Текст книги "Сердца под октябрьским дождём"
![](/books_files/covers/thumbs_240/serdca-pod-oktyabrskim-dozhdem-140470.jpg)
Автор книги: Дмитрий Ахметшин
Жанр: Жанр неизвестен
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– А ну-ка хватит, – слабым голосом сказала Алёна, тут же зажав себе рот. Никто не удостоил её и взглядом.
– У нас есть для тебя подарок, – сказал здоровяк. – Возможно, он поможет тебе вылечиться и стать меньшей обузой. Ведь ты сейчас у родителей как камень на шее.
– Сделай что-нибудь, – причитала Алёна. Она теребила пуговицы на рубашке мужа. – Пожалуйста!
Но Юрий не мог заставить себя пошевелиться. Мышцы одеревенели, кто-то выдавливал изнутри глаза. Он смотрел себе под ноги и видел рыжую кирпичную пыль на носках туфель. Будто здание рухнуло, и ты не можешь вдохнуть. Ведь это страшное ощущение – лежать без движения, ловя лишь отдельные импульсы боли, не зная, спасут ли. И даже если спасут – сможешь ли ты когда-нибудь пошевелить хотя бы пальцем?
Здоровяк тем временем засунул руку за отворот своего сюртука и достал небольшую картонную коробку, перевязанную яркой жёлтой тесьмой. Юре показалось, что она появилась из ниши в его животе, словно кенгурёнок из кармана матери-кенгуру.
– Это вещь из моей личной коллекции, только для тебя, – сказал он, буквально впихивая коробку в руки малышку. – Штука, о которой мечтают все мальчишки твоего возраста.
– Конечно, она ценнее, – перебила его карлица.
– Ценнее, – поправился великан, обозначив глубокий кивок. – О ней мечтают ребята даже старше тебя. О ней мечтают старшеклассники. Она даёт им власть. С ней любой шум для тебя будет не страшнее сердитого кудахтанья. И даже отец, который зовёт тебя маленьким трусливым ублюдком, трижды подумает, прежде чем раскрыть рот.
Он улыбнулся, сверкнув несколькими золотыми зубами. Дёсны были красные, словно у вампира.
– Не забудь про особые привилегии! – закричала ему в ухо карлица.
– Я когда-нибудь что-нибудь забывал, мой маленький чёртик из табакерки? Слух у меня не ахти, но с памятью всё в порядке.
– Ну так скажи ему!
– Ты счастливчик, маленький Фёдор, вытянул короткую соломинку. Мы останемся в городе ради тебя, будем наблюдать и подбадривать, когда ты загрустишь. А в следующий раз, когда ты останешься один, мы придём, чтобы устроить для тебя представление – только для тебя одного!
Он раскинул руки, и из широких рукавов с громким треском выскочили два пучка разноцветных лент. Карлица достала дуделку в виде маленького красного снегиря и дула в неё, извлекая совсем немузыкальные звуки.
Мальчик, держа на вытянутых руках коробку, отступал назад, вглубь коридора, пока не упёрся спиной в стену. Его лицо было белым как мел. Резко запахло мочой.
– Я не люблю карнавалы, потому что они всегда громкие, – тихо сказал он; в идеально круглых глазах отражались ленты, свивающиеся в кольца и медленно опускающиеся на пол. – Две недели назад мы закрыли все окна, но всё равно было немножечко слышно, а в воскресенье даже уехали из города. Я не люблю музыкантов и очень… очень боюсь клоунов.
– Что же, это ещё не преступление, – по-прежнему улыбаясь, ответил Брадобрей. Его слух возвращался и исчезал благодаря какому-то хитрому фокусу. – У тебя теперь есть нечто особенное. С этой вещью твои страхи исчезнут, как кролик в шляпе – кролик, который уже развлёк зрителей и которому пора домой.
Схватившись за бока, карлица захохотала.
– Ой, умора! – ревела она. – Кролик, которому пора домой! Только не говори, что ты не знаешь, куда деваются все эти зверушки из шляпы.
– Я просто берёг детскую веру в чудеса, – возмутился Брадобрей. – Если она исчезнет, что хорошего останется в этом мире и кому будут нужны наши трюки? Мы станем просто старыми псами, спящими на солнышке и вспоминающими, как им бросали палку.
Он покачал головой. Карлица внезапно прекратила смеяться; она остро взглянула на великана и сказала:
– Чудеса никогда никуда не исчезают, – сказала она. – Даже если пропадает вера. Без веры они чернеют и у них выпадают зубы… но и только.
Они несколько секунд смотрели друг на друга, а потом одновременно подняли глаза на двоих людей, жмущихся к стене на лестнице. Брадобрей не просто повернул голову – она словно повернулась на сто восемьдесят градусов.
– Мы уходим прямо сейчас, – сказал здоровяк.
– Отправимся по своим шляпам, – хихикнув, сказала карлица.
– И вам лучше тоже не задерживаться. У нашего общего друга ужасные соседи. Очень хмурые и очень глазастые. Не доверяют настоящему веселью.
Он надул ещё один розовый пузырь, и дальше по коридору, в прихожей, вдруг распахнулась входная дверь. Люстра закачалась, заставив тени брызнуть во все стороны. Дневной свет заиграл в выставленных у порога бутылках, отразился в зеркале на стене с ободранными фиолетовыми обоями, белый орнамент на которых давно уже перестал быть различим из-за отпечатков грязных ладоней, словно кто-то привык ходить по коридору, держась за стеночку.
Пока Юрий щурил глаза, клоуны исчезли. Мальчик тоже – его рыдание доносилось из одной из комнат на первом этаже. Коробка со смятыми углами валялась на полу. Он почувствовал, что снова может двигаться. Ступени побежали вверх со скоростью взбесившегося эскалатора.
Алёна была уже внизу, она крутилась волчком, пытаясь понять из-за какой двери доносится плачь.
– Мы должны уходить, – хрипло сказал Юра.
– Эти твари… эти изверги довели мальчишку до нервного срыва. Я должна с ним поговорить!
– Всё ведь началось с нас, – Юрий показал на заляпанное окно. – Мы успешно исполнили свою роль. Роль разведки и отвлекающего манёвра. Вряд ли он захочет нас видеть. Оставь его в покое.
Лицо Алёны приобрело выражение «я лучше тебя знаю что делать», так хорошо знакомое Хорю. Она больше не искала, где спрятался мальчик – пока не искала, – теперь её внимание привлекла картонная коробка со сбитыми углами, всё так же валявшаяся на полу. Девушка наклонилась, чтобы поднять её, и Юра не сделал ни единого движения, чтобы ей помешать. Это был фокус, в тайну которого ему хотелось проникнуть не меньше, чем убраться отсюда подобру-поздорову.
Но вмешался случай. Звук мотора мужчина слышал уже давно, однако обратил на него внимание, только когда шум покрышек затих на подъездной дорожке дома, в котором они находились. Хлопнула дверь.
– Бежим! – сказал он. – Наверх, как пришли.
Пожарная лестница спускалась с южного торца дома, окно выходило туда же. Подъездная дорожка и фасад дома были с западной стороны.
Алёна уронила коробку (внутри что-то мягко стукнулось о стенки), и они понеслись наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Бросились в объятья занавесок и, по пожарной лестнице выбравшись на крышу, притаились в ворохе листьев на плоском её участке. Машина, стоявшая на подъездной дорожке, совсем не походила на легковой автомобиль. Это был «ГАЗик» с оранжевой линией вдоль борта, из которого, лениво покачиваясь и покуривая сигареты, вылезли двое мужчин. Уперев руки в бока, они разглядывали перегородившее дорогу дерево. Юре было прекрасно видно содержимое кузова: там валялись каски, бензопилы, топоры, какие-то пустые канистры да майка одного из мужчин, который светил отвисшим брюшком и загорелыми плечами (было решительно непонятно, как он мог получить хоть какой-то загар при такой погоде).
Ложная тревога.
Клоунов нигде не наблюдалось. Они словно растворились в воздухе… или, набрав в лёгкие воздуха, уплыли по канализации – почему нет?
Супруги спустились по пожарной лестнице, отряхнулись за углом, выбрали друг у друга из волос листья и, обогнув рабочих, которые уже вовсю пилили ветки, пошли прочь. Хорь поддерживал Алёну за локоть. Она была явно не в себе. Алкоголики снова выползли под залежавшиеся, словно перина на дачной раскладушке, небеса; в центре двора дородная женщина с накрученными на бигуди волосами развешивала на верёвках бельё. Сначала Юрий подумал, что все они смотрят как работают сотрудники коммунальной службы, но потом понял: глаза не отрываются от них двоих. Они всё слышали и, может, даже видели что-то через окна, – холодея, подумал он, – но не торопились помочь. Словно знали что-то… что-то, что не давало им двинуться с места.
4.
– Всё это просто дико, – сказала Алёна, когда тесный тупик выпустил их на относительный простор улиц, где на газонах росли розовые кусты с сочными, остро благоухающими жёлтыми цветами; их запах сам по себе обладал шипами и карябал горло. Дома тесно смыкались друг с другом и походили на стенки картонной коробки, по дну которой бродили предоставленные сами себе игрушки.
– Да, – сказал Юрий. Что ему сейчас по-настоящему хотелось, так это опрокинуть в себя стопку чего-нибудь горячительного. И ещё одну. И ещё. До тех пор, пока сознание не превратится из геометрической фигуры с острыми углами в кляксу, а вопросы, которые разум непрерывно задаёт сознанию, не потеряют свою насущность, превратившись в ненавязчивое бормотание.
Алёна высвободилась из рук мужа и потёрла белые виски, будто там, изнутри, пытается проклюнуться птенец.
– Знаешь, я всегда, с самого детства могла видеть сквозь маски. И с самого детства знала, что клоуны и бродячие артисты – несчастные, потерянные души, что веселя других, вряд ли когда-нибудь сами испытывали радость. Помню, как ходила с мамой и с папой в цирк. Мне было тогда лет семь или около того.
Юра усадил её за стол крошечного уличного кафе – под навесом кроме них никого не было. После такого потрясения не мешало бы выпить хотя бы горячего кофе. За стойкой высился холодильник с пивом – выглядел он очень заманчиво, но учитель сделал над собой усилие, подумав, что, возможно, подъехавшая полиция проявит к ним снисхождение, если они оба будут трезвыми, с большей лёгкостью поверив в рассказ о чокнутых клоунах.
Куда большее, чем гипотетические проблемы с законом, его волновала жена, которая продолжала говорить, глядя в одну точку.
– Мы сидели аж на самом первом ряду. Проносившиеся по кругу пони обдавали нас потом, и я много смеялась… сначала. А потом, когда первая тройка артистов подошла ближе чтобы поклониться, я увидела их лица, и ни на что не могла больше смотреть до самого конца представления. Они были закованы в невидимые кандалы. Они улыбались, но эта улыбка словно вырезана из бумаги. Слышишь меня? Ты замечал когда-нибудь что-нибудь подобное? Я видела, что они занимаются совсем не тем, о чём мечтали. У них были разбитые сердца, у всех до единого. Мама сказала, что зверюшки живут в тесных вольерах и клетках, оттого они с таким удовольствием бегают по арене, и я решила, что артистов тоже держат за решёткой… До сих пор думаю, что в каком-то смысле так и есть. От них осталась только оболочка, душа же спрятана где-то в напёрстке на полке у толстого цыгана с руками, унизанными перстнями.
Она слабо улыбнулась.
– Мама сказала, что цирком – как и любыми цирками в мире – руководят цыгане, и нам с папой стоило немалых усилий уговорить её сесть на первый ряд. Она боялась, что где-нибудь ближе к концу программы кто-нибудь покажет фокус, и я исчезну со своего места навсегда.
Она помолчала, размешивая в кружке густую чёрную жидкость из автомата (ни обслуживающего персонала, ни хозяина заведения нигде не было видно), и потом спросила:
– Так почему же мы с ними пошли?
Она задавала этот вопрос в первую очередь себе, слегка переиначив его с «как я не разглядела этого в карлице и Брадобрее?»
Юра решил ответить сразу на второй. Он погладил её по руке и сказал:
– Ты не виновата. Может, они на самом деле не соображали что делали?
– Нет, прекрасно соображали, – сказала Алёна. – Злых людей на свете встречается куда меньше, чем мы думаем. Мы слышим о них каждый день, быть может, даже видим в трамваях и на экранах телевизоров, но ведь маленькая куча дерьма в огромном саду может вонять как настоящая выгребная яма, правда?
Юрий кашлянул в кулак. Одно единственное крепкое словцо из уст его жены могло заткнуть за пояс целый класс острых, молодых умов. Это напрягло бы Василину Васильевну, но не его. Если господь Бог, в которого он не больно-то верил, действительно придумал весь белый свет, то и ругаться он умел лучше всех на свете – что бы там не думали бабушки в платочках, продающие в храмах свечи.
По лицу Алёны было видно, что как ни желала она, чтобы слова мужа были правдой, она не могла отрицать того что видела. Эти двое и в самом деле запугивали мальчишку. Он говорил, что видел их впервые, но они явно знали что делали. Их фишкой было то, что у маркетологов ценится очень высоко и зовётся индивидуальным подходом.
– Знаешь, что я думаю? – спросила Алёна. – Если бы мы забыли карту в номере и заблудились, пойдя по другой дороге, нас бы всё равно выследили. Всё случилось будто бы случайно, да? Но мы должны были присутствовать в этом доме. Кто-то заранее всё спланировал. Может, за нами до сих пор наблюдают.
Было видно, что она, сидя спиной к дороге и тротуару, отчаянно борется с собой, чтобы не оглянуться. Юра никого не видел. В пыльных стёклах первого этажа зелёного дома через дорогу отражался светофор, который посылал свои сигналы в пустоту.
– Слушай, – мягко сказал Юра. Сохраняя внешнее спокойствие, он едва держал себя в руках. – Если тараканы в твоей голове почувствовали себя здесь как дома, я намереваюсь сейчас же завести нашу ласточку, погрузить тебя на заднее сиденье, пристегнуть двумя ремнями и отбыть отсюда восвояси. Если бы ты сейчас записала себя на диктофон и отправила на телеканал «ТНТ», то обязательно услышала бы потом эту реплику в одном из их тупых сериалов.
Алёна подняла глаза – в них читалось испуганное недоумение. Словно у затворника, которого разбудили, тряся за плечо. Хорь вовсе не хотел быть человеком, нарушившим душевный покой супруги. Он с недоумением разглядывал своё отражение в витрине, так же, как, наверное, грабитель разглядывает свои руки, не понимая, с чего вдруг полез будить хозяина дома.
Боже, как хочется приложиться к бутылке! Даже ссаное пиво подойдёт.
– Хорошо, прости, – она встала, оставив недопитый кофе. – Мы найдём дом Валентина. Потом решим что делать. Быть может, уедем прямо сегодня вечером.
«Но пожалуйста, не делай мои предчувствия напрасными», – звенело за ширмой её голоса.
Всё ещё потрясённый, Юрий пообещал себе что постарается.
Блог на livejournal.com. 18 апреля, 05:22. Почти не сплю, ем только сырую пищу. Возможно, скоро мой черёд.
…Не только тараканы. Растения тоже умирают. Все эти годы они как-то держались, несмотря на всю сомнительность моего за ними ухода. Когда зелёно-коричневые рты раскрывались и становились похожи на лица на средневековых гравюрах, я давал им воду. Когда тарелка под горшком переполнялась, выливал в раковину. Когда через щели в рамах совала свой любопытный нос зима и мои растения застывали в ужасе, я переставлял их на шкафы и свободные книжные полки, где наблюдался дефицит света, но хотя бы было тепло. Я никогда и ничего не подрезал, позволяя им расти как вздумается, рисовать стволами и орнаментом листьев витиеватые сообщения, которые я с переменным успехом расшифровывал.
Теперь же сообщение было однозначным. «Всё кончено». Голые тонкие стволы и стебли – клянусь! – похожи на костлявые руки, что торчат из-под земли в надежде, что кот-то ухватится за них и вытащит…
5.
Через сорок минут ощущение, что клоуны окажутся едва ли не самыми приветливыми людьми, встреченными ими за время их недолгой прогулки, только окрепло. У каждого, к кому супруги обращались, чтоб спросить дорогу, находились неотложные дела. Лица превращались по цвету и фактуре в наждачную бумагу.
– Возможно, северный менталитет, – вслух думал Юра. – Говорят, в Норвегии предания о троллях имеют под собой вполне приземлённую основу. Это, мол, моряки дальнего плаванья, вынужденные жить под мостами, потому что жёны их не узнали.
В одном он был уверен: пусть перспектива наглотаться ледяного воздуха, стоит тебе открыть рот, и сделала некоторые народности молчунами, но шкала на градуснике злости, засунутого между ягодицами этого спокойного и миролюбивого с виду городка, явно заполнялась сверх всякой меры.
Он хотел узнать, что думает Алёна – вот уж кто умеет читать людские души как раскрытую книгу, – но она всё ещё дулась. От них старались держаться в стороне, отворачивали лица, и на многих Юрий успевал заметить что-то, напоминающее… жалость. Серьёзно? Их жалеют эти хмурые, уродливые дети чёрных подъездов и канализационных решёток, сквозь которые пробивалась рахитичная зелень? Адепты гудящих труб и дрессировщики голубей?
Юра качал головой, не веря самому себе, но раз за разом убеждался, что в этих рассуждениях есть зерно истины: за время их короткой прогулки он то и дело слышал звон стекла в окне, которое захлопывала чья-нибудь рука.
Они брели среди мрачных, почти античных построек. Небо быстро темнело, затягиваясь тёмными тучами, но ни у кого не было зонтика – словно жителей Кунгельва когда-то лишили привилегии носить с собой этот символ победы над природой. Казалось, этим хмурым людям точно известен момент, когда упадут первые капли дождя – если они упадут вообще. Спонтанно, повинуясь какому-то внутреннему порыву, супруги Хорь заходили во дворы и видели там пристройки из ветхой гниющей древесины. Иногда в глубине двора можно было заметить открытый гараж или сарай, в котором кто-то ковырялся – не покидало ощущение, что он сам себя переделывает и перестраивает, надеясь пережить грядущую зиму (такую, с наступлением которой «весь город превращается в подобие кокона из одеял»). И ни одной собаки, ни домашней, ни бродячей. Растрёпанные, грязные воробьи сидели на заборе. Дома нумеровались как попало, и обязательно где-то да находилась стена с табличкой, название улицы на коей противоречило тому, что говорил указатель несколькими десятками метров ранее. Но, как правило, название улицы совпадало с картой.
– Это улица Туве Янсон, – говорил Юрий, тыча в карту. Потом смотрел по сторонам и закусывал палец. – Или нет?
Слишком уж слабы были ассоциации с Муми Долом, страной, где живут муми-тролли.
– Это не та улица, которая нам нужна, – обоснованно утверждала Алёна.
Что-то большое прячется от взгляда, будто здесь столько потайных ходов и ниш, сколько семечек в старой высохшей тыкве. В кошачьих мисках, задвинутых под лестницы, в дождевой воде, подёрнутой ряской или белесой плёнкой, плавали мухи и остатки пищи.
Они остановились возле неработающего зеленоватого фонтана, три лошади в центре которого показались Юрию на редкость уродливыми, словно скульптор, что их изваял, никогда не видел лошадей, использовав расплывчатые свидетельства деревенских мужиков. Женщина, выуживающая из мусорного бака пустые бутылки – наткнувшись на золотую жилу, она не готова была бросить всё, чтобы спасаться бегством, – прижала к себе куль с посудой и пробурчала:
– Вы найдёте то, что суждено найти, в какую сторону ни пойдёте. Вы не найдёте то, чего не суждено, как бы ни хотели.
Она шмыгнула носом, увидев в руках Юрия путеводитель, который уже начал приобретать первые признаки потрёпанности.
– Это вам не поможет. Тех, кто их продаёт, нужно вешать вдоль западных дорог.
– Какая-то чокнутая, – сказал спустя несколько минут Юра.
– Ты видел, какой у неё берет на голове? – отозвалась Алёна. – Кроваво-красный! Такой выдают только городским сумасшедшим.
– Я бы сказал, что каждый второй здесь бежал из жёлтого дома… если бы это был не каждый первый.
На этот раз она промолчала. А через несколько шагов молодой учитель заметил, что Алёны больше нет рядом, и вновь, как в то кошмарное утро в Санкт-Петербурге, рухнул в бездны паники. Впрочем, пламя её быстро угасло: обернувшись, он увидел её смотрящей вверх и медленно поворачивающейся вокруг своей оси – движение это своей плавностью и необратимостью напоминало вращение планеты.
– Что такое? – спросил он. – Дождь?
Вместо ответа Алёна вытянула руку.
– Это здесь или там. Тот дом или этот. Ты что, не узнал двор?
Юра пожал плечами.
– Двор как двор…
Он осёкся, увидев выражение лица жены. Она никогда здесь не была, но узнала. По каким-то одной ей (да ещё, наверное, этому Валентину) ведомым признакам, по закорючкам текста, в которых притаилось сочетание, идеально совпадающее с рисунком балконов и выбоинам на асфальте – только здесь, и нигде больше. Как травмированный сустав, что в один момент со щелчком встаёт на место.
– Мы нашли его, – прошептала Алёна.
Блог на livejournal.com. 18 апреля, 23:49. Что, если я всё-таки съехал с катушек?
…Я только что кого-то видел! Я сидел в зале и в очередной раз перебирал оставшиеся от прошлых жильцов бумаги – есть нечто интересное, но об этом в следующий раз, – как вдруг заметил движение! ОНО проскользнуло по коридору из комнаты девочек и исчезло… наверное, сейчас на кухне или в уборной. Не хочу думать, что это галлюцинации. Не хочу идти проверять. Будто кто-то решил удрать от самого себя. Будто кто-то пытался наступить в свои же собственные следы, которые он оставил десятки лет назад. Жуткое зрелище. Раз – и нету! Осознание пришло секунды через четыре.
«Чипса, ты видела? – спросил я. – Клянусь, я сейчас возьму что-нибудь тяжёлое…»
Но я, конечно, никуда не пошёл. До сих пор сижу и прислушиваюсь.
Что-то мне подсказывает, что полночь не принесёт облегчения. Час ночи, половина второго – время, когда считаешь каждую бессонную минуту. До сих пор я старался уснуть до трёх ночи, чтобы самые странные часы перед рассветом прошли мимо. Теперь же мне этого точно не удастся.
Этой ночью буду подавать сигналы каждые два часа…
Глава 6. Старый город, люди прошлых эпох.
1.
Хорошо бы убраться отсюда до зимы – ни с того ни с сего подумал Юра.
Вокруг не было ни единой таблички с названием улицы или номером дома. Карта была похожа на вулкан, извергающийся бесполезными сведениями. Повернув голову, он смотрел как из торчащего из стены пожарного гидранта, широкого, тупорылого и похожего на гигантского червя, сочится зеленоватая вода.
– Неужели это место существует? – спросил он.
– Да. Оно само нас нашло, – в голосе жены слышалось возбуждение. – Вон те окна. Первые слева. Угловые. Там, под крышей. У тебя зрение острее, видишь там что-нибудь?
Это была неправда. Алёна могла пересчитать листья на вершине любого дерева. Могла, выглянув из окна их квартиры, увидеть, кастрирован ли гуляющий во дворе кот. Сейчас она отступала назад, запрокинув голову, и упала бы навзничь, споткнувшись о груду кирпичей, лежащую у тротуара, если бы Юра не придержал её за плечи.
В окне ничего не было. Просто чёрный прямоугольник; там отражались гонявшиеся за кормом стрижи.
– Пойдём, закончим с этим, – услышал Юрий свой голос. – Пожмём ему руку, дадим посмеяться нам в лицо и посоветуем выпустить этот бред отдельной книгой. Потому что, что ни говори, а вышло довольно занимательно. Атмосферно, я бы даже сказал!
Особенно если принимать во внимание мрачный, почти картонный городок, о котором этот парень упоминал мельком. Возможно, всё дело во времени года – октябрь накладывает на людей определённый отпечаток, а некоторых и вовсе выворачивает наизнанку, и они ходят все такие странные, и никто их не узнаёт. Да… обычное ли дело – всего лишь время года, а имеет такие длинные пальцы, что, минуя простуженное горло и заложенный нос, игнорируя все законы анатомии, запросто копается в умах и душах.
Дверь в парадную оказалась открыта. В подъезде сыро, на стенах надписи, вроде «всех учили любить и верить, а я с тех пор лишь курю и всё…», лепнина отваливается кусками. Гуляют сквозняки, почтовые ящики на втором этаже гудят, словно пустые бочки. Где-то громко работал телевизор, но голуби на карнизах шумели ещё громче. Между вторым и третьим этажом на полу лежал горшок с засохшим растением. Добравшись до последнего этажа, Юра увидел, что жена стоит перед дверью, безошибочно определив нужную, словно кошка, вернувшаяся домой после долгого путешествия, стоит, занеся руку над кнопкой звонка. На лице почти животное выражение.
Он остался стоять на лестничном пролёте, расстегнув верхнюю пуговицу на горле. Она позвонила, потом ещё и ещё, потом постучала и приложила ухо к двери, довольно хлипкой на вид и обшитой вагонкой.
– Ничего?
– Как в могиле.
Оба поёжились. Юрий тайком ущипнул себя за бедро. Что это со мной? Начал верить в сказочки?
Он съехал. Просто съехал. Или на работе. Или никогда здесь не жил. Да мало ли?
В квартире номер восемь, возле гнутой лестницы на чердак, кто-то подслушивал. Они слышали шаркающие шаги и дыхание. Юра думал, что услышит ещё и стук старческого сердца: «Жух-жух… Жух-жух…», но он переоценивал здешнюю акустику. Алёна постучалась и туда. Дверь железная; судя по всему, громоподобный звук заставил хозяина спасаться бегством. На минуту или около того наступила тишина. Алёна бросила взгляд назад, на мужа, после чего постучала ещё раз.
– Кто там? – скрипучий, старческий голос. Пол определить невозможно.
– Простите, я ищу вашего соседа, – Алёна показала рукой, уверенная, что за ней наблюдают через глазок. – Из девятой квартиры.
Она заправила за уши волосы и улыбнулась. Скрипучий голос напоминал пение цикад.
– Вы одна?
– С мужем. Вон он стоит. Юра, покажись.
Юрий поднялся, уселся, как мог, на перила. К штанинам снизу пристала пыль.
Когда они решили, что человека по ту сторону двери не удовлетворило зрелище их блестящих от пота лбов, загремел дверной замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы установить зрительный контакт. Юрий видел тусклые глаза на морщинистом лице старухи – ей, наверное, лет восемьдесят. Маленький рот непрерывно двигался, возможно, пережёвывая крошки с обеда, в глубоких морщинах на подбородке ледниками залегла слюна. Похожа на индианку, выглядывающую из своего вигвама.
– Зачем он вам понадобился? – достаточно бодро спросила она. Старуха, наверное, как и многие в этом городе предпочла бы с ними не говорить, но… но молодость души вечна, а любопытство есть одна из главных её составляющих.
– Он? – Алёна заглотила крючок, словно самая голодная рыба на свете. Она подалась вперёд, так, что старуха едва не захлопнула дверь перед её носом. – Вы знаете его?
Кажется, женщина решила, что её пытаются запугать или в чём-то обвинить. Выражение лица изменилось: теперь это была ассиметричная уродливая маска.
– Я здесь живу уже семьдесят восемь лет, моя милая. Знаю всех, и многих уже пережила.
Девушка сложила руки на груди, пытаясь от чего-то защититься.
– Вы видели, как менялся город…
– Он не менялся, – перебила старуха. Голые доски пола у неё под ногами вспучились, не то от влаги, не то от старости. Веяло холодом, как из склепа.
Алёне требовалось время, чтобы прийти в себя. Юрий хотел было поднять оброненную ею эстафетную палочку переговорщика, но заметил что-то, что заставило его окаменеть: старуха была не одна. За её спиной кто-то стоял.
– Так значит, знаете? – спросила Алёна, не поднимая глаз. – Как его зовут?
– Стучитесь вы хоть головой, никто бы не открыл, – старуха прочистила горло, издав сухой смешок. – Там уже никто не живёт.
– Как давно? Умоляю вас, мне нужно знать.
– Если вспомнить… да, то был ношный год. Очень тёмный, очень страшный. Около двух лет назад. Суховей и страшная жара, а к осени как хляби небесные разверзлись. Тогда многие уехали, кто на запад, а кто на восток, а кто вообще неведомо куда.
– И он?
Старуха натянула губы на выступающие вперёд зубы (удивительно, что человек в её возрасте способен сохранить их все), сделав рукой знак: «Не скажу больше ни слова». Алёна сдалась. Чтобы соврать, ей не потребовалось делать над собой усилие.
– Это… один мой родственник. Он не выходит на связь уже давно. Мне важно знать, что с ним сталось.
Лоб старухи разбила новая трещина, глубже и извилистее остальных.
– И ты даже не знаешь, как его зовут, милочка?
Алёна моргнула и сказала:
– Валентин. Его зовут Валентином.
И наткнулась на непонимающий, совиный взгляд. Старуха оттянула воротник домашнего халата, облепляющего тощую фигуру, словно болотная трава – будто ей было жарко. Юра подался вперёд, пытаясь разглядеть тень за спиной, но та отодвинулась вглубь коридора, набросив на себя саван темноты. Может, просто мерещится… Алёна и вовсе, похоже, ничего не видела.
– Неужели там жил кто-то другой? – спросила она голосом, в котором чувствовалось движение земных пластов.
– Да не знаю я, как звали-то его, – призналась старуха. Она вытянула шею и вперила недобрый взгляд в Юру. – Парень как парень. Смурной такой, еле ходит – я его на лестнице обгоняла. Такие они сейчас. А один раз видела, как он гонял голубей и счищал ихнее дерьмо с карнизов и лепнины. А с нашего дома никто вот не счищал, – она поджала губы. – Что это за работа для молодого человека? Что это за молодой человек без ответственности? Почти сапожник без сапог.
Она помолчала, улыбаясь своей зубастой улыбкой и раскачиваясь из стороны в сторону.
– Валентин, значит… Так или иначе, он уехал.
– А вы не видели, как он уезжал? – вмешался Юра. – Много у него было с собой вещей? Не сказал, куда подался?
– Ничего не видела.
– И вы не пробовали стучать? Звонить?
Старуха безразлично пожала плечами.
– Зачем мне это? Чай, мне и сыну моему за это копеечки бы не перепало. Люди появляются, люди пропадают… обычное дело. Я такого много повидала.
Алёна произнесла одними губами: «Значит, он не вернулся». Она тёрла запястья, это было задумчивое, почти медитативное движение.
Конечно, старуха больше ничего не скажет. Мужчина собрался обнять жену за талию и увести, аккуратно, как большую хрупкую вазу, спустить вниз по лестнице, но умирающий, иссыхающий на глазах мир старухи вдруг разверзся перед ними, как жерло вулкана: она подалась вперёд, блеклые глаза метались от одного человека к другому. Кожа на щеках опасно натянулась, казалось, ещё секунда, и раздастся громкий треск, босые ноги, иссечённые многочисленными, давно зажившими ранками и царапинами, перекрученные артритом, одна за другой, как рыбацкие лодки, исчезающие у горизонта, переступили порог.
– Я уже стара, – сказала она, словно сообщая большую новость. – Но до сих пор не знаю, что бояться-то надо… Этот мальчик, Валентин, просто один из многих. Один из тех, с кем мы никогда не говорили. Один из тех, кого мы не пускали на порог. Дурная примета. Иди прочь, не поднимая глаз. Не выходи из дома в дождь. Не надрывай свою глотку ради беспокойных бродяг, что скитаются по городу в поисках жилья и средств к существованию – уже через несколько лет ты вряд ли… вряд ли их увидишь. Пропадут, как сор. Но что поделаешь, если они живут рядом, через стеночку?
Не поворачиваясь, старуха указала рукой на дверь девятой квартиры, в точности как это делала Алёна. Девушка, которую от старухи отделяло каких-то полметра, раскачивалась на месте, как загипнотизированная; Юра же почти не слышал старческих речей. Он заглядывал в сырую дыру за спиной хозяйки, мальчишка, приподнявший крышку заброшенного колодца в чаще леса и увидевший там бывшего узника. Коридор с открытыми нараспашку дверьми. Нигде не горел свет, но того, что сочился из окон в комнатах, хватало, чтобы разглядеть среди дрожащих, как жилы, бельевых верёвок голову мужчины на костлявых голых плечах, его выступающие височные гребни, отвисающую нижнюю челюсть с резиново поблёскивающими зубами, безвольные, лягушачьи губы и абсолютно лысый череп. По подбородку и отвисающей нижней губе его ползали мухи… или показалось?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?