по плаванию, прости господи.
А ей нравились эти тренировки Дэвида. В первый раз она чувствовала себя там не в своей тарелке, но вскоре полюбила раскатистое эхо подбадривающих возгласов зрителей и характерный запах хлорки. Плавание поразило ее как самый чувственный вид спорта, недооцененный и, так сказать, невоспетый. Она любила смотреть, как Дэвид продвигается в воде, ей нравилось его мускулистое гладкое тело, движимое мощными, решительными, целеустремленными взмахами сильных рук. Она представляла себе, что он занимается с ней любовью с такой же неослабевающей мощью, и, случалось, что к концу тренировки она сгорала от нетерпения остаться с ним наедине. Тренировки давали ей время подумать, сравнить двух мужчин в ее жизни, и скоро она уже не сомневалась в том, что Дэвид превосходит Джуда почти во всех отношениях. Но, главное, он был более близок ей как личность, хотя она явно не принадлежала к тому типу женщин, с которым он с самого начала предполагал связать свою судьбу. К тому же он оказался лучшим любовником, чем Джуд. Она сильно удивилась, когда пришла к такому выводу. В Калифорнии Джуд прошел курс специального сексуального обучения, и Шон привыкла считать его ни с кем не сравнимым. Но масла, рекомендованные «Камасутрой», и массаж ступней стали казаться ей книжными и механическими, в то время как сексуальное поведение Дэвида было естественным, как сердцебиение.
Дэвид никогда не просил ее прекратить встречаться с Джудом, он мудро избегал категорических ультиматумов, зная, что ее бунтарский дух с ними не смирится. Но постепенно желание принести счастье Дэвиду становилось в ней все более сильным, а удовольствие от встреч с Джудом – сомнительным.
Она порвала с Джудом в мае, и вскоре после этого он уехал в Беркли.
– Это единственное в стране место, где еще умеют ловить кайф, – сказал он ей.
Его отъезд принес облегчение, Шон поняла, что эта глава ее жизни дочитана до конца.
Ради Дэвида она отказалась не только от Джуда. Прекратились и те ночные поездки по лесным дорогам с погашенными фарами, которые она так любила. Однажды она предложила взять его с собой. Он не только решительно отказался, но, впадая в истерику, стал отрывать ее руки от руля. Сказал, что ненавидит темноту. Это все равно что быть слепым, сказал он. Для него это было воплощением ужаса: открыть глаза и ничего не увидеть. Его уязвимость смягчила ее. Она поймала себя на желании защитить, предоставить ему надежное укрытие.
Шон была теперь не так уж уверена в своих друзьях. Ее подруги считали Дэвида красивым, но неисправимо добропорядочным парнем. Его же друзья, кажется, считали, что она сидит на игле, но в этом они ошибались. Она пила очень мало и перестала курить марихуану после отъезда Джуда. Она и Дэвид пытались свести своих друзей вместе, но это было не легче, чем растворить масло в воде. Даже на их свадьбе – венчание проходило в маленькой церкви в Аннендале – приглашенные им и ею гости выглядели так, будто принимали участие в двух разных событиях. Она и Дэвид разрабатывали стратегию рассаживания их на приеме и заранее веселились, представляя себе членов команды Дэвида по плаванию – отутюженных, в черных костюмах – за одним столом с ее друзьями в мексиканских свадебных нарядах.
Как выяснилось, она не имела никакого понятия о том, как этот прием проводить. Она даже точно не знала, кто на него придет. Она не замечала никого, кроме Дэвида. Все остальное не имело значения.
Они сняли Небольшую квартиру в Вашингтоне, округ Колумбия, где посещали университет Джорджа Вашингтона. Дэвид работал над магистерской диссертацией по средствам массовой информации, Шон – над докторской по приматологии. В свободное время Дэвид начал заниматься книгами для слепых. Возвратившись с занятий, Шон часто находила объявление «чтение» на дверной ручке туалета, расположенного рядом с их спальней.
Получив степень магистра, Дэвид начал работать репортером на радиостанции «Топ Форти». Его бы больше устроила радиостанция, специализирующаяся на классической музыке, но там не было вакансии. Шон была беременна близнецами, и кто-то должен был зарабатывать на жизнь.
Ей нравилось быть беременной, а Дэвид казался заинтригованным изменениями, происходившими с ее телом. По правде говоря, его это возбуждало. Он готов был заняться любовью сразу же, как только приходил с работы. Он был чувственным и изобретательным любовником. Дэвид, которого могло вывернуть наизнанку от хруста суставов пальцев, был непривередлив, когда дело касалось секса.
Он разочаровал ее только однажды в первые несколько лет их брака: оставил ее одну, когда она рожала мальчиков.
Не говоря ни слова, он вышел из родильной палаты больницы. Шон и не ожидала, что ему легко будет перенести обстановку родильной палаты, но он мог бы, по крайней мере, задержаться, чтобы приободрить ее. Она была одна, когда к ней впервые принесли детей, и ее обеспокоила собственная нечувствительность. Она настолько привыкла делиться всем с Дэвидом, что в его отсутствие даже дети казались ей нереальными. Но вечером она услышала, как он объявляет о рождении малышей в своей сводке новостей по радио; его голос был преисполнен гордости, и сладкие слезы радости смыли чувство обиды с ее души.
Дети росли спокойными, и Шон нравилось ухаживать за ними. Но где-то в глубине ее сознания пульсировал страх: каждый день, который она проводит с малышами, безвозвратно уносит с собой тысячи невосстановимых клеток ее мозга. Ей недоставало академической атмосферы. Она боялась забыть все, что знала. Ее беспокоило то, что она толстела. Ее тревожила деградация души и тела; короче говоря, она превращалась в самодовольную тупицу.
Дэвид смеялся над ее страхами; тем не менее он сочувствовал ей. Он оплачивал ее занятия подводным плаванием, которым она занималась по воскресным утрам, когда Дэвид мог остаться с близнецами. Они нанимали няню на пару уик-эндов и осматривали пещеры в Западной Виргинии, занимались планеризмом в Северной Каролине. Шон нуждалась в своей порции риска. Казалось, материнство его в себе не содержит.
Ей нравилось вести хозяйство, хотя никто ее этому не обучал. Она поджаривала хлеб, изобретала собственные блюда для малышей, экспериментировала с новыми или экзотическими овощами. Это привело к бесчисленным стычкам с управляющим местного супермаркета, который рассматривал ее запросы как утомительную блажь.
Однажды она попросила его закупить джикаму – овощ, о котором она прочитала и захотела попробовать. Никто, кроме вас, не знает, что с ним делать, возразил управляющий. Шон объявила ему войну. Субботнее утро она провела в магазине, занимаясь приготовлением джикамы, раздавая желающим образцы своего кулинарного искусства, просвещая покупателей. Она все же заставила управляющего согласиться на то, чтобы завезти джикаму и поторговать ею месяц-другой: посмотреть, как она пойдет.
Шон оставляла Дэвида с малышами и откладывала свою научную работу ради того, чтобы на полках магазина появился уродливый коричневый экзотический овощ. Я превратилась в типичную домохозяйку, думала она. Ее волосы были стянуты назад, на ней был велюровый джемпер, покрытый цветастым фартуком, которым снабдил ее управляющий. Она нарезала и готовила, раздавая покупателям образцы блюд и рецепты их приготовления. Она как раз уговаривала шестилетнего клиента отведать кусочек какого-то блюда, когда увидела человека, который стоял рядом с картофельным прилавком и наблюдал за ней. Джуд Мандел. Она почувствовала, что теряет самообладание. Что он делает в их городе? Он приблизился, и она увидела пакет йогурта в его руках.
– Работаешь в супермаркете? – спросил он, ухмыляясь.
– Только на общественных началах, – сказала Шон и объяснила ему про джикаму.
– Перекусим, когда ты закончишь?
Она подумала о том, что Дэвид сидит дома с детьми.
– Разве что на минутку, – согласилась она.
За ланчем он объяснил ей, что приехал в город на ралли.
– А чем занимаешься ты, кроме торговли овощами?
– Я вышла замуж за Дэвида. Он помрачнел.
– Глупая женщина, где была твоя голова, когда ты решилась на такое?
– Я очень счастлива с ним. Работаю над докторской. Приматология. Взяла годичный отпуск, чтобы родить ребенка, а родила двойню. Близнецов. – Она почувствовала, как улыбка расползается по ее лицу, подумала о фотографии Кейта и Джейми, лежащей у нее в сумочке, но так и не решилась ее продемонстрировать.
– Прекрасно, у тебя двое детей. Но годы-то идут. Ты тратишь время на уход за ними. А ведь когда-то ты принимала участие в демонстрациях за мир и свободу. Теперь ты демонстрируешь эту… как ее, хокуму.
– Хи-ка-ма. И первый слог произносится как «джи». – Он ей не нравился. Она смотрела на золотое колечко в его ухе, на седые пряди, появившиеся в бороде. А ведь когда-то ее притягивало к нему, как железную стружку к магниту. Невероятно.
– Твои ценности деформировались, ты впала в состояние стагнации.
– Было очень мило с твоей стороны пригласить меня на ланч, чтобы иметь возможность оскорблять.
Джуд улыбнулся, как будто она сделала ему комплимент.
– Сегодня вечером митинг, – сказал он. – Пойдем со мной. Увидишь замечательных людей. Может, переспим, если получится.
– Джуд, я замужем.
– Ну и что с того? Шон покачала головой.
– Я как раз та особа, ценности которой не деформировались.
Двойняшки спали, когда она вернулась домой. Дэвид был в туалете, на дверной ручке красовалась табличка «чтение». Поскорее бы он выходил, чтобы она могла рассказать ему о Джуде. Он обнимет ее и скажет, что ей еще далеко до самодовольной тупицы, что жизнь Джуда горька и пуста в сравнении с ее жизнью. Шон приложила ухо к двери и стала слушать, но не могла разобрать ни одного слова: попала на серьезное и скучное место. Она закрыла глаза, и теплота его голоса заполнила все ее существо.
5
Шон сидела в питомнике и занималась детенышами Тики. Сидя в кресле-качалке, она положила ноги на низкий столик, стоявший напротив. В окно было видно, как солнце всходило над Слоновым хребтом.
Близнец Б спал в инкубаторе, пока она кормила близнеца А. Она наполнила шприц молочной смесью и осторожно выдавила каплю с его кончика, приблизила ее к губам малышки А, эльф послушно слизал белую жидкость и стал ждать следующей капли. Кормление оказалось трудоемким делом, но подходящих естественных сосков в округе не нашлось. Они с Ивеном давно пришли к выводу, что это единственный способ выкармливания детей, единственная возможность сохранить им жизнь.
Этот малыш был очарователен. На первый взгляд трудно отличить одного золотистого эльфа от другого. Самцы и самки имеют одинаковую окраску – медные гривы и спины, белые мордочки, золотистые лапы и животы. Но рано или поздно из общей массы выделяется существо с яркой индивидуальностью. Тика была такой. Ее окутывала аура утонченности. Конечно, это странный способ описывать животное, но уже ребенком Тика держалась на расстоянии от мира, она относилась к нему с холодным безразличием. Свой стиль поведения был и у этого новорожденного. Но не сдержанный, как у его матери. Нет, он был клоун; все три с половиной дюйма его тела дурачились, дергая за майку Шон, пробегая по ее голой ноге, чтобы примоститься на коленке. Оттуда он наблюдал за ней, сверкая черными глазками и издавая странные звуки. Она смеялась над его маленьким беззубым ртом – он весь состоял из плоского розового язычка – и над слабыми повизгиваниями, которые он из него извлекал. Она знала, что не должна слишком активно контактировать с ним, но он был неотразим. Это была вечная проблема с детенышами, выкормленными с рук. Слишком легко привязаться к ним. Для них же слишком просто впасть в зависимость от людей в смысле питания и даже чувств. И тогда конечный замысел программы разведения этих обезьянок, состоявший в том, чтобы вернуть эльфов к дикому и самодостаточному образу жизни, разлетался в прах. В дверях появился Ивен.
– Кто эти? – спросил он с надеждой в голосе.
– Должна тебя разочаровать.
Он вытащил близнеца Б из инкубатора, приподнял его гладкий хвост и поморщился.
– Тот тоже самец? – Он показал на обезьянку, сидевшую на колене у Шон. Она кивнула.
– Может быть, что-то не так с водой? – спросил он. – Вещество, убивающее Х-хромосомы?
Она посмотрела на Ивена снизу вверх. На нем были джинсы и коричневая рубашка. В лице какая-то напряженность, губы плотно сжаты. Ей захотелось, чтобы он улыбнулся.
Это делает поездку в Даку тем более необходимой, не так ли?
– Так ты едешь?
Шон решила, что поедет, если он согласится на ряд условий.
– Мы не заезжаем в Икитос. – Она передала ему второй шприц.
Он сидел на стуле рядом с ее креслом-качалкой.
– Хорошо, – сказал он, выдавливая капельку смеси на кончик шприца.
– Мы устанавливаем абсолютно твердый срок поездки – две недели – независимо от того, выполним ли мы к этому времени всю программу.
Ивен закусил губу.
– Ты имеешь в виду – две недели в поле? Не считая дороги туда и обратно?
Она кивнула, хотя это было не то, что она имела в виду. Но он прав. Она забыла, как трудно даются в джунглях любые передвижения.
– И мы договариваемся, чтобы нам дали разрешение на отлов большого количества игрунок. Четыре самки дополнительно к паре детородного возраста. Все четыре подросткового возраста. Их легче ловить, и это позволит нам не разбивать уже сложившиеся пары.
– Ты чудо, – сказал он, и напряжение исчезло из его голоса впервые за это утро.
Но это были еще не все условия.
– И мы используем подсадную обезьянку. Его глаза округлились.
– Ну, это уже каприз. С ней одна морока.
– А не морока таскать с собой фрукты для приманки? Предлагаю компромисс. Мы используем оба способа и сравним результаты.
– Ты умеешь торговаться, – засмеялся Ивен. Близнец А соскользнул с колен Шон и обосновался в складках ее шорт защитного цвета. Она позволила ему теребить ее пальцы.
– Нам ведь понадобится гид?
Ивен был в Перу три года назад, но тогда он посетил только район Месеты. Района Даку он не знал совсем.
– Есть женщина-перуанка, которая уже проводила несколько экспедиций в труднодоступные районы Амазонки, – сказал он. – Тэсс Киршер. Профессор ботаники в Сан-Франциско. Говорят, отличный гид.
– Киршер? Перуанка?
– Я думаю, это немецкая транскрипция ее настоящего имени. – Он снова поднес шприц к губам близнеца Б. – Давай, малыш, – уговаривал он обезьянку. – Хороший парнишка… Она провела в Перу детство, потом жила в Калифорнии, но, кажется, часто бывала на родине.
Шон понравилась мысль о гиде-женщине. Это придавало поездке более мягкий, безопасный оттенок.
Ивен отложил шприц и поднес близнеца Б к самому лицу, чтобы получше его рассмотреть.
– Пора дать этим шалунам имена, – сказал он. – Какая там буква на подходе?
– Р. Мой близнец явно Ряженый.
Ивен изучал эльфа, сидевшего на его ладони. – Ромео, – сказал он. – Будет бабником.
Когда они только начинали работать с эльфами, Шон предложила называть их именами собственных родственников, двигаясь по направлению к корням своего генеалогического древа. Это была бестактность. Если бы она подумала хоть секунду, прежде чем это предложить, то никогда не сказала бы такого. Для Ивена это была открытая рана.
Ивена взяли на воспитание в возрасте нескольких недель, его приемным родителям было тогда уже за сорок. Частное усыновление, покрытое тайной; все его последующие усилия разгадать ее оказались безрезультатными. Он ничего не знал о своих настоящих родителях; к тому времени, когда он начал задавать вопросы, его приемный отец умер, а у матери возникли проблемы с психикой, она колебалась между двумя состояниями: полной ясностью рассудка и безнадежной паранойи.
У него не было ни братьев и сестер, ни дедушек и бабушек, ни дядь и теть. Его родители вели замкнутый образ жизни, если не считать их приверженности к церкви. Они были ревностными католиками, и Ивен находил в церкви утешение, которого ему недоставало дома. Как-то он признался Шон, что считает своими настоящими родителями священников и монашек. Именно монашка повела его в магазин, чтобы купить одежду для школы, священник давал ему советы, когда он начал встречаться с девушками. Его родители только вздохнули с облегчением, когда увидели, что кто-то заботится о нем.
Его мать была еще жива. Он перевез ее из Портленда в Сан-Диего несколько лет назад. Ей исполнилось уже восемьдесят лет, она жила в доме для престарелых и болела болезнью Альцгеймера. Он регулярно навещал ее, часами просиживая у постели язвительной злобной женщины, едва узнававшей его. Иногда Шон сопровождала его в этих поездках, но в прошлом году она как-то упрекнула мать в грубости по отношению к сыну, и Ивен попросил ее больше с ним не ездить. Она ничего не могла поделать. Понятие семьи было очень важным для Ивена. У него почти не было опыта реальной семейной жизни, и он идеализировал ее. Иногда даже слово, произнесенное повышенным тоном, заставляло его вспыхивать. Смотреть на то, как он пытается выжать хотя бы крупицу тепла и внимания из злобной старухи, было свыше ее сил.
Шон охотно делилась с Ивеном своей собственной семьей. Она делилась детьми и мужем. И главным образом, она делилась собой. Но больше он в этом не нуждался. Он создал собственную семью.
– Подержи Ромео секунду, пока я не взял краску. – Ивен протянул ей близнеца Б.
Два эльфа вцепились друг в друга на ее коленях, и она внимательно следила за ними, чтобы не перепутать.
Ивен снова сел и перекинул одного из визжащих близнецов с одной руки на другую.
– Это Ряженый, – сказала Шон.
Маленькой кисточкой Ивен нарисовал кольцо вокруг хвоста Ряженого, у самого кончика. Он нарисовал такое же кольцо и на хвосте Ромео, но чуть повыше, чтобы можно было их различить. Через несколько недель их пометят на внутренней стороне ляжек кодовым номером. Но до той поры нарисованные краской кольца будут единственным признаком, позволяющим сразу сказать, кто есть кто.
– Хочешь взглянуть на настоящего прелестного ребенка? – Ивен встал, позволяя Ромео висеть на его пальцах, достал из заднего кармана джинсов пачку фотографий и протянул их Шон.
Новые снимки Мелиссы. Вот она осторожно балансирует на плечах Ивена, вот тянется к Робин с детской кроватки. Слово «прелестный» не давало о ней никакого представления. Она была необыкновенным ребенком. Огромные голубые глаза и нимб теплых рыжеватых кудрей. Мелисса всегда будет красивой. Никакой подростковой неуклюжести, никаких кривых зубов или слишком большого рта. Короче говоря, она вырастет и станет вылитая мать.
Она вспомнила, как впервые увидела Мелиссу в роддоме, через несколько часов после ее рождения; тогда в ее крошечных чертах она узнавала только Ивена. Ничего общего с Робин, исключая светло-земляничный цвет волос. Ивен никогда не выглядел таким безмерно счастливым, как в тот день.
На обратном пути она сидела, вцепившись в ручку дверцы машины, слезы медленно стекали по ее щекам, а Дэвид подпевал, слушая по радио какую-то оперу. Шон говорила себе, что плачет от счастья за Ивена, но в глубине души знала, что настоящая причина ее слез менее благородна: к радости Ивена она не имела никакого отношения.
Позднее Ивен сказал ей, что то участие, которое он принимал в рождении ребенка, было самым восхитительным впечатлением в его жизни. Эти слова заставили ее снова разозлиться на Дэвида за то, что он оставил ее одну, когда родились их дети.
– Там было пятьдесят человек, дорогая, – сказал он ей на другой день после рождения близнецов. – Трудно умудриться оставить тебя одну.
Она не потрудилась указать ему на то, что присутствие пятидесяти чужих людей не заменяет отсутствия одного мужа. Уже тогда она должна была понять, что, состоя в браке с Дэвидом, всегда будет оставаться одна в трудные минуты жизни. Но она быстро усвоила этот урок и, когда пришла пора рожать Хэзер, уже не просила его остаться с ней. Он ждал в комнате для посетителей вместе с ее отцом, который удивлялся поведению Дэвида, но не проронил ни слова.
Вот и последняя фотография. Мелисса смеется в объектив, сидя на высоком стульчике, рука с зажатой в ней ложкой поднята вверх в знак триумфа, кусок какой-то еды расплывчатым пятном парит в воздухе. Шон улыбнулась.
Иногда ей хотелось показать Ивену старые фотографии Хэзер, но она, конечно, этого не делала. Не оказывалось подходящего повода. Для посторонних Хэзер была закрытой книгой. Шон рассматривала эти фотографии, только когда оставалась одна. Она изумлялась тому, что девочка была блондинкой. Хэзер казалась извлеченной из генетического фонда, не имевшего ничего общего с Шон и Дэвидом. Люди иногда спрашивали у нее (некоторые с грубой прямотой, которая ее не задевала), не приемная ли Хэзер дочь? Шон только улыбалась. Конечно, она мать Xэзер, а Дэвид – ее единственный возможный отец. Но иногда у нее возникало ощущение, что Хэзер была только одолжена им на время. Казалось, она вообще не принадлежала этому миру.
Ивен прервал ее мысли:
– Сегодня ты не выглядишь такой испуганной, как вчера.
– Да, я чувствую себя лучше. – Поездка будет успешной, сказала она себе, если удастся усыпить дремлющих во мне демонов.
Ивен привычными движениями ощупывал живот Ромео, пытаясь определить, нет ли у него опухоли или ушиба. – Знаешь что, иногда мне больше нравится, когда ты напугана. Только в таких случаях мне кажется, что я владею ситуацией. – Он засмеялся. – Порой я немного побаиваюсь тебя.
Она была удивлена тем, что он решился выразить свои чувства. Год назад он сказал, что она не принесла ему ничего, кроме страданий. Она опасна, сказал он. Шон не считала, что заслужила его упрек.
– Боишься меня… или своих чувств ко мне?
Он посмотрел так пронзительно, что на секунду ей показалось, что она просто неправильно его поняла. Но он рассмеялся и встал, чтобы отправить Ромео обратно в инкубатор. – Кажется, пора менять тему разговора, – сказал он. – Извини. Я нарушил пакт.
Она не настаивала. Пускай у него будут свои секреты, думала Шон. В конце концов, пакт оказался полезным. Если бы она говорила с ним слишком свободно, само звучание слов могло соблазнить его. Каким бы безжизненным ни стал ее брак, она не должна позволить себе разрушить его супружество.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?