Текст книги "Режим Бога"

Трава

02

У меня тут очень тихо и спокойно. Тишина такая плотная и густая, что до нее можно дотронуться, я уверен. Я бы и дотронулся, если было бы чем. Что-то, однако, все же происходит. Далеко, правда. Тук. Тук-тук. Звук. Вроде бы шаги. Где-то поблизости. Пусть шагают. Мне никто и ничто не сможет помешать спать. Я и сплю, убаюканный ветром. Пусть поет мне песни. Пусть рассказывает мне сказки. Я заслужил отдых? Заслужил, если так хорошо. Сплю.

03

Что-то происходит с тишиной. И со мной что-то происходит. Пусть. В конце концов, спать все время вредно. Откуда я это знаю? Я же ни с кем никогда не говорил и не общался. Спать вредно. Темнота вокруг наполняется зеленью. Зеленый цвет повсюду. И внутри я тоже зеленый. По моим жилам медленно течет зеленый сок, заставляя просыпаться и глядеть наверх. В принципе, это тоже приятно. Если бы не Оно. Оно большое и белое. Я знал, что Оно есть наверху, но оно никогда не доставляло мне неприятностей. А теперь, значит, доставляет. Черт, как жжется. Как печет. Печет и жжется. Терпеть-то можно? Можно. Терплю. Ну вот уже и полегче. Ага, еще и еще. Опять темно и тихо. Опять можно спать. Сплю.

04

Теперь я вижу и понимаю. Вокруг меня множество таких же как я, вот оно что. Все выглядят, как я, но что важнее – чувствуют тоже самое, что и я. А я чувствую боль. Лютую, нестерпимую боль. Нестерпимо жарит сверху. Жарит огнем. Огонь внутри и снаружи. Я вчера подумал, что умру от этого огня. Но я не умираю. Я расту. Я прорастаю зеленой и кислой болью. Больно, больно, больно. Мои корни уже совсем большие, наверное. Только в больших корнях может быть такая большая боль. Или нет? Или я бредить начинаю? Ага, ага. Вода сверху. Полегче, полегче… А потом опять – боль, боль, боль. Сплю.

05

Братья мои, братья! Что делать? Ведь должно же быть какое-то средство от этой боли? Может быть, вместе получится найти выход? Молчат мои братья. Молчат и только зеленеют, прорастая новой и новой болью зеленого цвета. Кто это сказал? Что это за звук? Бум… Бум… Грохот ближе и ближе. С трудом поднимаю каменную от ударов боли голову и смотрю на источник шума. Ого-го, какое! Огромное, клыкастое, слюнявое. Дышит прямо на меня вонючей, клыкастой пастью. Что такое клыкастая пасть, по сравнению с огромным яростным огнем в синем небе? Попробовать что ли поговорить с ним. Убей меня, убей!!! Убей меня, умоляю!!! Не слышит. Или может быть, не хочет? Может быть, просто наблюдает за тем, как я мучаюсь и страдаю? Вот сейчас особенно жарко и больно. Больно. Больно. Больно!!!!!!!!!!!!!!!!!! Даже когда вода с неба. Даже когда темно и тихо. Даже когда сплю. Сплю. Сплю. Сплю.

06

Сердце бьется так: бум-бум-бум-бум-бум! Громко, радостно, приятно. Приятно, чего говорить. Не хочется, чтобы это заканчивалось. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Особенно это. Закуриваю сигарету, вытираю лоб. Ночной воздух июня приятен и сладок безо всякой сигареты. Но после этого – как не закурить. Она лежит рядом и смотрит на звезды. Звезды отражаются в ее глазах, прямо как в заставке фильма «Гостья из будущего» – безумный, наскоро придуманный водоворот света и радости. Сейчас про любовь заговорит. Ну или про то, чего я еще не знаю. Говори, говори, давай. Я слушаю внимательно.

– Ты ничего странного не слышишь?

Какой странный вопрос. Ну чего тут может быть странного, в этой сладости, в этом счастье?

– Нет, а что такое? – Плачет кто-то, нет? – глаза на миг потеряли космический блеск. Мою детку что-то беспокоит.

– Тебе показалось, – улыбаюсь и глажу ее. Я всегда так делаю, когда стараюсь ее успокоить. Смотрю – уже тоже улыбается и расцветает. Хорошая она. Добрая, красивая и честная. Самая лучшая девушка на свете.

– Пройтись не хочешь? – говорю. А потом – неспешными, широкими шагами по непримятой зеленой траве, от которой пахнет летом, солнцем и счастьем, которого так много, но никогда не хватает на всех.

Скандал

На кухне у бабы Зины стены выкрашены в тоскливый зеленый цвет. Нижняя половина стены зеленая, а верх белый. И потолки белые. И коричневые плинтусы. Стены кухни в старых наклейках – Женя очень любила жвачку в свое время. Теперь об этом напоминала содранная с наклейками краска, а также самые стойкие – «Терминатор» и «Дональд Дак». Когда баба Зина закрывает глаза, перед ней эта кухня. Она просидела там многие месяцы, пока сломанная нога не начала худо-бедно ходить. Дом в это время стонал, умирая, – баба Зина часами слышала этот вой, закрывая дрожащими руками лицо. Выла ванная, покрывшись плесенью, выл нечищеный сортир, хныкали немытые полы, ревели грязные подоконники. Баба Зина часами так сидела на кухне, сжав губы и оцепенев от неистовой ярости и отчаяния. Иногда слезы перелезали через край сомкнутых морщинистых век, и она начинала вполголоса реветь, повторяя: «Будь ты проклята, будь ты проклята, будь ты трижды проклята…”. Сегодня должна приехать Надя, дочь. Надя бросила бабу Зину несколько лет назад, оставила больную мать умирать, с нетерпением ожидая наследства. Надя ненавидела бабу Зину. Мать была больная, злая и очень вредная старуха, от которой соседи не выли только в последние месяцы – по причине ее болезни. В каждом доме, наверное, такие есть, брошенные сумасшедшие бабки. Кто кошек заведет, кто помойку дома устроит. Баба Зина сидела дома и громко ненавидела мир, в котором живет, что тоже было весьма и весьма неприятно. Надя заходит в кухню. Не здоровается. Начинает громко греметь кастрюлями и сковородками, переставляя их на плите. Баба Зина собирает последние, наверное, запасы симпатии к ненавистной дочери, тихо говорит: «Надя, там в холодильнике курица осталась. Поешь, я не буду». Надя громко хлопает крышкой кастрюли с пакетным молоком. Орет: «Молчала бы ты лучше, дура старая! Тебе силы надо беречь, не то протянешь ноги, до того как завещание напишешь!». Надя ворчит и не смотрит на мать – она не может. В груди у Бабы Зины на секунду вспыхивает с детства знакомый огонь, который наполняет ее темной и злой силой. Сейчас она схватит сковороду и раскроит голову этой стерве. Потом будет с наслаждением пинать ее ногами, кусать и рвать на части, суку проклятую! Проклятую! Проклятую!!!! Баба Зина открывает рот, но приступ тут же задыхается от страшного сердцебиения. Кровь стучит в ушах, в голове горячо и тошно. Баба Зина бессильно опускается на стул. Слабым голосом говорит: «Хорошо, Надя. Хорошо. Я помолчу. А про квартиру ты не беспокойся, мне судья сказал, что никаких проблем не будет. Я молчу». Надя медленно поворачивается к матери. Ее глаза страшны, зрачки расширены: «Судья? Какой судья?» Зина понимает, что надо объяснять дочери то, что приведет к скандалу. Скандалы были уже много-много лет, баба Зина уже привыкла. В последнее время она оставила для умирающего мозга последнее простейшее правило: не спорить и не отвечать на крики. Говорить спокойно. «Кирилл. Мы с ним по телефону разговаривали», – голос дрожит, еле слышен. – «По телефону?! Кирилл?! Да разводят они тебя, дура, разводят!!! Тебя, суку старую, уже десять лет пасут, блядь тупая!!! Спидовая бабка!!! Спидовая бабка!!!» Надя, не удержавшись, врезала полотенцем по вялому пучку волос на голове у бабы Зины. Потом замахнулась еще, но старуха уже ревела навзрыд, закрыв лицо руками. «Тварь старая, – тихо и как бы даже дружелюбно произнесла Надя, – скорей бы сдохла ты уже..» Потом вышла из кухни, тихо прикрыв за собой дверь. Баба Зина знала, что надо сидеть тихо и пережидать свалившуюся страшную боль – она с детства умела так делать. С работы возвращался пьющий отец, а она, в предвкушении скандала, обнимала своего мягкоо игрушечного мишку и приветливо говорила, глядя как будто бы в глаза высокому и строгому менту: «Привет, скандал! Ты будешь дружить со мной? Давай не ругаться, а дружить? Давай?»

Собаки

Страшное количество собак было во дворе. Собаки лежали у подъездов, бегали по улицам и оставляли несчетное количество щенков, которые вылезали из дыр в бетонных заборах. Как рождались щенки, мы не видели. Было очень слабое представление о том, откуда берутся собаки, поэтому для меня они всегда появлялись откуда-то снизу: подвалы, брошеные колодцы, ямы всякие. Сейчас более-менее понятно, что мир детей и животных очень близко друг от друга был. Собаки и щенки были для нас важными существами – в них была ласка, чего тогда не было даже во сне, пусть и в самом детском. Собаки сильно различаются по характеру. Чаще попадались ласковые, тем не менее. Злые и невоспитанные реже. За собак боролись. Иногда – двор на двор. Как-то раз погладил щенка из соседнего двора, а тамошние пацаны взяли меня в плен и долго пытали, пытаясь связать бельевой веревкой. Их интересовали щенки. Как можно больше и быстрее. А умирали все эти животные всегда страшно и подло. Чаще всего от озлобленных на жизнь людей. Черного пса, лохматого, тучного (он чаще всего лежал у подъезда) увезли на машине с синим крестом. На бабкиных скамейках восхищенный ропот: «Живодерня!». Облезлую, но ласковую Машку расстреляли из пневматических ружей странные типы на черной «девятке». Компания странная, чего говорить. Приехали в наш двор, молча достали три винтовки и некий пакет. Из пакета они извлекли игрушечного Карлсона среднего размера – тогда такие резиновые Карлсоны были очень популярны в детских садах. Карлсона посадили на камень, отошли на несколько шагов и принялись прицельно палить в счастливую резиновую мордашку. Ружья, видимо, были какие-то особенные – пули свистели и от каждого попадания Карлсон отлетал метра на два – простая пневматика так не умеет. Помню последний выстрел высокого сильного парня в черной кожанке: Карлсону пробили череп снизу навылет, так что пуля сорвала с его головы рыжий синтетический парик. Игрушка так и валялась там, пока парни пили пиво и ржали на площадке. Когда они уехали, девочка Лена взяла Карлсона и унесла куда-то в лес. Мне рассказывали, что она хоронит игрушки из жалости.

Те же парни расстреляли и Машку. Из нашего двора начали пропадать щенки. Тогда-то мы не замечали, что чем взрослее становишься, тем меньше у тебя собак. Последнюю псину звали Ксюшка. Ласковая, улыбающаяся. Когда кто-то из нас появлялся у будки, Ксюшка прыгала так, что крыша у будки натурально слетала. Ксюшку убил какой-то новый дворник. Они постоянно менялись и мы даже не знали, что есть вот такой – дворник. Убил железной трубой по голове. Ксюшку похоронили у дерева в лесу. Из фанеры соорудили надгробие и маркером: «Здесь лежит Ксюшка.» А дату рождения никто и не знал. Через месяц случился знаменитый московский ураган и в дерево, под которым мы зарыли Ксюшку, ударила молния. Дерево сгорело вместе с надгробием, а пень до сих пор стоит, похожий на злой и веселый зуб, торчащий из мягкой земли.

Чудеса

Бывает такое – внешне спокоен и тих, но внутренний мир, волнуясь, лезет чуть ли не носом. Смотришь на себя со стороны и гордишься: вот, у меня голове ад и жуткая тревога, а голос не дрожит, и походка уверенная. Но такие мысли были не всегда. В детстве на себя со стороны не посмотришь. А если и посмотришь, чего увидишь? Это как во сне посмотреть в зеркало. За стеклом будет только серая муть и неясные призраки. В тот раз волновался я жутко. Случай свел меня на пустой остановке с одноклассницей, в присутствии которой я обычно волновался. Ну вот так – волновался и не знал, что сказать. Вопросы возникали в голове один за другим. Кажущийся идиотизм этих вопросов переполнял волнующуюся совесть. – А летом ты собираешься куда-нибудь?

Повернулась ко мне, чуть прищурила глаза. Это невероятно – когда тебе смотрят в глаза. Контакт, интимнее которого не бывает ничего вообще.

– Не знаю. Скорее всего поеду на дачу.

– Далеко твоя дача?

– Под Выхино. Буду там вместе с Антихристом.

Ничего у нее голос, довольно добродушный. Никакой тебе издевки и снисхождения. Старое доброе дружелюбие. Почему-то оно кажется таким знакомым, хоть и не было его никогда.

Антихрист – это ее друг. Именно друг, без всяких любовных отношений. Я много раз слышал о нем в посторонних разговорах, но с ней говорил впервые.

– Антихрист – очень малодушный, – пожаловалась она, – если у него что-то не получается, обязательно будет обзывать себя последними словами. Знает, что я не выношу этого – когда человек унижается.

Она помолчала.

–Недавно с Цоем говорила на эту тему. Он не любит Антихриста. Говорит, что не надо нам вместе жить.

– С каким Цоем?

– С тем самым. С Виктором. У меня с ним контакт. Мы довольно часто общаемся.

Вокруг никого. Платформа пустынна и тиха. Светит солнце. Она рядом со мной и никуда не денется, даже если захочет.

– Еще я с Лениным общаюсь.

– С Ильичем? – говорю.

– Да, с ним. Он чем-то похож на Цоя. У них обоих выражение есть: «Жизнь – кусок сушеного говна».

Пусть фантазирует, пусть. Пусть любые истории придумывает, лишь бы это не кончалось никогда. Молчать, однако, нельзя. Надо ведь что-то говорить?

– А как ты общаешься с ними? Научишь меня?

Смотрит на меня хитро. Не улыбается.

– Думаешь, вру? Вру, да?

– Не знаю. Я никогда такого не слышал.

– Смотри!

Она поднимает ладонь и чуть растопыривает пальцы. Я смотрю на ее руку и вдруг вижу между ее пальцев много-много маленьких синих молний. Такое же явление есть в «магическом шаре» – игрушке, где в колбе с газом проскакивают точно такие же молнии. Ее рука вдруг вспыхивает ярким белым цветом, и молнии становятся большие, как вены на руках. Красиво.

Я ей поверил, и мы стали общаться.

У меня часто болела голова, она и сейчас болит. Но тогда была она – она умела снимать боль. В таким моменты я писал ей смс: «Болит голова, помоги мне, пожалуйста». А она: «Лежи тихо и не шевелись».

Через минуту затылок нестерпимо щипало, в руках появлялось ощущение щекотки, а боль проходила почти сразу же.

Конечно, просил – научи. И как-то раз согласилась.

Мы тогда сидели в Макдоналдсе и прямо там учились. Она говорит:

– Надо представить, что у тебя на самой макушке головы есть крючок. А с неба спускается ярко-белая веревочка, похожая на луч света. Надо эту веревочку мысленно зацепить за крючок. А потом – расширять этот круг света. Чем больше ты его расширишь, тем больше чудес сможешь.

От нее всегда приходили светящиеся смски. Что это такое? Это когда каждая буква переливается и блестит странным, совершенно неэлектронным светом. Откуда это взялось – не знаю. Сроду в моем телефоне такого не было.

Расстались очень странно: я потерял ее телефон, а потом потерял и свой. Сразу же выяснилось, что кроме телефона никакой другой связи между нами нет. Она пропала. Конечно, пробовал искать. Искал в районе Выхино, а с наступлением эпохи Интернета – через социальные сети. Ни один из обитателей Выхино не видел ее – я составил фоторобот, ходил и искал. Прохожие пожимали плечами, отводили глаза и были неразговорчивыми.

Совсем недавно один честно признался, сжав зубы, что в районе и правда что-то часто светится и летает. Подробностей не рассказал – быстро кивнул и пошел прочь по холодной улице, совершенно игнорируя глубокие лужи, жидкую грязь, промозглую московскую осень.

Горе

– Радмира сегодня не трогаем, – объявил Лидер, – у него горе. Вот почему в «курилке» так напряжены все – понял я. Обычно ржут, про дела рассказывают или дерутся. А сегодня все сосредоточены, собраны. Есть новость.

– Какое горе-то? – не выдерживаю я.

На меня посмотрели неодобрительно: горе есть горе, какая разница?

Лидер все-таки ответил:

– Батя его умер. Под машину попал.

Вот как. Жалко Радмира. Лох лохом, но жалко. А вот когда издевались над ним – жалко не было ни капли. Было противно, а иным весело. Было так: Лидер зажал его в углу и стал задавать вопросы. Радмир, как и положены лоху, опустил глаза в пол и что-то мямлил. Когда Лидеру надоела эта игра, он принялся бить Радмира в плечо – самый распространенный прием унижения.

– Так что сегодня его не трогаем, – сказал Лидер, – ну-ка ты, – он неожиданно обратился ко мне, – давай развлеки его как-нибудь сегодня.

– А я-то чего, Лидер? Как развлечь-то?

– Ну я откуда знаю? Сходи с ним куда-нибудь. Тебе все надо объяснять? Вообще ничего сделать сам не можешь? Может совет какой дать? А?

С Лидером это случалось постоянно: разговор часто перетекал в унижение и агрессию, расслабляться с ним было нельзя, но было уже поздно – парни ржали, плевали в пол, дымили четвертым «Кентом»,

На перемене подошел к нему лично:

– Здорово, Радмир! (тут главное поэнергичнее)

– Привет.

– Бухнуть хочешь?

– Не.

– Ну ты смотри… Бухнем.

Вот и все. Чего еще сказать?

На уроке истории учительница сказала ему:

– Радмир… милый… я все знаю. Знаю про твое горе. Ты береги себя, родной. Хочешь, приезжай ко мне ночевать сегодня? У меня комната свободная есть! В классе захихикали.

Историчка была грудастая и красивая. Парням она нравилась. Даже Лидер как-то поведал нам о своих сексуальных фантазиях с историчкой. Рассказывает он классно: якобы подарил ей комплект нижнего белья. Та. застенчиво улыбаясь, приняла его подарок, поцеловала и жарко шепнула ему на ухо: «А теперь срывай все это с меня, срывай, негодник!» Радмир покачал головой и опустил глаза в тетрадь.

Я вдруг понял, как ему помочь. Несомненно, женское тепло и внимание лечит любые проблемы. Наверное, даже и горе.

На переменке я залез в свой любимый чатик. Пара девиц нашлась минут через 15. После телефонного разговора я выяснил, что одну зовут Таня, а другую – Оля. Таня, конечно, была мне, а Оля – Радмиру.

Рассудив таким образом, я подошел к нему:

– Радмир, поехали по бабам!

– Зачем?

– Ну как зачем? Погуляем, сходим куда-нибудь! У тебя деньги есть?

– У меня сто рублей.

– Ну и у меня двести. Поехали! Я с ними договорился встретиться в центре зала на «Комсомольской».

Радмир согласился, и мы поехали. Всю дорогу он молчал. Неумело улыбался на мой мат, от пива отказался. Большая коричневая сумка била его по ногам. Глаза темные и сухие. И идеальные для пацана ногти.

На «Комсомольской» мы были через час. Девушки еще не пришли. Я обещал им, что буду выглядеть, как Башлачев, а мой друг – как Кинчев. Мне показалось, что это забавно. Таня и правда смеялась и обещала быть.

– Слушай, а твой батя – он каким был? – я решил поддержать постоянно гаснувший разговор.

– Ну он работал много.

– А кем работал-то?

– На стройке. Мы же из Молдовы приехали.

–Ааа…

Поезда метро останавливались и отправлялись, издавая пронзительный вой. Девушек не было. Радмир молчал.

Я стоял в центре зала и проклинал Лидера. Черт бы его побрал со своим «развлеки». Скучно, противно и жрать охота. Девушки так и не пришли. Мы молча доехали до дома и больше не общались.

А Радмир пропал сразу после 11 класса. Куда – не знаю. Услышал случайно. Может быть, в Молдову уехал. Работает себе на стройке. Куда ему еще такому?

Морок

Класс – светлое, уютное помещение. Ученики сидят как хотят: кто на столе, кто за учительским столом, кто на подоконнике. У окна сидит длинноволосая девочка. Она смотрит в окно на птиц и улыбается, слушая учительницу. Сама учительница, молодая женщина, что-то терпиливо объясняет отвечающему ученику. Ученик, серьезный такой парень, живой, слушает внимательно, несколько растерянно, но вполне свободно. За окном всегда весна на этой картинке. Это последняя четверть учебного года. Все улыбаются. Скоро лето.

Я смотрел на эту картинку десятки раз. Может быть, сотню, кто знает, я не считал. Сначала я смотрел с удовольствием. Я любовался этим чудесным миром. Любовался чисто гидонистически: мне было совершенно наплевать, что это за школа. Я не понимал, что говорит учительница, и, конечно, был влюблен в девочку на подоконнике. Даже потом, когда я узнал истинный смысл происходящего, я только сильнее ей восхитился.

Потом я решил оказаться на этой картинке. Было немыслимо, что такой мир – обман зрения, слуха и прочих чувств. Сделал шаг и оказался на экране. Это оказалось совсем несложно. Более того: мое пребывание на экране было вопросом времени. Рано или поздно я бы туда обязательно попал.

Это было похоже на попытку поцеловать девушку из сна. поймать невидимого таракана после десятидневного запоя. Сварить борщ и щи из иллюзорной картошки, пробивающейся через дрянной паркет пятиэтажной Хрущевки.

Мир сразу же стал другим. Дело было даже не в том, что за окном воцарились вечные ноябрьские сумерки, девочка на подоконнике оказалась толстой самовлюбленной стервой, а учительница – уставшим от жизни несчастным человеком. Я мог бы это принять и просто изменить свое отношение. Нет. Мир изменился качественно и гораздо глубже, чем я ожидал.

Где-то в книжках я читал, что желание оскорбить и растоптать может возникнуть только у слабых, трусливых людей, которые ненавидят себя и в тайне завидуют тем, кого они обижают. Книжки врали. Я увидел огромное, как скалапендра, чувство собственного достоинства этого мира. Этот мир себя обожал. Все, что в нем происходило, было совершенно легитимно и горячо одобряемо его обитателями. Этот мир не прощал ошибок. В этом мире нельзя было расслабиться. Это был настоящий ад, с настоящими чертями и котлами высшего качества. Дети не бывали добрыми. Дети любопытные, хитрые, веселые, но не добрые. Впервые, кстати, столкнулся с этим: веселье – не признак доброты. Учительский мир далеко. В нем непонятно и странно. Самое странное – это то, что учителя тоже живут по законам этого мира. Возможно, они несколько сложнее, но система преступлений и наказаний в нем практически идентична. Учителя не любят учеников. Не потому что злые. Потому что любовь и уважение учителя – это попытка передать информацию в другое измерение. Ученики не понимают учителей. Я переводил взгляд на картинку и на жизнь. Я не поверил, что так бывает, я распечатал один кадр и носил его с собой: сравнивал. Я не сдавался до конца. Я и сейчас не сдался: часто смотрю на картинку, она и сейчас при мне. На ней тот же класс. Те же ребята. Я знал, что одного из них посадили в тюрьму за разбойное нападение, один погиб, одну взял в жены какой-то мент и так далее. Но картинка-то моя бесконечно прекрасна. На ней идет урок. И дети счастливы. И так будет всегда. Надо просто смотреть и смотреть, не отрываясь.