Текст книги "Вторая рука"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vtoraya-ruka-248702.jpg)
Автор книги: Дик Фрэнсис
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 5
Из Оксфорда я поехал на запад, в Глостершир, и прибыл на конеферму Гарви в почтенное, вполне подходящее для воскресных визитов время – в половине двенадцатого.
Том Гарви стоял во дворе конюшни и разговаривал с конюхом. Как только я затормозил, он стремительными шагами направился в мою сторону.
– Сид Холли! – воскликнул он. – Вот это сюрприз! Чего тебе надо?
Я скривился в открытое окно машины:
– Ну почему, как только люди меня видят, сразу думают, будто мне чего-то надо?
– Ну а как же иначе, а? Лучшая ищейка в нашем деле – это все говорят. Даже мы, деревенские олухи, наслышаны про тебя, наслышаны даже тут, в нашей глухомани!
Я улыбнулся, вылез из машины и пожал руку шестидесятилетнему прохиндею. Тому Гарви до «деревенского олуха» было не ближе, чем от мыса Горн до Аляски. Здоровенный бычара, исполненный неколебимой уверенности в себе, с зычным властным голосом и пронырливой цыганской натурой. Его рука, которую он мне протянул, была жесткой, как его деловые повадки, и сухой, как его манеры. С людьми он был суров, с лошадьми нежен. Бизнес его процветал, и если я лично поверил бы в чистоту родословной каждого жеребенка на конюшне только после тщательного анализа крови, то я, вероятно, все же был в меньшинстве.
– Ну так что, Сид, за кем охотишься? – спросил Гарви.
– Кобылку одну повидать приехал, Том. Говорят, она у тебя стоит. Так, из интереса.
– Да ну? Которую же?
– Бетесду.
Усмешка Тома мгновенно исчезла, как не бывало. Он сощурился и резко спросил:
– А что Бетесда?
– Ну… Вот скажем: она у тебя жеребилась?
– Бетесда пала.
– Что-о?!
– Что слышал. Пала Бетесда. Пошли-ка лучше в дом.
Он развернулся и зашагал прочь, хрустя гравием. Я пошел следом. Дом у Тома был старый, темный и душный. Вся его жизнь была сосредоточена снаружи – в левадах, денниках и маточниках. А внутри стояла тишина, гулко тикали массивные часы, и не было даже намека на воскресное жаркое.
– Сюда.
Это было нечто среднее между столовой и конторой: в одном конце массивный старый стол и стулья, в другом – шкафы с папками и продавленные кресла. Никаких попыток навести марафет, чтобы угодить клиентам. Все покупки делались снаружи, с копыт.
Том привалился к письменному столу, я сел на подлокотник одного из кресел. Не тот был разговор, чтобы рассиживаться с удобствами.
– Ну, выкладывай, – сказал Том, – с чего тебе вздумалось расспрашивать про Бетесду?
– Просто хотелось узнать, что с нею стало.
– Не надо со мной так, приятель. Ты бы не прикатил сюда ко мне просто так, из интересу. Зачем тебе нужно это знать?
– Клиент хочет выяснить, – сказал я.
– Что за клиент?
– Если бы я работал на тебя, – сказал я, – и ты меня попросил держать язык за зубами, ты бы рассчитывал, что я всем разболтаю?
Он смерил меня недовольным, пристальным взглядом:
– Нет, приятель. Пожалуй, не рассчитывал бы. Ну и насчет Бетесды – думаю, это не секрет. Она умерла родами. И жеребенок тоже. Это должен был быть жеребчик. Но он был мелковат.
– Очень жалко, – сказал я.
Он пожал плечами:
– Ничего, бывает. Хотя и нечасто. Сердце у нее не выдержало.
– Сердце?
– Ага. Понимаешь, жеребенок шел не тем концом, и кобыла тужилась дольше, чем следовало. Жеребенка-то мы у ней внутри развернули, когда поняли, что дело плохо, но она вдруг взяла да и рухнула. Мы ничего и сделать не могли. Посреди ночи, разумеется, как оно обычно и бывает.
– А ветеринара не вызывали?
– Да был у нас вет, рядом стоял. Я его вызвал сразу, как мы увидели, что у нее началось, потому что был шанс, что дело обернется плохо. Первый жеребенок, шумы в сердце, все такое.
Я слегка нахмурился:
– А у нее что, были шумы в сердце, когда ее к тебе привезли?
– Были, конечно! Потому ее и со скачек сняли. Да ты, приятель, о ней ничего не знаешь, что ли?
– Нет, не знаю, – ответил я. – Расскажи.
Он пожал плечами:
– Она стояла у Джорджа Каспара, само собой. Владелец хотел от нее жеребят, исходя из результатов, которые она показывала в два года, поэтому мы ее свели с Тимберли. Должен был получиться неплохой спринтер, но вот видишь, человек предполагает… и все такое.
– А когда она пала-то?
– Да с месяц назад, наверно.
– Ну что ж, Том, спасибо. – Я встал. – Спасибо, что уделил мне время.
Он оттолкнулся от стола:
– Эк оно жизнь-то обернулась, а? Ездишь, вопросики задаешь… Как-то оно не вяжется с прежним Сидом Холли, который так ловко брал препятствия.
– Все меняется, Том.
– Ну да, наверно… Но могу поспорить, тебе всего этого не хватает – вот этого рева трибун, когда заходишь на последнее препятствие и твой конь его берет, да? – Его лицо светилось былым восторгом. – Ей-богу, приятель, вот это было зрелище! Как ты тогда… даже не представляю, как ты это сумел!
Наверно, он это говорил из самых лучших побуждений, но мне отчаянно хотелось, чтобы он заткнулся.
– Да, конечно, не повезло тебе с рукой-то. Но стипль-чез – дело такое. Кто спину сломает, кто еще чего… – Мы двинулись к двери. – Кто пошел в скачки с препятствиями, тот пошел на риск.
– Точно подмечено, – сказал я.
Мы вышли на улицу и направились к моей машине.
– Но я смотрю, ты недурно управляешься с этой штуковиной, а, приятель? Машину водишь, все такое.
– Да, все нормально.
– Ага.
Он знал, что все совсем не нормально. Он хотел дать понять, что он мне сочувствует, и старался как мог. Я улыбнулся ему, сел в машину, помахал на прощание и уехал.
В Эйнсфорде все сидели в гостиной и пили херес перед обедом: Чарлз, Тоби и Дженни.
Чарлз налил мне стаканчик сухого хереса, Тоби смерил меня взглядом, как будто я только что вылез из свинарника, а Дженни сообщила, что говорила по телефону с Луизой.
– Мы уже думали, что ты сбежал. Ты от нее два часа назад уехал.
– Сид не из тех, кто сбегает, – сказал Чарлз, словно сообщая всем известный факт.
– Ну, уковылял, – сказала Дженни.
Тоби ехидно ухмыльнулся, глядя на меня поверх своего стакана, – самец, торжествующий из-за того, что сумел отбить самку у другого самца. Интересно, он хоть понимает, до какой степени Дженни была привязана к Николасу Эйшу? Или ему все равно?
Я пригубил херес – сухой, кисловатый вкус, как нельзя более подходящий к ситуации. Уксус подошел бы еще лучше.
– Где вы покупали весь этот полироль? – спросил я.
– Я не помню.
Дженни говорила отчетливо, выговаривая каждый слог: мол, не хочу и не буду.
– Дженни! – воскликнул Чарлз.
Я вздохнул:
– Чарлз, в полиции есть бланки заказа, на которых указаны название и адрес фирмы, торгующей полиролем. Вы не могли бы попросить вашего друга Оливера Квейля отправить в полицию запрос об информации и переслать ответ мне?
– Сделаю! – сказал Чарлз.
– Лично я не вижу, – произнесла Дженни все тем же тоном, – каким образом сведения о том, кто продает этот полироль, могут хоть на что-то повлиять.
Похоже, Чарлз в глубине души был с ней согласен. Я не стал ничего объяснять. Тем более велика вероятность, что они правы.
– Луиза говорит, ты там копался целую вечность.
– Луиза мне понравилась, – мягко заметил я.
Носик Дженни, как всегда, выдал ее недовольство.
– Она тебе не ровня, Сид, – заметила она.
– В чем именно?
– По части мозгов, мой дорогой.
– Кто-нибудь хочет еще хереса? – мягко вмешался Чарлз и, взяв графин, принялся снова наполнять стаканы. Мне он сказал: – Насколько я знаю, Луиза в Кембридже была лучшей по математике. Мне случалось играть с нею в шахматы… ты бы без труда ее обыграл.
– Можно быть гроссмейстером, – сказала Дженни, – и при этом тупым одержимым параноиком.
Дальше был обед, прошедший в такой же приятной атмосфере, а потом я поднялся наверх и принялся складывать свои немногочисленные пожитки в чемодан. Пока я этим занимался, в комнату вошла Дженни и принялась за мной наблюдать.
– Ты почти не пользуешься этой рукой, – сказала она.
Я промолчал.
– Вообще не понимаю, зачем она тебе.
– Дженни, хватит.
– А если б ты сделал, как я просила, и бросил эти свои скачки, ты не остался бы без руки!
– Наверно, да.
– У тебя была бы нормальная кисть, а не какой-то огрызок… культя дурацкая!
Я швырнул в чемодан пакет с умывальными принадлежностями – несколько сильнее, чем следовало.
– Но для тебя важнее были скачки. Скачки, скачки, скачки! Спорт, победы, слава! А для меня у тебя места не нашлось. Так тебе и надо! Мы бы и теперь были женаты… у тебя была бы нормальная рука… – если бы ты бросил свои драгоценные скачки, когда я об этом просила! Но чемпионство для тебя важнее!
– Мы все это уже двадцать раз обсуждали, – сказал я.
– А теперь у тебя ничего не осталось. Ничего! Надеюсь, ты доволен.
Зарядное устройство стояло на комоде, в нем торчали два аккумулятора. Она выдрала вилку из розетки и шваркнула зарядку на кровать. Аккумуляторы выпали из гнезд и остались лежать на покрывале вперемешку с зарядкой и проводом от нее.
– Гадость! – сказала она, глядя на них. – Меня прямо тошнит от всего этого!
– А я привык.
Ну, в какой-то мере.
– Да тебе, по-моему, все равно!
Я промолчал. Нет, мне было не все равно.
– Что, Сид, нравится тебе быть калекой?
Нравится… Господи Исусе!
Она направилась к двери. Я остался стоять, глядя на зарядку. В дверях она остановилась. Я скорее почувствовал это, чем увидел, и тупо спросил себя, что же еще она может мне сказать.
С другого конца комнаты отчетливо донесся ее голос:
– Никки носит нож в носке!
Я быстро повернул голову. Она смотрела на меня с вызовом – и с ожиданием.
– Это правда? – переспросил я.
– Ну, иногда.
– Мальчишество, – сказал я.
Она разозлилась.
– Ну да, а носиться верхом, зная – зная! – что впереди ждут боль и сломанные кости, это так по-взрослому, да?
– Ты не думаешь о том, что это может случиться с тобой.
– И всегда ошибаешься.
– Я перестал это делать.
– Но делал бы, если б мог!
На это мне возразить было нечего: мы оба знали, что это правда.
– Посмотри ты на себя! – сказала Дженни. – Что ты сделал, когда тебе пришлось уйти из скачек? Выбрал себе нормальную, спокойную профессию биржевого маклера – а ведь ты же в этом разбираешься! – и зажил наконец, как нормальный человек? Нет! Даже и не подумал! Ты немедленно нашел себе другое дело, где то драки, то побои, то какие-то безумные разборки! Ты просто не можешь жить без опасности, Сид. У тебя зависимость. Ты, может, думаешь, что никакой зависимости нет, но это как наркотик. Попробуй представить себе, что ты работаешь в офисе с девяти до пяти, каждый день встаешь и едешь на работу, как любой разумный человек, и ты сразу поймешь, что я имею в виду.
Я подумал об этом – и ничего не сказал.
– То-то и оно! – подытожила Дженни. – В офисе ты просто сдохнешь!
– А нож в носке, значит, безопаснее? – спросил я. – Я ведь был жокеем, когда мы познакомились. Ты понимала, что это значит.
– Я не знала этого изнутри! Все эти жуткие ушибы, ссадины, ни пить ни есть, и, черт возьми, никакого секса половину времени!
– Он тебе показывал этот нож или ты просто случайно увидела?
– А какая разница?
– Он просто мальчишка – или в самом деле опасен?
– Вот оно! – сказала Дженни. – А тебе хочется, чтобы он был опасен, да?
– Ради тебя – нет, не хочется.
– Ну… я случайно увидела. Он его носит в небольших ножнах, пристегнутых к щиколотке. Он свел это в шутку.
– Однако ты мне об этом сказала. Это предупреждение?
Она, похоже, вдруг растерялась, будто сама не знала. Постояла, помолчала, потом нахмурилась и ушла прочь по коридору.
Если это была первая брешь в ее снисходительности к своему ненаглядному Никки – тем лучше.
Во вторник утром я заехал за Чико, и мы поехали на север, в Ньюмаркет. День выдался ветреный, яркое солнце сменялось ливнями, было довольно холодно.
– Ну и что, как дела у тебя с женой?
Чико виделся с ней всего один раз и описывал ее как «незабываемую». Его тон давал понять, что «незабываемость» бывает разная.
– У нее проблемы, – сказал я.
– Залетела?
– Знаешь, бывают и другие проблемы.
– Правда?
Я рассказал ему про мошенничество, про Эйша, про нож в носке.
– Взяла и нырнула в дерьмо, – сказал Чико.
– С головой.
– А за то, что мы ее вытащим и отряхнем, нам заплатят?
Я молча покосился на него.
– Понятно, – сказал он. – Я так и думал. Опять, стало быть, за спасибо работаем? Хорошо еще, что у тебя, Сид, хватает денег оплачивать мою работу. Что это с тобой в нынешнем году? Ты заработал состояние с Рождества?
– Клад нашел. Серебряный. И какао. Покупал и перепродавал.
– Какао? – недоверчиво переспросил он.
– Бобы. Шоколадные.
– Батончики с орешками?
– Без орешков. Орешками торговать рискованно.
– Не понимаю, где ты на все это время берешь.
– С барменшами не болтаю, вот время и находится.
– И на кой тебе вообще столько денег?
– Привычка, – сказал я. – Вроде как подкрепляться.
Так, в дружеской болтовне, мы доехали почти до самого Ньюмаркета. Там сверились с картой, порасспрашивали местных и наконец прибыли на невероятно ухоженную конеферму Генри Трейса.
– Прощупай конюхов, – сказал я.
Чико ответил «ага», и мы вылезли из машины на гравийную дорожку без единой травинки. Я оставил Чико и отправился на поиски Генри Трейса. Уборщица у входа в дом сказала, что он «в офисе у себя, вон там, направо». Так и оказалось: он сидел в кресле и крепко спал.
Мой приход его разбудил, и очнулся он мгновенно и полностью, как человек, привычный к тому, чтобы его будили по ночам. Моложавый, очень цивильный, прямая противоположность грубому, жесткому, коварному Тому Гарви. По первому впечатлению для Трейса коневодство – это прежде всего серьезный бизнес, а возня с кобылами – это так, для людей низшей касты. Однако же первые его слова опровергли это мнение.
– Извините… Полночи на ногах провел. Простите, а вы, собственно, кто? Мы с вами договаривались о встрече?
– Нет. – я покачал головой. – Я просто надеялся с вами поговорить. Я Сид Холли.
– В самом деле? А вы, случайно, не родственник… Господи помилуй! Вы тот самый Сид Холли!
– Тот самый.
– Чем могу служить? Хотите кофе? – Он протер глаза. – Миссис Эванс сварит…
– Да не надо, разве что вы сами…
– Нет, не буду. Давайте сразу по делу. – Он взглянул на часы. – Десяти минут вам хватит? А то у меня встреча в Ньюмаркете.
– Да у меня, собственно, никакого особенного дела и нет, – сказал я. – Я просто заехал узнать, как себя чувствуют два жеребца, которые у вас стоят.
– А-а-а! Какие именно?
– Глинер, – сказал я. – И Зингалу.
Мне снова пришлось объяснять, зачем мне это знать и почему, собственно, он должен мне это сообщать, но в конце концов Трейси, как и Том Гарви, пожал плечами и сказал, что можно и рассказать.
– Наверно, мне не следует так говорить, но на вашем месте я бы не советовал своим клиентам приобретать их в долю, – сказал он, приняв как само собой разумеющееся, что это и есть настоящая цель моего приезда. – Возможно, они оба не сумеют покрыть положенное количество кобыл, хотя им всего по четыре года.
– Почему же это?
– Сердце у обоих плохое. Быстро выдыхаются от серьезных физических нагрузок.
– Оба?
– Оба. Потому они и завершили спортивную карьеру в три года. И я так понимаю, что с тех пор стало только хуже.
– А мне вроде бы говорили, что Глинер хромает, – заметил я.
Генри Трейс уныло кивнул:
– У него в последнее время развился артрит. В этом городишке совершенно ничего не скроешь!
На столе оглушительно зазвонил будильник. Генри протянул руку и выключил его:
– Боюсь, мне пора. – Он зевнул. – В это время года я практически сплю не раздеваясь…
Он достал из стола бритву на батарейках и вступил в бой со щетиной.
– Ну что, Сид, у вас все?
– Да, – сказал я. – Спасибо.
Чико захлопнул дверцу машины, и мы поехали в город.
– Проблемы с сердцем, – сказал он.
– Проблемы с сердцем.
– Прямо эпидемия какая-то, а?
– Давай еще расспросим Бразерсмита, ветеринара.
Чико прочел его адрес: ветеринар обитал на Миддлтон-роуд.
– А, знаю это место! Это дом старика Фоллета. Это был наш старый ветеринар, он был еще жив, когда я тут работал.
Чико ухмыльнулся:
– Даже странно представлять тебя сопливым учеником, которого шпыняет главный конюх!
– И руки в цыпках.
– Это делает тебя почти человеком!
В Ньюмаркете я провел пять лет, с шестнадцати до двадцати одного года. Учился ездить верхом, учился соревноваться, учился жить. Мой старый шеф был славный малый, я каждый день видел вблизи его жену, его образ жизни, его манеру вести дела и мало-помалу превращался из уличного пацана в нечто куда более приличное. Он научил меня обращаться с деньгами, которые я вскоре начал зарабатывать в больших количествах, и сделал так, что деньги меня не испортили. А когда он выпустил меня на волю, я обнаружил, что приобрел статус человека, прошедшего обучение у него на конюшне, и что этот статус дорогого стоит. Да, с шефом мне тогда повезло, повезло мне и с тем, что я много лет занимался любимым делом и добивался высших успехов, – ну а если однажды удача иссякла, что ж тут поделаешь.
– Что, вспоминаешь былые годы? – спросил Чико.
– Ага.
Мы миновали просторную Пустошь, ипподром, и въехали в городок. Лошадей вокруг было не так много – только вдалеке мелькнула вереница припозднившихся всадников, возвращающихся с тренировки домой. Я прокатил по знакомым улочкам и остановился перед домом ветеринара.
Мистера Бразерсмита на месте не оказалось.
Но если вам срочно, то можно попробовать его поискать: он поехал смотреть лошадь в конюшню на Бери-роуд. А так он должен вернуться домой к обеду, через полчасика где-то. Мы поблагодарили и стали ждать его в машине.
– Есть еще одна работа, – сказал я. – Проверить синдикаты.
– А я думал, Жокей-клуб этим сам занимается.
– Занимается-то он занимается… Наша работа – проверить того человека из Жокей-клуба, который занимается проверкой синдикатов.
Чико переварил информацию:
– Непростое дельце.
– И так, чтобы он ничего не знал.
– Вот как?
Я кивнул:
– Бывшего суперинтенданта Эдди Кейта.
Чико разинул рот:
– Да ты шутишь!
– Не шучу.
– Он же сам детектив. Детектив Жокей-клуба.
Я изложил ему подозрения Лукаса Уэйнрайта, и Чико сказал, что Лукас Уэйнрайт, наверно, ошибается. Я мягко поставил ему на вид, что наша работа в том и заключается, чтобы проверить, ошибается Лукас Уэйнрайт или нет.
– И как же мы собираемся это делать?
– Не знаю. А ты как думаешь?
– Вообще-то, это ты у нас мозг предприятия.
В это время на Миддлтон-роуд показался забрызганный грязью «рейнджровер», который повернул к дому Бразерсмита. Мы с Чико одновременно вышли из «скимитара» и направились навстречу человеку в твидовом пиджаке, который выпрыгнул из машины.
– Мистер Бразерсмит?
– Да. Что у вас случилось?
Он был молодой и затурканный и то и дело оглядывался через плечо, как будто его кто-то преследует. Я подумал, что его преследует время. Точнее, недостаток времени.
– Вы не могли бы уделить нам несколько минут? – спросил я. – Это Чико Бернс, а я – Сид Холли. У нас всего несколько вопросов…
Он услышал мое имя, осознал и тотчас уставился на мои руки, особенно левую:
– Это вы – человек с миоэлектрическим протезом?
– Ну… да, – ответил я.
– Тогда заходите. А можно посмотреть?
Он повернулся и целеустремленно направился к боковой двери дома. Я застыл столбом. Мне хотелось очутиться где-нибудь в другом месте.
– Пошли, Сид! – сказал Чико и двинулся было за ветеринаром, потом оглянулся на меня и остановился. – Слушай, Сид, дай человеку то, чего он хочет, и, возможно, он отплатит нам тем же.
«Ну да, – подумал я, – тоже плата своего рода». Но мне не нравилась эта цена.
Я нехотя последовал за Чико в помещение, которое оказалось клиникой Бразерсмита.
Он забросал меня множеством сугубо медицинских вопросов, я отвечал ему равнодушным тоном, которому научился в центре протезирования.
– А кистью вращать вы можете? – спросил он наконец.
– Немного могу. – я продемонстрировал это. – Там, внутри, нечто вроде чашечки, которая плотно подогнана к концу моего предплечья, и еще один электрод, который передает импульсы вращения.
Я понимал, что ему хочется, чтобы я снял руку и показал, как оно все устроено, но этого я делать не стал, и он, видимо, понял, что просить бесполезно.
– Она очень туго стягивает локоть, – сказал он, деликатно ощупывая края.
– Да, чтобы не свалилась.
Он сосредоточенно кивнул:
– А снимается и надевается она легко?
– Я использую тальк, – лаконично ответил я.
Чико открыл было рот, однако перехватил мой взгляд, говорящий «не вздумай!», и не стал рассказывать Бразерсмиту, что снимать руку бывает довольно мучительно.
– Подумываете пристроить лошади такую? – спросил Чико.
Бразерсмит поднял лицо, все еще сохранявшее затурканное выражение, и серьезно ответил:
– Технически это выглядит вполне возможным, но мне представляется сомнительным, что получится обучить лошадь активировать электроды, да и расходы, пожалуй, не оправдаются.
– Да я просто пошутил! – промямлил Чико.
– Да? А, понимаю. Знаете, бывали случаи, когда для лошадей изготавливали протезы. Я тут недавно читал, что удалось успешно сделать протез передней ноги для ценной племенной кобылы. И кобылу потом покрыли, и она благополучно родила живого жеребенка.
– Ага! – сказал Чико. – А мы к вам как раз по этому поводу. Насчет племенной кобылы. Только эта кобыла умерла.
Бразерсмит нехотя отвлекся от темы протезов и переключился на лошадей с больным сердцем.
– Бетесда, – сказал я, раскатывая рукав и застегивая манжету.
– Бетесда?
Ветеринар наморщил лоб, и его затурканное лицо сделалось встревоженным.
– Извините, не припоминаю…
– Кобылка от Джорджа Каспара, – сказал я. – В два года собрала все призы, а в три не смогла больше выступать из-за шумов в сердце. Ее отправили на завод, но у нее сердце не выдержало, когда она жеребилась.
– О господи! – сказал ветеринар, сделавшись теперь еще и печальным. – Какая жалость! Но вы меня извините, у меня столько лошадей, я очень часто не помню кличек… А что, возникли какие-то вопросы со страховкой или сомнения в лечении? Потому что, я вас уверяю…
– Нет-нет, – успокоил я его, – ничего такого. Скажите, а Глинера и Зингалу вы тоже не помните?
– А, ну как же! Эти двое! Это просто позор для Джорджа Каспара. Такое разочарование!
– Расскажите о них, пожалуйста.
– Да тут и рассказывать-то нечего. Обычная история, просто такие прекрасные были двухлетки… Вероятно, это-то их и погубило, по правде говоря.
– Что вы имеете в виду? – спросил я.
И ветеринар, слегка подергивая головой от нервного напряжения, принялся высказывать свое нелестное мнение:
– Ну, разумеется, тренерам такого уровня, как Каспар, подобных вещей в лицо не говорят, однако двухлетке ничего не стоит дать слишком большую нагрузку на сердце, а ведь если эти двухлетки хороши, они участвуют в самых престижных скачках, и от победы зависит слишком многое – племенная ценность и тому подобное, – и жокей, который, заметьте, действует в строгом соответствии с инструкциями, может заставить азартного жеребчика прийти первым, но при этом более или менее загубить его будущее.
– Донкастерскую «Футурити» Глинер выиграл по колено в грязи, – задумчиво сказал я. – Я сам это видел. Очень тяжелая была скачка.
– То-то и оно, – сказал Бразерсмит. – Однако после этого я устроил ему полный осмотр. Проблемы начались не сразу. На самом деле вообще ничего такого заметно не было, пока он не принял участие в «Гинеях». С этой скачки он вернулся абсолютно разбитым. Поначалу мы думали, что это вирус, но через несколько дней стала прослушиваться сильная аритмия, и тогда уже все сделалось ясно.
– А что за вирус? – спросил я.
– Так, погодите… В тот вечер после «Гиней» у него была небольшая лихорадка, как будто начинается конский грипп или что-то в этом духе. Но дальше это не развивалось, так что дело было не в этом. Так что да, это все сердце. Но мы этого предвидеть не могли.
– А у какого процента лошадей развиваются проблемы с сердцем? – спросил я.
Неотступно терзавшая его тревога слегка улеглась: это была менее болезненная тема.
– Ну, примерно у десяти процентов лошадей бывает аритмия. Далеко не всегда это что-то серьезное. Владельцы таких лошадей стараются не покупать, но вот, например, у Найт Нерса шумы в сердце, а он «Чемпион Хердл» выиграл.
– А многих ли лошадей приходится отстранять от скачек из-за проблем с сердцем?
Он пожал плечами:
– Ну, может быть, двух или трех из ста…
А у Джорджа Каспара каждый год тренировалось никак не меньше ста тридцати лошадей…
– Скажите, – спросил я, – а в среднем лошади Джорджа Каспара более склонны к сердечным заболеваниям, чем у других тренеров?
Тревога вернулась с полной силой.
– Я даже не знаю, следует ли мне отвечать на такой вопрос…
– Но если нет, то в чем проблема? – сказал я.
– Но вы-то с какой целью спрашиваете?..
– Мой клиент, – соврал я с прискорбной непринужденностью, – хочет знать, стоит ли ему посылать к Джорджу Каспару очень многообещающего годовалого жеребчика. И он попросил меня разузнать насчет Глинера и Зингалу.
– А, понятно! Да нет, я бы не сказал, что у него их больше. Ничего особенного. Разумеется, Каспар великолепный тренер. И если ваш клиент не станет особо жадничать, когда его лошадь будет двухлеткой, никакого риска нет.
– Что ж, спасибо. – Я встал и пожал ему руку. – Ну а у Три-Нитро, я так понимаю, никаких проблем с сердцем нет?
– Вообще никаких. Здоровехонький конь. И сердце у него звучит как гонг, звонко и отчетливо.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?