Текст книги "Старые повести о любви (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/starye-povesti-o-lyubvi-sbornik-24177.jpg)
Автор книги: Дина Рубина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Илья молчал. Он снял мокрые грязные туфли и стал кропотливо и как-то заторможенно искать под тумбочкой тапки.
– Ты быстро управился, – продолжала забияка-мать. – А, может, квартал кончился?
– Валя, уймись! – крикнула бабаня. Она бросилась помогать внуку искать тапочки.
– Анжела дала ему отставку! – торжественно провозгласила неуемная Валя.
Тапочки, оказывается, стояли там, где им было место стоять от сотворения мира, и этот неожиданный порядок вывел Илью из странного мокрого отупения. Он прошел в комнату, смежную со столовой и, остановившись в дверях, тихо сказал:
– Убедительная просьба – оставить меня на сегодня в покое… – и бесшумно затворил за собой дверь.
* * *
Он лежал в темноте на куцем бабкином диванчике и занимался совершенно новым для него делом – пытался разобраться в себе самом. Разобраться хотелось, но с непривычки это не получалось.
«Ну, нравилось бабе имя… – успокаивал он себя, – а что, имя древнее, мужественное…» И еще думал: «Ну, расцвела, да, чертовски расцвела. Разве в этом дело? Господи, да неужели это меня заело?»
Дверь приоткрылась, мать без обычной задиристости спросила:
– Какая-то Ляля звонит. Пойдешь говорить?
– Нет.
– А что сказать?
– Скажи, что я издох. Что-нибудь навсегда.
Мать молча прикрыла дверь.
Илья сел на диванчик, сглотнул, судорожно погладил колени, встал, прошелся. Он чувствовал необходимость постоять на ногах, иначе ему казалось, что его перевернули на голову. Фонарь за окном торчал у дороги сбоку припека, сиротливо, и лужа под фонарем лежала сиротливо, такая нарядная, сверкающая лужа – и никому не нужна. Одинокий мокрый бегемот… Илья опять лег на спину, уставился в потолок. По дороге проезжали машины, и свет их фар то возникал на потолке, то пропадал. И его мучила эта странная связь потолка и дороги, существующих столь раздельно друг от друга, но все же связанных между собой неверным желтым светом мимолетных фар. Его мучила почему-то эта странная взаимосвязь дороги, машин, потолка, света фар, его жизни и того неуловимо-страдальческого, что увидел он в Наташином лице. Он слышал, как в столовой улеглась на его тахте бабаня, как возилась на кухне мать. Тогда, осторожно приоткрыв дверь, он на цыпочках мимо спящей бабани вышел в кухню. Мать энергично и сосредоточенно вытирала стол тряпкой.
– Мать, – сказал он, – а вот если б тебе сатана пообещал счастья и молодости лет на пятьдесят, ты б душу продала?
«Очухался, золотко», – подумала мать и уже хотела ответить чем-то едким, но подняла голову, и сердце ее захолонуло: на нее исстрадавшимися серыми глазами, словно желая допытаться до единственной, необходимой ему истины, смотрел ее молодой Семен.
– Продала бы? – настойчиво повторил он.
– Не сомневаясь ни минуты, – твердо сказала она.
– Нет, постой… Ты подумай: там же котлы кипят, в смоле варятся, на сковородках жарятся. Больно же!
– Ну и что, там все жарятся! – горько возразила мать. – Посмотришь на всех, и тебе легче становится. Не то, что в жизни.
Он вдруг ушел в коридор, слышно было, как открывается встроенный шкаф, как Илья что-то ищет, переставляет на полках банки.
– У нас выпить ничего нет? – негромко спросил он из коридора. – Наливки какой-нибудь? – и опять появился в кухне, неприкаянный, с бестолковыми руками. – Вишневой какой-нибудь, или что там бабаня делает? Давай выпьем, мам…
– Ну? – не шелохнувшись, словно не слыша его слов, спросила, мать, выжидающе-напряженно глядя на сына.
– Привет тебе от Наташи.
– Так… – жестко, как следователь на допросе, проговорила она.
– Вот и все…
Они замолчали. Мать смотрела на Илью, внимательно и жадно, словно это был не он сам, а какой-то посторонний человек, принесший ей весть о нем, о давно пропавшем, сгинувшем много лет назад и вдруг давшем знать о себе сыне.
– Ты влюбился, – неожиданно сказала она. – Наконец-то ты влюбился, олух.
В столовой усердно стрекотал маленький будильничек.
– Дело не в этом, – тихо ответил сын. Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и вышел.
На рассвете он наконец вздремнул и спал часа полтора тревожно и тоскливо. Снилось, что бегает он, маленький и плачущий, в красной курточке, по чужим подъездам, сырым и холодным, ищет мать, а она вроде бы и мать, и одновременно Наташа. И нет ее нигде, потерялся Илья, потерялся маленький. Курточка красная намокла, зябко, есть хочется, да и сочинение надо успеть написать, как-никак, десятый класс, выпускной…
В семь часов длинно и тошно зазвонил будильник. Илья вскочил, не понимая, что происходит, бросился к телефону, схватил трубку и, крикнув в нее нервно: «Наташа?!» – стоял так, несколько секунд, покачиваясь. Будильник все звонил. Бабаня всегда накручивала его до предела, потому что все трое они поднимались тяжело. Илья побрел в кухню, постоял там у окна, тупо глядя во двор, потом отломил от буханки кусок хлеба и, вяло жуя, стал одеваться в коридоре. Он уже не пытался разобраться в себе, ему казалось, что во всем он разобрался, пока бегал в красной курточке по чужим холодным подъездам. Отвращение к себе, взвинченное за ночь до состояния осточертелой тоски, тихо подрагивало где-то в горле.
– Илюша, – осторожно позвала из комнаты бабаня, которая с пяти утра уже шепталась о чем-то с Валей, – ты бы поел, сынка…
Илья молча завязывал шнурки на туфлях. В коридоре было темно, но он не включал света из странной мутной злобы к самому себе.
– И чего ты так рано всполохнулся? – опять робко подала голос бабаня.
– Ничего, бабань, я не сдохну, – ласково и зловеще проговорил из коридора внук. – Не сдохну я, бабаня, к сожалению.
Уже выходя на лестничную клетку, Илья услышал, как мать сказала бабке раздраженно:
– Я же просила не приставать!
В редакцию он пришел раньше всех, чего прежде не бывало. Походил по комнате, в которой стояли четыре стола – его у стены, уютный, с черной настольной лампой.
Ощущение вздрагивающей в горле тоски не проходило, хотелось громко выть, как выла бабаня на похоронах своей сестры, бабнюры, хотелось, наконец, разбить что-то, ну, хотя бы схватить настольную лампу за лебединую шею и швырнуть в окно.
Новая вчерашняя Наташа в нем не потускнела, а наоборот, разгоралась все ярче и больней. За ее статной спиной архангеловыми крылами вздымались листы ватмана с чертежами особой важности. Подобно рафаэлевой мадонне, на руках она несла защищенную кандидатскую, а где-то внизу, на пышных ватных облаках, бегали двое пацанов – один маленький и смутный, другой постарше, лет восьми в красной курточке.
Илья не заметил, как задремал, сидя за столом, свесив голову на руки. Разбудила его практикантка Леночка, невинное дитя, которая не заходила обычно в двери, а брала их штурмом, начиная разбег со двора.
– Илю-у-ушка! – закричало невинное дитя, влетев в комнату, и наткнувшись на спящего Илью. – Ты что, ночевал здесь?! Ты что, заболел? Ты что – пьяный?!
Илья вздрогнул, отодрал от стола пудовую голову и бессмысленно уставился на Леночку, пытаясь понять, где он, откуда здесь взялся и кто это кричит перед ним, округлив в ужасе нарисованные глазенки. И вдруг все вспомнил – вчерашний день, и бессонную ночь, и Наташу с мальчиком; тихо вздрагивающая в горле тоска тяжелой волной ударила ему в грудь, и он сухо и напряженно сказал практиканточке:
– Послушайте, Лена, а ведь я, между прочим, на пятнадцать лет старше вас. Извольте говорить мне «вы», нравится вам это или не нравится, – и, не глядя на остолбеневшую Леночку, вышел из комнаты, потирая ладонями помятое лицо. Сегодня он казался себе очень постаревшим, и проходя мимо облупленного трюмо в вестибюле, подумал: «У меня лицо какое-то… сильно поношенное…»
Он не знал, куда деть себя до конца дня, а потом, куда деть себя до утра, и опять до конца дня, и до конца жизни. Перейдя через дорогу, вошел в кафе, заказал две рюмки коньяку, выпил, не присаживаясь, и вышел.
«Девочку зачем-то обидел… – подумал он. – Девочка тебе виновата, шеф, тоже мне…»
До часу дня он еще дважды забегал в это кафе и к сдаче очередного номера «вечерки» был уже на приличном взводе.
В три часа сел в трамвай и поехал к Егору на работу. Всю дорогу пока ехал, Илья твердо знал, о чем будет говорить с другом, но когда вошел в новое высотное здание редакций и нажал на кнопку вызова лифта, он вдруг спросил себя – что, собственно, ему здесь нужно. И не мог ответить. Три стенки лифта были зеркальными, и чтобы не видеть троекратной отвратительной морды, Илья уткнулся лицом в дверь.
Он вышел на пятнадцатом этаже и вяло побрел по коридору, отыскивая кабинет Егора.
– Кто пришел! – воскликнул добродушный близорукий Егор, вынимая трубку изо рта но, подойдя поближе, изменился в лице и спросил: – Ты что, старик?
Илья не ответил, плюхнулся на стул Егора и, взяв со стола несколько напечатанных на машинке страниц, стал внимательно читать.
– Что-нибудь случилось? – озадаченно глядя на него, спросил Егор.
Илья молча продолжал читать. Потом бросил листки на стол и исподлобья глянул на друга.
– Слушай, Гошка… – медленно и тихо сказал он. – Ну, вот, убеди меня, что мы всю жизнь серьезным делом занимаемся. Ну, убеди. Вот я пришел…
– Здравствуйте, – сказал Егор. – Где ты так набрался?
– Я совершенно трезв. Повторяю, вот я пришел, убеди меня, что все это: вот эти листки, вот эта рецензия знакомого мне болвана на спектакль ТЮЗа, этот фельетон, что все это – серьезное и нужное дело. Вот мы с тобой, два мужика…
– Слушай, у меня дел по горло…
– …два мужика, и у каждого по одной жизни, не по две… Ты хоть сыновей родил, может, они за тебя расплатятся.
– А за меня платить нечего. Я никому не должен.
– Не должен?
– Нет!.. Илька, иди домой, проспись. Вечером я забегу к тебе, поговорим. У тебя на такси есть? Дать?
– Да я трезв, Егор, вот! – он приподнялся и шумно выдохнул в лицо другу. Они помолчали.
– Ты зачем пришел? – тихо и внятно спросил Егор, присаживаясь на край стола.
– Не знаю… Жизнь уходит…
Опять помолчали.
– Что произошло-то у тебя? Чего ты приперся среди дня? Почему не на работе?
– На работе? – усмехнулся Илья – А что ты работой называешь? Вылавливание в «300 полезных советов» способа выведения моли, с тем, чтобы задать себе вопрос за подписью какого-нибудь гражданина Фишбейна и в том же столбце ответить ему, то бишь, себе? Это – дело?.. Ну, я – ладно, меня принудработой надо лечить, а вот фельетон, например, о чем он? Кто-то проворовался, его клеймят? Ну, скажи, – воровства меньше станет после фельетона этого? Все мы – армия газетных крыс – несостоятельный, бесполезный народ. Мы же ни на что не способны, импотенты чертовы! Обо всем судим, все рецензируем, а сами что умеем? Материальных ценностей создавать нас не научили, для духовных таланта нет, болтаемся между этими двумя полюсами, как дерьмо в проруби, но какая иллюзия кипучей деятельности! – Илья уже не сдерживался, он почти кричал. – Шел я сейчас по коридору – мать твою! – очкастенькие девочки с карандашиками туда-сюда снуют, мальчики бородатенькие с гранками бегают, а в гранках-то какой-нибудь «концерт для тружеников села», информашка никому не нужная. Дело!.. Кто здесь, на этих двадцати этажах, дело делает? Может, ты, Гошка?
– Я! – зло, твердо ответил Егор. Он повертел в руках погасшую трубку и вдруг, с остервенением швырнул ее на стол, достал сигарету из пачки и закурил. – Я, знаешь ли, не чувствую себя тунеядцем… Да! Мы вот с ребятами на той неделе одну крупную суку из министерства просвещения на чистую воду вывели. Взяточник, подлец! Не читал? За пятнадцатое число? Никого не побоялись, а знаешь, сколько это крови стоило?! Да что ты знаешь?! Сидишь там, в «вечерке», кастрюли маринуешь… Ну и поделом тебе!
– За какое число, ты сказал? – Илья достал сигарету из Егоровой пачки.
– А какие у меня ребята! – не слыша его, продолжал Егор. – Вот Костя Багров! Как из командировки – столько материалу навезет, хоть две комиссии посылай и одну экспедицию. После его статей редакция письмами завалена. Сам слышал, у киоска люди спрашивают, есть ли в номере статья Багрова.
– Он фельетон писал?
– Нет, Еремеев…
Зазвонил телефон, Егор поднял трубку и сразу опустил ее.
– Еремеев писал… так себе получилось. Ты бы лучше сделал. Я знаю твою руку. Ты бы его так разделал! Помнишь хоть, как писал?
– Сочинения в десятом классе? – желчно усмехнулся Илья.
– Насчет сочинений не знаю, а очерки твои в университете, на третьем, на четвертом курсе, прекрасно помню. Настоящая публицистика, без дураков. Ты из нас самый талантливый был.
– Самые талантливые книги пишут, – насмешливо оборвал Илья. – Повести, рассказы, романы, понимаешь? Литературу пишут талантливые, а не злобу дня. Литературу, которая остается. А злоба дня, она, знаешь, куда девается? На дно некой речки, там еще старичок-симпатяга в лодочке сидит.
Опять зазвонил телефон. Егор, не оглядываясь на него, отвел назад руку, привычно хлопнул трубкой по рычагу.
– Вот что, – хмуро сказал он, – ты проваливай сейчас, пока я не очень злой. Сегодня вечером загляну.
Илья поднялся со стула, взял Егорову трубку, повертел ее в руках и опять положил на стол.
– Да… – сказал он, не глядя на друга, – а она и в самом деле очень изменилась. Ты заметил, какие у нее скорбные черточки у губ?.. Вот… здесь…
– У кого? – нетерпеливо, раздраженно спросил Егор.
– Плевать мне на ее диссертацию, на ее крупную должность, она сына моим именем назвала. Ты же представь, как она меня, гада такого, любила!
– А-а, – протянул Егор, – ты Наташу встретил. Ну, надо же. Десять лет не видел, а тут…
– Я ее искал! – жестко перебил Илья. – Ничего тут случайного, я искал ее.
– Ну, что ж теперь делать, Илька? Теперь ничего не сделаешь.
– Это мог быть мой сын, – тупо глядя в угол, пробормотал Илья самому себе. – Я удобно жил, всех моих детей убивали до рождения. Это большое удобство в жизни, когда и женщина относится к этому просто. Хотя б одна послала меня к черту!
– Теперь ничего не поделаешь, старик, – примирительно проговорил Егор. Они замолчали.
– Пойду, – вяло сказал Илья.
– Ну, постой, расскажи толково – где встретил, о чем говорили!
Илья молча махнул рукой и, не глядя на друга, словно забыв о нем, вышел из комнаты и побрел к лифту.
– Я заскочу вечером! – крикнул вслед ему Егор. Илья не обернулся.
* * *
С пяти часов он сидел на скамейке перед третьим подъездом нового высотного дома у дороги и ждал.
Стало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина. Илье со скамейки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры, и там, на воображаемой миниатюре длилась охота юного шаха, и золотой олень, сраженный царственной стрелой, в смертном изнеможении склонял к земле свои рога…
Все так же утробно воя, машина уползла к соседнему дому.
Илья почему-то считал, что Наташа появится со стороны дороги, но она вышла из подъезда – домашняя, в босоножках, бежевый плащик был накинут на плечи.
– Ну, – сказала она, подходя к скамейке. – Ну что, Илюша? Ну, сколько можно сидеть?
Илья сглотнул, поднялся и сказал хрипло:
– Наташа, зачем ты вышла замуж?
– Ты пьян? – страдальчески морщась, спросила она. – Что тебе нужно, Илья?
– Что ты наделала, дуреха! – тяжело дыша, тихо сказал он. – Почему не дождалась меня?
Он был готов к тому, что Наташа не захочет говорить с ним, уйдет, но она вдруг протянула руку и быстро оправила воротник его куртки. И снова, как утром, в грудь ему ударила тяжелая и теплая тоска – это был ее жест. Он вспомнил – этим движением десять лет назад она оправляла ему вечно торчащий воротник плаща.
– Ну, все, все… – торопливо и мягко проговорила она, оглянувшись украдкой на окна дома. – Иди, Илюша, теперь-то поздно все, поздно… Поздно себя мучить… Иди… – и сама быстро пошла к подъезду, но вдруг обернулась и сказала негромко, с напряженной грустной улыбкой: – А помнишь, как мы в степи ночью заблудились, когда к бабе Нюре поехали? Нас на рассвете в село Ванька Справедливый на тракторе вывез, помнишь? – она сказала это так, словно между ними не было ни десяти этих лет, ни мужа ее и двоих детей, ни его бездарной жизни.
В степи?.. Ночью?.. Нет. Он забыл. Но сейчас вдруг вспомнил побег из города и блуждание по ночной холодной степи, жадное молодое чувство голода и любви, огни пашущих тракторов, на которые они в конце концов вышли, и ласково подмигивающее лицо пожилого тракториста со странным именем Ванька Справедливый.
И он вдруг ужаснулся тому, что посмел забыть это, и вдруг с необыкновенной ясностью понял, что без Наташи забудет всю свою жизнь, сколько ни проживет, что надо спасать эту жизнь, а спасение – в Наташе.
Она вошла в подъезд. Илья бросился следом.
– Постой, Наташа, Наташенька, подожди, я прошу тебя, – он готов был лечь на ступеньки, чтобы остановить ее. – Как ты могла так быстро, так сразу, за один месяц…
– Ах, вот оно что, – сказала, она, остановившись. – Вот ты зачем пришел! Самому себе доказать, что я во всем виновата, успокоить себя пришел, что не стою твоих переживаний, что я, вертихвостка, за месяц тебя из головы выкинула!
Она подошла близко к нему и негромко, внятно, словно стараясь, чтобы каждое слово запомнилось Илье, проговорила:
– Так нет же, вот ты живи и знай, что я тебя как сумасшедшая любила… пока второго не родила… Долго любила, по инерции, наверное.
Она повернулась, чтобы уйти, но Илья, обезумев, чувствуя в голове и во всем теле колотьбу пульса, схватил ее холодные, забытые им руки, и стал судорожно целовать их, бормоча невнятно, не слыша себя.
– Уедем… уедем, Наташа! Забирай детей, уедем к черту, далеко-далеко, любимая моя, сердце мое, ненаглядная! Брось все, уедем… забирай детей, уедем к черту!.. – Он хватал и целовал пустые рукава ее бежевого плащика, накинутого на плечи. Если б она позволила, он бы и босоножки целовал. Илья чувствовал, что сейчас упадет, просто сползет вниз, к Наташиным ногам.
Но она вдруг ахнула и резко оттолкнула его. Илья потерял равновесие и привалился к противоположной стене подъезда, к гремящим почтовым ящикам. Несколькими ступенями выше, плохо различимый в сумраке, стоял мужчина. Поняв, что его заметили, он повернулся и молча стал подниматься вверх. И Наташа, не глядя на Илью, также молча заспешила за ним. Потом наверху хлопнула дверь, и все замерло.
* * *
Поздно ночью в дверь Семена Ильича позвонили. Кто-то ломился в квартиру, не отрывая пальца от кнопки звонка. Сонный, перепуганный, в нижнем белье, Семен Ильич выбежал в коридор и, не глядя в глазок, не пользуясь недавно искусно вмонтированным переговорным устройством, распахнул дверь. На пороге стоял бледный растрепанный Илья. Его замшевая куртка, испачканная в липкой грязи, оттопыривалась от двух бутылок водки.
– Узнал сыночка ненаглядного? – громко спросил он. – Вот пожаловал… Какой я раз у тебя? Второй? Третий?
Семен Ильич отступил на шаг и, пытаясь совладать с трясущимися руками и нижней челюстью, выдавил:
– Илья!.. что – бабаня?.. Мама?!
– Да не бойся, никто не умер, кроме меня! – так же громко сказал сын, заходя и закрывая за собой дверь. – Ну, что ты так перепугался! Я же говорю, никто не умер.
Отец все еще не мог прийти в себя. Босой, раздетый, он топтался возле Ильи и не знал, что делать.
Илья снял куртку, увесистую от тяжести двух бутылок, и накинул ее на плечи отца.
– Я перепугал тебя… – с сожалением сказал он. – Ты уж прости, знаешь ведь, я – бесподобная скотина.
Он прошел в комнату и плюхнулся в кресло.
– Ты выпивши? – спросил Семен Ильич, торопливо надевая пижаму.
– Нет… Хотел надраться, да не получается.
– Неприятности? – сдержанно спросил Семен Ильич.
– Дай поесть, а… – попросил Илья. – Со вчерашнего дня не ел.
– Да господи, Илюша, что это с тобой? – отец разнервничался, побежал в кухню делать яичницу. Илья остался сидеть в кресле, разглядывая комнату. Свою типовую однокомнатную квартирку неугомонный изобретатель Семен Ильич превратил в уникальное жилище. Двери здесь не открывались, а ездили, шторы поднимались и опускались, стоило лишь на кнопку нажать. Точно также включались многочисленные лампы и бра. Мебель ездила на колесиках. Тахта и стол были вмонтированы в стену и при надобности откидывались. Нажав определенную кнопку, можно было, не поднимаясь с кресла, послушать органного Баха. Полочкам, антресолям, складным выдвигающимся ширмам не было числа. Работы по реконструкции квартиры не прекращались вот уже двадцать лет.
– Чем ты занят сейчас? – спросил Илья громко, чтобы отец слышал в кухне. – Умывальник-проигрыватель? Или унитаз-кресло-качалка?
– Нет, я делаю сейчас витраж в кухне, – сказал отец, выглядывая. Он был в фартуке, с полотенцем, перекинутым через плечо. – Можешь посмотреть. Правда, он еще не закончен. Это очень просто: берешь изоортохроматические фотопластинки, срок годности которых истек, тушь разных цветов, проявитель, закрепитель…
– Папа, – спросил Илья, – почему вы расстались?
Семен Ильич застыл, медленно стянул с плеча тяжелое полотенце, вытер им руки, молча повернулся и скрылся в кухне. Илья пошел следом за ним. Отец возился с кофе.
– Господи, – сказал Илья. – Какими надо было быть дураками! Вы – два хороших, честных, добрых человека…
– Знаешь, Илья, – медленно сказал отец, не оборачиваясь, – когда мы с Валей расставались, тебе было тринадцать, и я с ужасом ждал от тебя вот этих вопросов, мысленно возражал тебе, готовился ответить на все. Но ты… ты бегал на тренировки в волейбольную секцию, крутил целыми днями пластинки, читал детективы… Так странно, что те вопросы, которые ты должен был задать мне двадцать лет назад, ты задаешь сейчас. А я, знаешь, позабыл все ответы. – Он умолк, принялся открывать шпроты. – Почему разошлись? Разные люди, ссорились часто… Сейчас, правда, не припомню из-за чего, но тогда все казалось очень крупным, значительным. Тесно было вдвоем. Садись, ешь… Что там у тебя? Водка? Ну, давай, выпьем.
– Ты знаешь, – торопливо сказал Илья, не притрагиваясь к рюмке, – у меня катастрофа, все летит к черту, вся жизнь, по всем швам… Я даже повеситься не могу – никто не поверит, что это всерьез.
– Ты что? – испуганно спросил отец. – Бог с тобой, сынок!
– Вчера, понимаешь, выяснил, наконец, с собой отношения. Понял, кто я есть… Я – пятак с рублевой решкой. Во всем пятачок, не более. – Сын объяснял все задушевно-мрачным шепотом, а в глазах его сидел такой отчаянный, такой зловещий черт, что уж лучше было не возражать ему, не перебивать, не убеждать в обратном. – Ты вот, обрати внимание, я у тебя который раз? Третий? А ведь ты больной, у тебя и печень, и сердце, и еще черт-дьявол. Ты ведь здесь лежать будешь, и воды никто не подаст.
– Нет, у меня соседи хорошие…
– Ой, молчи! – недобрым шепотом воскликнул сын и стукнул по столу так, что кофе выплеснулся из чашек. – Я бесполезный кузнечик. Мне вчера любимая женщина сказала: «Ты все в мальчиках ходишь?» Любимая женщина – я ее прикончил десять лет назад, а она меня – сегодня.
– Тебе выпить надо, смягчиться… – Отец попытался придвинуть к нему полную рюмку, но сын отвел его руку.
– А мать? – продолжал он. – Ты спроси, когда я по-человечески с ней говорил? А ведь она поседела оттого, что видит мою никчемность, как я годами швыряюсь. Я ничего не замечаю, ничего! Вот недавно бабаня сказала о тебе: «Мосты он хотел сделать». А откуда она знает про мосты?
– Я… звоню иногда… – трудно проговорил отец, – когда мама в школе.
Наступила тягостная пауза.
– Везде, – тяжело сказал Илья, – во всем… половина жизни прожита… в мусоропровод!
– Ну, зачем ты так?! – горячо возразил отец. – Ты работаешь, ты журналист, в газете тебя ценят, товарищи тебя люб… – он не договорил, осекся, увидев, как округляются бешеные глаза сына.
– Ты?! – закричал Илья. – Ты мне это говоришь?! Ты – старый геолог, работяга? Всю жизнь в партиях, в поле, в горах, – рубашка в поту, впроголодь, всухомятку, сколько месторождений ты открыл!
Илья вскочил с табуретки, заметался по кухоньке.
– Ты же жалеешь меня, утешаешь! Не надо меня утешать!
Взгляд его упал на пиджак, лежащий в кресле.
– Пиджак замшевый себе купил, скотина! Он стоит дороже стиральной машины, которую давно надо бабане купить! Замшевый пиджак! Генеральный директор рубрики «О том, о сем!» У меня вся жизнь о том, о сем. – Он замолчал, опустился на табурет, бессмысленно уставился на тарелку с яичницей.
– Ешь, – сказал отец.
Илья, не слыша его, продолжал молча созерцать яичницу.
– А ты знаешь, – он усмехнулся, – Гошка сегодня вспомнил о моих статейках… А я и забыл, когда писал.
– А я помню! – оживился отец. – А как же, они все вырезаны, вон лежат у меня в тумбочке, в папке… Замечательно написано! – Он вскочил и, суетливо повторяя: «А как же, замечательно написано…», порылся в тумбочке и принес на кухню белую с синими тесемочками папку для бумаг. Сверху на ней крупными буквами отцовской рукой было написано: «Илюшины произведения».
– Произведения, едрена вошь! – Илья, угрюмо хмыкнув, развязал тесемочки, двумя пальцами перелистнул несколько пожелтевших уже газетных вырезок, и закрыл папку. – Фигня все это… – Но в груди его тоненько и жалостливо заныла светлая юность, которая была ведь, была, а куда сгинула – неизвестно.
– Может, в самом деле, к Егору пойти фельетоны писать? – задумчиво спросил он. – Мир эти фельетоны все равно не изменят.
– Вот это ты зря, – сказал отец твердо. – Людям необходимо знать, что зло наказывается. Ты находишься на службе знания людей. Вы, журналисты, – чернорабочие литературы. Конечно, собрания сочинений после вас не остается, но! – он поднял палец, – посвятить жизнь современникам, их боли и радости, их проблемам, быть барометром времени, событий… это…
– Ты мой хороший…
– Четверть пятого, – сказал отец. – Надо ложиться…
Он достал с антресолей небольшой ящик, ловко разложил его, получилась кровать.
– Видишь, – похвастался отец, – это я для тебя сделал давно, лет семь уж. Думал, вот Илья как-нибудь заночует у меня…
Он достал из шкафа свежие простыни, наволочку.
– В прачечную сдаю, – сказал он, – чисто стирают… Тебе два пледа хватит или одеяло достать?
– Дома мои, наверное, с ума сходят… – неожиданно сказал Илья.
– Как?! – отец выпрямился. – Они не знают, где ты?! Что ж ты делаешь, остолоп, ты в гроб их обеих загнать хочешь?! – отец покраснел от волнения, на лбу его выступили жилы.
– Звони сейчас же! Пусти, я сам позвоню!
Он бросился к телефону и, на секунду замерев над ним, решительно набрал номер.
– Валя, это я… – осевшим голосом торопливо сказал он. – Не волнуйтесь, он у меня.
В трубке обморочным голосом двадцатилетней давности клокотала Валя.
– Не волнуйся, Валюха… – повторил отец напряженно. – Все будет хорошо… Валюха…
Он положил трубку и оглянулся. Сына в комнате не было, он стоял в коридоре, в куртке и туфлях.
– Ты что, Илюша? – крикнул отец, оторопев от неожиданности, и растерянно оглянулся на разобранную кровать – та стояла в полной готовности принять в объятия неизвестного своего хозяина. – Я не пущу тебя.
– Семен Ильич, ты прости меня за все… – торжественно и серьезно проговорил Илья.
– Куда ты?!
– Идти надо.
– Дождь, ночь… Ты сумасшедший!
– Нет, – усмехнулся Илья, – я не сумасшедший. Это было бы слишком шикарно для меня – такое объяснение.
Проходя по двору, он услышал, как наверху открыли балконное окно, и отцовский голос позвал:
– Илья!
Он поднял голову вверх, в темноту.
– Слышишь, Илья, это ничего особенного. Не переживай, – сказал невидимый отец, – обыкновенный жареный петух.
– Ладно, Семен Ильич, иди, простудишься… – Сын поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пошел по лужам.
* * *
Светало. Дождь давно прекратился. Илья шел, в общем, домой, по направлению к дому. Что дальше делать с жизнью, он не знал, тяжесть в груди не проходила, мысль о наступающем дне казалась невыносимой.
«Отчего я такой? Откуда? Как получилось, что я – такой», – мысли после двух бессонных ночей топтались неотвязные, угрюмые, как рассветное небо, и от того, что ни на один вопрос Илья не мог себе ответить, казались давними, стылыми. – «Или мать с бабкой сильно любили, баловали, или сам я, мерзавец, отстранился от всего на свете, берег себя, лелеял… Или просто некому было выпороть меня за это до полусмерти…»
Он вдруг поймал себя на том, что идет к Наташиному дому, и это было совсем некстати и не по пути. «Ничего, – сказал он себе, – погуляю, сделаю крюк… в последний раз. Только посмотрю на окна…»
Во дворе Наташиного дома на бортике детской песочницы под грибком спиной к Илье сидел человек. По сизому облачному червячку над ним угадывалось, что человек курит. Илья достал сигарету и подошел прикурить. Это был мужчина лет сорока с худощавым лицом мрачного боксера. Он молча подал свою сигарету и ждал, пока Илья прикурит.
– Спасибо, – Илья кивнул, повернулся, чтобы идти, но вдруг мужчина сказал негромко: – Молодой человек… извините меня…
– Без четверти шесть, – машинально ответил Илья, взглянув на часы, но мужчина, будто не услышав, продолжал нервно:
– Погодите… если вы не торопитесь…
Илья остановился. Лицо мужчины смутно белело в предрассветных сумерках.
– Не хочу связываться с хулиганьем, – глухо продолжал он, – а у вас интеллигентное лицо. Понимаю, я жалок и безобразно пьян.
– Ну, ясно… – Илья повернулся, чтобы уйти.
– Постойте, пожалуйста, не уходите! – мужчина даже приподнялся с деревянного бортика песочницы, словно хотел удержать Илью за руку.
– Вам деньги нужны? – спросил Илья.
– Мне не нужны деньги! – как-то брезгливо ответил мужчина. – Я кандидат наук, у меня изобретения… Господи, какая чушь. Просто у вас интеллигентное лицо, а я не хочу связываться с хулиганьем.
– Ну, я это слышал. Дальше что?
– Я хочу попросить вас… об одном одолжении… – Мужчина попытался опять сесть на узкий деревянный бортик, но не рассчитал и завалился на спину, в песок. Илья бросился поднимать его. После долгого отряхивания и бормотания мужчина невнятно и как-то обреченно сказал:
– Дайте мне по морде…
– Та-ак… – пробормотал Илья. – Отличная ночка.
– Послушайте, не уходите! – цепляясь за рукав куртки Ильи, воскликнул мужчина. – Хороший человек, поверьте, мне сейчас так плохо, как никому.
– Что вам нужно? – уже с раздражением спросил Илья.
– Дайте мне по морде.
– С какой стати? – также раздраженно спросил Илья. Этот странный пьяный, детская песочница, громада Наташиного дома в рассветных сумерках – все было призрачным и придуманным, как в дурацкой пьесе. И сам он казался себе придуманным, все это было тяжко и глупо.
– Какое вам дело, вам-то что? – зло усмехнулся мужчина. – Господи, неужели трудно? Я прошу – дайте мне по морде. Ну, сделайте одолжение!
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.