Текст книги "Сердца под октябрьским дождём"
![](/books_files/covers/thumbs_240/serdca-pod-oktyabrskim-dozhdem-140470.jpg)
Автор книги: Дмитрий Ахметшин
Жанр: Жанр неизвестен
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Он сидел за рулём мрачный, нахохлившийся, как ворон под дождём. Ожил телефон – староста одного из классов звонила узнать, не уволился ли он (кто-то из ребят оказался вчера поблизости и подслушал их разговор с Василиной Васильевной). Но то, что подопечные помнят о нём и волнуются, не принесло в его сердце радости.
Казалось, что Алёнка спит мертвецким сном, как сошедший на берег матрос после двух лет в плавания, но, повернув голову, Хорь каждый раз видел, что это не так. Она смотрела в окно, жевала кофейные таблетки или читала, включив лампу у двери и бесшумно переворачивая страницы; от неё не исходило тепла – совсем как от камня. Хотелось протянуть руку и потрогать лоб, но отчего-то Юра не решался это сделать. Лицо её чернело и съеживалось к вечеру, словно кто-то подносил зажигалку всё ближе к плотной бумаге.
Они перекусывали в придорожных забегаловках в совершенном молчании или обмениваясь ничего не значащими фразами. Цыганки, бродящие между грузовиками, бросали на них подозрительные взгляды и не торопились приближаться; Юрий нервничал, Алёна же их вовсе не замечала. Когда наконец срывались в путь – по обоюдному согласию они решили, что будут двигаться без остановки на ночлег, – Юра вспоминал Алёнку, которая танцевала с ним ночью медленный танец, и раз за разом находил рядом с собой совершенно другую женщину.
– Не хочешь немного поспать? – почти враждебно спросил он.
– Кажется, мы с ним окончательно рассорились, – отвечала она. – Со сном. Странно. Он усвистал и больше не появляется. Значит ли это, что кто-то теперь спит в два раза больше?
Вдоль дороги зажглись огни. Они терялись на изнанке простыни, в которую так хотелось зарыться лицом и перестать беспокоиться и гадать, чем окончится их поездка. Безымянные срубовые домики казались кусочками тростникового сахара, раскиданными чьей-то неловкой рукой по поверхности стола. В жилищах горел свет, и Юра спрашивал себя: «Как эти люди могут оставаться всю жизнь на одном месте, глотая дорожную пыль из-под колёс тех, кто едет в такую даль? Как они подавляют в себе этот зуд?». Ощущение, будто ты не участвуешь в гонке, к которой готовился всю жизнь, что ты – старик в инвалидном кресле, а воздушный хвост от проносящихся болидов спутывает твои длинные волосы раз за разом всё сильнее, и ворчащей, как обычно, дочери придётся провести добрых полчаса, чтобы их расчесать.
– Слушай, – Хорь тронул жену за локоть. Произнёс это довольно тихо, и дотронулся едва-едва, но она, конечно, не спала. – Помнишь, вчера ночью ты рассказывала про лестницу?
– Помню.
Она смотрела на мелькающие за стеклом огни, словно видя в них текущее в обратную сторону время.
– Расскажи, что было потом. Почему ты никогда об этом со мной не говорила? Как выкарабкалась?
Пожатие плечами. Быть может, не говорила, будучи уверена, что ты не в состоянии понять? Потому что у нас нет того, что романтики называют родством душ? Потому что пытаться передать такие вещи словами – всё равно, что пытаться пересказать мимолётную грусть, пронзившую сердце, когда проходишь мимо высохшей берёзы, которая была совсем юной и зелёной, когда ты ребёнком носился по двору и клеил на заборах фантики от жвачки?
Юрий почувствовал этот возможный внутренний монолог: он с равными шансами мог происходить и не происходить в Алёнкином сознании. Он сказал, нарочно копируя нагловато-задорную интонацию, которой девчонка с чуть-чуть азиатской внешностью, студентка, только-только поступившая в архитектурный (в то время как он заканчивал учёбу в педагогическом) когда-то смогла влюбить его в себя:
– Я за рулём, подруга, а для того, кто за рулём во всех цивилизованных странах принято делать всё, чтобы он не заснул. Особенно, если ты не королева Британская. Ты, вроде, не похожа… а это жаль, на самом-то деле. Она же добрая. Она бы обязательно рассказала историю-другую об этих надутых аристократах и их маленьких тайнах.
Алёна смотрела на него добрых десять секунд: она могла ожидать подобной болтливости от себя самой, но никак не от мужа, всегда спокойного как удав. Неуверенно хмыкнула. Юрий был рад и такому звуку. Похоже на первый удар изнутри яйца, из которого может родиться смех.
– Я провалялась в больнице почти неделю. Это оказалось большой удачей, потому что даже если бы я не получила серьёзных ушибов, всё на что я была годна – лежать ничком и рыдать в подушку. Родители думали, что мне больно, и закатывали врачу грандиозные скандалы. Ну, это в первые дни… потом слёзы иссякли, и у меня волей-неволей появилась возможность размышлять. Я не могла больше убегать. У моей фантазии, видно, ножной привод: пока я срезала дорогу через поля, лазала по деревьям и кидалась яблоками, она выдавала очень реалистичные картинки. Но в тот момент, когда я осталась наедине со стенами палаты и давно прочитанными книжками, я вынуждена была сказать себе: да, я здесь живу. Может быть, тайны и чудеса в этом мире тоже существуют, только их нужно очистить от шелухи в виде всякого рода гадалок и балаганных фокусников, от того, что с помпой вещают по телевизору про приведений, инопланетян и загадочные явления, и если так, то я непременно найду их. Кажется, так я себе сказала. Может, не так красиво, но всё же.
Юрий был рад, что ему удалось её разговорить. Чтобы это отпраздновать, он открыл упаковку готовых бутербродов, купленную накануне. Предложил жене, но та покачала головой.
– Когда я встала на ноги, у меня уже был готов план. Это всё школа, которую ты так любишь. Школа, про которую все говорят: если ты не пройдёшь этот ад и не выйдешь оттуда с отметками хотя бы «удовлетворительно», вся твоя жизнь пойдёт наперекосяк, – она откинулась на сиденье и смотрела на потолок, будто ожидая, что он вот-вот станет прозрачным. – Мои воздушные замки растаяли, и я решила, что первой мишенью, в которой я должна выбить «десятку», должна стать школа.
– Попробовать выкрутить руки системе образования? – уважительно присвистнув, спросил Юрий. Он знал, что в голове жены иногда бродят поистине наполеоновские идеи.
– Нет, что ты, – сказала она без улыбки. – Я была всего лишь маленькой девочкой. Но достаточно взрослой для того, чтобы знать, что чтобы посмеяться над горой, нужно сначала забраться на её вершину. Я приложила колоссальные усилия, чтобы стать лучшей ученицей класса, а затем, уже в средней школе, выиграть подряд несколько олимпиад.
Юрий захохотал.
– Что ещё я о тебе не знаю? Нет, на самом деле очень символично, что я выбрал жену, как настоящий учитель, даже не изучая её дневника.
Алёна оторвалась от созерцания потолка и кисло посмотрела на мужа. Потянулась через рычаг переключения скоростей, чтобы стряхнуть крошки с его колен.
– Это не имеет значения. Там, наверху, ничегошеньки не было. Только прекрасный вид на соседские горы, ещё монстроузнее, ещё огромнее. Страх божий. Однажды я подумала, что при рождении угодила немного не в ту вселенную, и эта мысль не даёт мне покоя до сих пор.
3.
Больше за вечер она не произнесла ни слова, да и Юрий не знал что сказать. Они проехали Зеленогорск, затем поворот на Выборг и ещё пару посёлков городского типа, названия которых миновали голову водителя как проходящие поезда. Иногда по стёклам начинал стучал дождь, а у горизонта грохотал гром, освещая всю округу вспышками молний. И тогда деревья были похожи на бегущих людей, в отчаянии хватающихся друг за друга, пытающихся укрыться от неведомой опасности. Юрий подумал, что неплохо было бы отдохнуть, но не допускал и мысли, чтобы посадить за руль жену. Её лицо затянуло тёмной вуалью. Пытаясь схватить глазами до боли знакомые складки у рта, форму губ, блеск передних зубов в тот момент, когда розовый язык проходится по ним, мужчина понимал, что она больна.
Он отобрал у неё кофейные таблетки и смаковал их, словно мятные леденцы, запивая колой.
Около двух часов ночи «Хёндай» на минуту замедлил свой бег, чтобы посадить двух автостопщиков, парня и девушку, которые дежурили у дороги, мужественно держа над головой один на двоих полиэтиленовый пакет. Хорь никогда бы не назвал себя альтруистом, но ребята не выглядели кем-то, кто может организовать разбойное нападение на дороге – скорее, воробьями, которые совершили побег из воробьиного рая только потому, что там невыразимо скучно, выбрав для этого самый неудачный день. Они ввалились в салон, хохоча и пихая друг друга, обдали сидящих впереди настоящим веером брызг. Каждому не больше двадцати лет, на лицах лихорадочный румянец, будто в ожидании попутной машины эти двое только и занимались тем, что растирали друг другу щёки. Из вещей по рюкзаку да наспех скатанная палатка.
– Спасибо! – вопили они, перебивая друг друга. – Спасибо!
– Куда вам, уважаемые господа? – спросил Юрий тоном потомственного кучера и надавил на клаксон. Ребята взвыли от восторга.
– Нам по этой дороге – прямо, – сказал парень, утирая текущие из носа сопли. – А дальше неважно. Мы знаете, что хотим? Проскочить границу, чтобы никто нас не увидел, и разбить палатку на площади большого города. Что там поблизости? Хельсинки? Таллин? Да плевать! Вас как зовут? Меня – Гоша, а это Молли.
– Молли? – переспросил Юрий.
Ребята одновременно состроили загадочные лица (у них очень хорошо это получилось), и Хорь сдался:
– Очень плохая идея, ловить машину ночью и в такую погоду. Любой встречный может принять вас за порождения своего больного разума или за парочку оленей, переходящих дорогу, но никак не за юных путешественников. Сколько вы стояли?
– Около полутора часов, – ответила девушка. Очень миниатюрная, с выразительным, не слишком красивым, но запоминающимся лицом; мокрые волосы иглами торчали во все стороны. – У нас не раскрылась палатка.
Они переглянулись и прыснули. Юрий улыбнулся и скосил глаза на жену. Она не спала; разглядывала гостей в зеркало заднего вида. В первую очередь, конечно, эти двое здесь для Алёнки. Она обожает таких людей. Ну, то есть обожала совсем недавно. Неделю назад она бы уже болтала с ними как с родными, а Юрию оставалось спокойно вести машину. На этот раз она осталась равнодушной.
Разозлившись на неё и на себя за то, что такая простая приманка не сработала, Юра сказал довольно резко:
– Это не ваша палатка, верно?
Ребята перестали улыбаться. Глядя в их настороженные глаза, Юрий продолжил:
– Иначе вы бы умели ею пользоваться.
Гоша сказал, тщательно подбирая слова:
– Нам просто не положили центрального шеста для каркаса. Знаете, без него палатка превращается в дождевик на толстячка из «Остаться в живых».
Теперь улыбнулся Юра. Видя блеснувшие в зеркале заднего вида зубы, ребята тоже расслабились. Гоша серьёзно сказал:
– Спасибо вам что остановились. Люди путешествующие в одиночку обычно остерегаются таких как мы.
Молли стянула куртку и тщательно вытирала ею свои волосы. Потом прибавила довольно пренебрежительно:
– Они думают, что оставаться людьми можно только в одном случае: если ты каждое утро начинаешь с «новостей на первом» или кулинарной передачи, если ты здороваешься в подъезде с соседями и если выезжаешь из родного города от силы пару раз в год. А все остальные, видимо, медленно деградируют до лесных чудовищ. Таких, знаете, поросших мхом и с длинными когтями.
Она бросила взгляд на свои ногти, ахнула и достала из поясной сумки маникюрный набор.
– Ничего не имею против такого взгляда на жизнь, – сказал Юрий.
– Правда? – парень, хитро прищурившись, разглядывал затылок водителя, – мама учила меня не принимать во внимание всё, что идёт до местоимения «но».
– Междометья. Но. Если ты настаиваешь, я скажу, что сейчас начало учебного года и не лучшее время для таких поездок (кто бы говорил, – тут же прибавил про себя Юра). Вы учитесь?
Ребята одновременно пожали плечами.
– Я, типа, от армии кошу, – сказал Гоша.
– А я на первом курсе юридического, – Молли засмеялась. – Родаки пристроили. Не представляю, для чего мне эта мура. Я планирую побывать на занятиях, наверное, раза четыре. По одному на каждый зимний месяц, и один раз в мае, чтобы сказать…
Они взялись за руки, как герои диснеевского мультфильма, и закончили хором:
– Сайонара!
Юрий подготовил уже нравоучительную тираду по поводу важности знаний в дальнейшей жизни (по здравому размышлению он сказал бы себе, что дети могли бы, глядя на его лицо в зеркало заднего вида, так же хором пересказать её содержание), которая начиналась с фразы «когда я был молодым», когда рука Алёнки преодолела расстояние между сиденьями и коснулась колена мужа.
– У нас осталась вода? – чуть слышно, почти одними губами спросила она.
Хорь покачал головой.
– Закончилась. При первой же возможности остановимся, чтобы обновить запас. – Он не сразу обратил внимание на парочку на заднем сидении. Их лица одновременно побелели. В зеркале заднего вида линия чёлки на лбу девушки показалась Юре ровным, почти хирургическим разрезом.
– Кто это там у вас? – едва слышно спросила Молли.
– Что? – учитель убавил радио. – А, это? Это моя жена, Алёна. Меня, кстати, зовут Юрой.
– Очень приятно, – пробормотал парень. Со своего положения за спиной водителя он мог видеть фигуру на переднем сидении пассажира и задавал себе вопрос, почему до этого её не замечал. Казалось, что на кочках и неровностях дороги она начинает подрагивать и рябить картинкой в телевизоре с неустойчивым сигналом.
Ошибочно отнеся повисшее в воздухе напряжённое молчание на счёт своего брюзжания, Юрий сказал миролюбиво:
– Мы едем на север. Городок под названием Кунгельв. Слышали о таком? Можете прокатиться с нами. Ты же не против, дорогая? У меня есть мнение по поводу того, чем должна заниматься в это время года молодёжь, но я ведь могу держать его за зубами, правда? – он кивнул сам себе. – Уверен, что могу. Видите ли, я работаю с детьми, и Алёнка говорит, что я, забываясь, приношу работу с собой в карманах.
Он засмеялся, а потом, обескураженный тем, что Алёна всё глубже уходит в себя, как хозяйка старого викторианского дома, чопорная леди, что вышла к гостям в исподнем и начала декламировать Евангелие, замолчал. Молли и Гоша взялись за руки; девушка при этом до онемения сжимала ручку двери.
Позже, на рассвете, когда молодые люди выберутся из машины в какой-то сырой деревушке о пяти домах, где Юрий остановится чтобы набрать в колонке воды (среди облаков робко показалось солнце, на редкость цыплячьего цвета, будто успело за ночь помереть и народиться заново), Молли скажет своему другу:
– Этот тип что, вёз тело своей жены?
– Ну почему тело, – промямлил Гоша. Он всё ещё смотрел вперёд, надеясь заглянуть за поворот дороги и увидеть там стелящийся по асфальту дым из выхлопной трубы «Хёндая», мешающийся по краям дороги с утренней дымкой. – Ты же видела, она двигалась.
– «Ты зе видела, она двигалась», – передразнила девчонка, обняв себя за плечи. Убеждённо сказала: – Это были верёвки, вот что. Верёвки, за которые дёргал он. На случай если они въедут в город или им встретятся мусора. Он прекрасно знал, что я его раскусила. Смеялся надо мной, когда заставил её коснуться своего колена, понял?
Парень с сомнением сложил трубочкой губы. Молли, конечно, наблюдалась у психиатра и сбежала от чокнутого отчима, который хотел её изнасиловать, но всё же частенько подмечала вещи, которые обычные люди пропускали сквозь себя, как сито пропускает воду. Она всегда заранее могла сказать, стоит садиться в ту или иную машину, или нет. Что ж, если то, что она говорит, правда, похоже, эта её сверхъестественная наблюдательность дала сбой.
Но он в это не верил.
– Конечно, с той женщиной всё в порядке, – сказал он, прихлопнув на шее комара и подумав при этом: «Придётся привыкать, они теперь в глуши, стоит пройти сотню шагов в любую сторону, углубиться в лес, и обнаружишь себя по уши в тайге; кусачие насекомые здесь – обычное явление; так же как и заблудившиеся, пропащие души».
– Может, она чем-то болеет, но живая.
Он огляделся, потянулся с удовольствием, думая, что они сделали правильно, что не поехали с этими людьми дальше. Отошёл в сторону, чтобы помочиться. Бессонная ночь давала о себе знать крошечным метрономом, стучащим где-то в лобной доле. Срубовые дома стояли мокрые и нахохлившиеся, как куры, сложно было сказать, обитаемы они или давно заброшены. Сосны скребли небо, пытаясь очистить его от копоти и грязи ночной грозы.
Гоша обернулся, услышав странные звуки. Молли сидела на обочине дороги, вытянув ноги и явив взору облепленные грязью подошвы кед. Она держалась за горло и кашляла. Когда он подбежал, на ходу сам не зная для чего засучив рукава куртки, девушка подняла на него страдальческий взгляд и сказала:
– Этот подонок… он накинул мне на шею удавку.
Она оттянула двумя пальцами воротник, но Гоша не увидел ничего, кроме нескольких родимых пятен, знакомых ему, как собственные пальцы. Они с Молли были вместе уже почти шесть лет.
– Боже, как тянет, – прошептала она. – Он говорил: Кунгельв. Это страшное слово, противное место. Он хочет утянуть меня за собой туда, как лошадь. Он…
Или она? Или, возможно, сам город, с непривычным для уха русского человека названием?
Молли откинулась навзничь, ударившись головой. Ей казалось, что кто-то тащит её, как упирающуюся собачонку, что голова то и дело попадает в ухабы, а волосы намокают и тяжелеют, всё больше напоминая канат корабля, борющегося со штормом. Гоша завопил: «Помогите!», и этот крик эхом отозвался в пустых деревянных коробках, вибрируя в пружинах кроватей, ставших последним пристанищем для стариков, доживших здесь свой век почти десятилетие назад.
Блог на livejournal.com. 16 апреля, 04:50. Светает.
…Я наконец-то нашёл в себе силы взять под мышку подушку и отправиться в долгое путешествие обратно к ванной комнате. Вопли прекратились, теперь это было хныканье и невразумительное чавканье. Приближаясь к двери, я подумал, что, возможно, увижу свою раковину на потолке, цепляющуюся паучьими лапами за лампу.
Это совершенно другой мир, – помню, подумал я, берясь за дверную ручку, неожиданно тёплую, – и мне нужно здесь как-то выживать.
Всё на своих местах. Сливное отверстие ещё шевелится, хотя теперь движение едва заметно: можно подумать, что это подрагивает какая-то жилка у меня в глазу. Не похоже, что она готова была меня съесть. Подушку я держал над головой, точно большой белый камень.
«Эй, – прошептал я, – Что ты такое? Ты меня понимаешь?».
Уста сливного отверстия сомкнулись и разомкнулись, как у человека, который мучается от жажды. Во влажной темноте я увидел движение чего-то красного, будто там, дразня мой и без того почти сумасшедший взгляд, пробежала вереница рыжих тараканов.
Я опустил подушку и плотно прижал её к отверстию, с облегчением услышав, что звуки захлебнулись. Фаянс был тёплый и противный на ощупь. Зеркало запотело, словно в ванну кто-то набрал горячей воды. Я смутно мог наблюдать свой силуэт – почему-то я был рад, что не вижу, во что превратился за эти несколько дней. Да, я всё ещё могу внятно излагать мысли, но, как говорил один философ, исповедуя внутреннее, забудь обо всём внешнем. Ванна, слава богу, выглядела как обычно – если бы она ломанулась на своих звериных ногах от меня по коридору, я бы, наверное, шлёпнулся в обморок.
Я прижимал подушку к отверстию ещё три или четыре минуты – достаточно, чтобы человек перестал подавать признаки жизни. Раковина их не подавала. Впору почувствовать себя идиотом. Тем не менее я не терял бдительности. Оставив подушку на месте, я попятился к выходу, а выскочив за дверь, захлопнул её и подпёр снаружи стулом. Ванная комната теперь ИХ территория.
Кем бы они ни были…
4.
В двенадцать часов этого же дня Юра заглушил мотор. Со вздохом склонившись к рулю, забарабанил по нему пальцами. Всё тело ныло, боль – заблудившаяся в лесу девчонка – бродила по нему от икр ног к мышцам шеи, и обратно; её шаги гулко отдавались в животе.
За всё время после того, как высадили Гошу и Молли, они останавливались всего несколько раз – и только один на довольно продолжительное время: Хорь не смог вспомнить, во сколько это случилось, хоть точно помнил, как смотрел на часы.
Передышку сделали у одноэтажной замызганной гостиницы, возле которой своеобразным рекламным щитом и напоминанием о бренности бытия громоздилась покорёженная кабина от КаМАЗа. По парковке катались скомканные бумажки, полиэтиленовые пакеты и пластиковые бутылки, от надписи над дверью «Душ, постель» веяло какой-то заплесневелой безысходностью.
– Переночуем здесь, – сказал Юрий жене, хотя ночь уже давно миновала. – Не знаю как тебе, а мне нужно хотя бы два часа поспать.
– Я могу сесть за руль, – невозмутимо сказала Алёна.
– Ты не смыкала глаз ни на минуту, – Юра показал пальцами на свои глаза, потом на её. – Уж я-то видел! Скажи, милая, неужели ты думала, что я увезу тебя в другую сторону? Куда-нибудь за край мира?
На её лице промелькнуло смущение.
– Конечно, нет. Мы едем в отпуск, правда? А отпуск мы проведём в маленьком уютном городке, как на тех старых брошюрах. Кстати, хотела бы я подержать хоть одну в руках. В детстве я обожала запах старых газет и особенно советских рекламных проспектов.
– Ты в порядке? – спросил Юра, приблизив своё лицо к её. За сеточкой набрякших морщинок в глазах пульсировала темнота.
– Конечно, я в порядке. Просто бессонница. Мы же в дороге! Какой тут спать? Мне кажется, я свалюсь, как мёртвая, когда мы приедем. Но не раньше.
Юрий пообещал себе после короткого отдыха наверстать упущенное время, увеличив скорость. Впервые за всю поездку ему пришла в голову мысль, что, возможно, по возвращении стоит и отвести жену к врачу. Возможно, подумай он об этом раньше, он бы так и поступил, но не теперь. Разворачиваться и ехать назад?.. Юра боялся, что Алёна сойдёт с ума, что она выскочит из машины, когда он замедлит ход, и исчезнет. Здесь, в глуши, из специалистов можно рассчитывать только на всякого рода шаманов да бабок-повитух.
Алёна вдруг положила свою ладонь ему на затылок и прижалась к его лбу своим. Юра почувствовал запах… чтобы расшифровать его, понадобилось время, но то, что он в конце концов понял, серьёзно напугало его. Это запах, что появляется, когда молодое дерево, которое пытается укорениться в болотистой почве, теряет весь свой задор и начинает гнить заживо. Запах, тень которого чувствуешь в самом конце осени, в тот момент, когда от неба отделяется и начинает падать снег, что останется лежать до весны.
Алёнка тем временем говорила:
– Мой принц, тебе, конечно, нужно отдохнуть. Я буду рядом. Я дочитала эту книгу, но может, у них найдётся какое-нибудь чтиво.
Хозяйка отеля оказалась женщиной с тусклым взглядом человека, который точно знает, что весь мир ограничивается пятачком перед его домом. Полная, с тяжёлыми бровями, она долго не открывала, украдкой разглядывая их через немытое стекло слева от входа (Юра прекрасно видел шевеление занавески, но не подавал вида).
Комнатушка, куда их поселили, была грязной, с мёртвыми мошками на подоконнике и огромным бестолковым комаром, что вился вокруг лампы без абажура. Мужчина отбросил надежду найти в продаже что-нибудь приятное желудку, доел половину последнего бутерброда, чуть не силой заставив жену проглотить другую, и прямо в одежде улёгся спать. Почти неосознанно он оставил ключи от машины при себе, крепко сжав их в кулаке и убрав его в сейф подушки. Но все два часа ему снилось, как Алёна уходит от по разбитому асфальту, как грузовики обгоняют её, отчаянно сигналя, а учитель, силясь открыть рот и закричать, не может этого сделать, скованный ватной усталостью. Когда он проснулся, Алёна была рядом – как и обещала.
– Мы правильно едем в Кунгельв? – спросил Юра хозяйку, расплачиваясь за гостиницу.
– Понятия не имею где это.
Они останавливались ещё несколько раз, чтобы спросить дорогу и перекусить в придорожных кафе, пока наконец не проехали под облезлым щитом, который обещал двадцать пять километров до границы и таможни, а также информировал о возможности посетить краеведческий музей в городе Маркс. Супруги одновременно с облегченьем вздохнули. Юрий даже закашлялся: воздух здесь, вдали от цивилизации, был свежим, влажным и каким-то убаюкивающим, будто кто-то большой и пахнущий сосновыми иголками выдыхает его тебе прямо в лёгкие, ошибочно приняв серую, задавленную буднями тушку за умирающего.
– Маркс, это же… – сказала Алёнка.
Юра кивнул. Как следовало из электронного дневника, именем великого идеолога коммунизма Кунгельв нарекали при советской власти.
Хорь дотронулся до запястья супруги, радуясь, что она немного ожила.
Через два часа езды по разбитым дорогам путешественники наконец увидели ржавые исполинские буквы – (кажется, когда-то они были выкрашены в цвет благородного металла). «Маркс» – было написано здесь. И ниже, гораздо более мелким шрифтом – «Кунгельв, 1694». Над всем этим – огромный щит с изображением ели, простирающей ветви над водной гладью, установленный, видно, значительно позднее. Проехав этот монумент времён советской власти и остановившись, чтобы сделать на валявшуюся в бардачке «мыльницу» пару фотографий, Хорь увидел, что за щитом скрываются рыжие, под стать буквам, серп и молот.
Время будто приостановило здесь свой бег. Оно со спокойным превосходством взирало на новое название – как на ругательное слово, составленное из кубиков ребёнком.
– Смотри, Юра, – прошептала Алёнка после того, как они одолели ещё полкилометра. Она припала к окну, как маленькая девочка. – Озеро! Это же то самое озеро.
Водная гладь походила на столовую ложку, полную ртути.
Водоём обладал удивительно правильными очертаниями, разве что дальний берег, подёрнутый туманом, не торопился предстать взгляду целиком, но Юрий отчего-то был уверен, что он такой же ровный, как и этот. Ему пришло в голову, что, возможно, когда-то здесь образовалась карстовая воронка, которая потом заполнилась водой из подземных источников. Но… воронка таких размеров! Удивительно вдвойне, если учесть, что местность здесь совсем не гористая и не подвержена движению земных пластов.
– Надо будет заглянуть в местный краеведческий музей, если, конечно, он здесь есть, – сказал себе Юрий, продолжая изучать местность и поглядывая на дорогу, пустынную, словно все, кто имел в своём распоряжении четыре или два колеса, уехали отсюда на поиски лучшей жизни.
Вдоль берега ютились деревянные постройки – они цеплялись за твёрдую землю тонкими ногами, как пауки, при этом дальние сваи были погружены в воду. Мошкара облачками вилась над рыбацкими лодками. Берега были отмечены полосой иссиня-черного леса; Алёна вдруг очень ясно представила, как к вечеру оттуда срываются одна за другой стаи ворон и кружат над водой, издавая призывные крики. Ни намёка на набережную, бетонные кандалы, в которые так любят заковывать естественные водоёмы провинциальные градоначальники. Воды были настолько спокойны, что, казалось, любое усилие способно пустить по ним трещину.
Юра остановился на обочине, чувствуя, что выжат как лимон. В голове шумело. Пахло водорослями, размокшей древесиной, болотом и солёной рыбой: её кто-то продавал, установив в двадцати метрах дальше по дороге каркас из веток. Самого продавца не было видно; его заменял большой ценник (окуни шли очень дёшево по городским меркам, а сомы – и того дешевле) и пластиковый таз, в который полагалось складывать деньги, прижимая их от ветра камнем. Владелец бизнеса, похоже, целыми днями торчал посреди озера и появлялся только по вечерам, чтобы забрать деньги и обновить ассортимент.
Юра увидел босого мальчишку, который, неся в руке сандалии, шёл по другой стороне дороги. Махнув рукой, он вылез из машины.
– Эй, привет!
– Здрасьте, – беззаботно ответил парнишка.
На вид ему около десяти лет. В обрезанных до колен, несмотря на прохладную погоду, джинсах, в растянутой кофте с длинным рукавом. Нестриженные светлые вихры свободно падали на переносицу. В одной руке он сжимал сразу два велосипедных колеса, с которых капала вода.
– Не подскажешь, как отсюда в город проехать?
Мальчишка разглядывал их, приложив ко лбу козырьком ладонь, хотя солнце пряталось за облаками. Во рту у него ходила ходуном травинка. На той стороне улицы тоже были какие-то деревянные строения, больше похожие на склады или бараки, одна их сторона неизменно тонула в колючем кустарнике. Ягоды шиповника краснели среди ярко-коричневой листвы, а где-то нет-нет, да и проглядывала гроздь красной смородины. Дальше – метрах в восьмистах, насколько позволял оценить глаз, – чернели городские строения.
– Вы ведь только приехали, да?
– Точно! Меня зовут Юрой, а это моя жена, Алёна.
– Есть короткая дорога в центр. По основной трассе надо было проехать между двумя зелёными столбами, а вы свернули на грунтовку. Ну и кругаля же вы дали, дядь Юра!
Юрий помнил эти столбы; дорога меж ними выглядела старой и заброшенной.
– Что поделать, – он улыбнулся, чувствуя, как дёсны, которые он расцарапал сосательными конфетами «для водителей», начинают кровоточить. – Так отсюда можно проехать в город? Нам нужна гостиница… или, может, домик у озера? Так будет даже лучше.
Мальчишка оглянулся. Откуда-то с мяуканьем прибежали две кошки, и он, опустившись на корточки, потрепал их по головам. Алёнку что-то заинтересовало, она любопытно выставила лицо из окна машины, но по-прежнему не произносила ни слова. Выглядела она неважно, но всё же лучше, чем несколько часов назад.
– Нет, дом – без вариантов, – сказал мальчик. – Здесь кто живёт? Рыбаки да старухи, которые сети чинят. Смотрите, как меня вчера комары покусали!
Засучив рукава, он показал локти, и даже на расстоянии Юрий смог заценить красную сыпь на коже.
– У меня отец рыбак, – с удовольствием сказал мальчик. – А вы, городские, так не сможете. Езжайте вот по этой дороге, а на первом повороте свернёте направо. Въедете в город. Там вам любой подскажет, гостиница у нас всего одна, – он улыбнулся. – Я бы проводил, да по мне видно, что я не городской. Поколотят ещё. Только у местных мальчишек не спрашивайте. Они все злющие, как бешеные лисы.
Он отпихнул от себя морду наглой рыжей кошки, закинул на плечо колёса (они уже успели запылиться) и, махнув рукой, зашагал дальше. Потом вдруг остановился – Юрий как раз садился в машину. Повернулся и рысцой подбежал к ним. Стукнул кулаком по багажнику, привлекая к себе внимание, и громким, свистящим шёпотом сказал:
– Эй, дядь! Слышите меня? Вы это, ухо востро держите.
– Из-за городских мальчишек? – спросил Юрий.
– К чёрту мальчишек… хотя они тоже не сахар. Ваша жена, тётя Алёна, она… – он помолчал, переминаясь с ноги на ногу, а потом выпалил: – Глаз с неё не спускайте! Хорошо? Здесь, бывает, пропадают люди. Приезжие. Или случается что-то страшное, но все держат языки за зубами. И я буду. Потому что иначе…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?