Текст книги "Режим Бога"

Respawn

– Цу-е-Фа! Цу-е-фа! Да что ж такое… Цу-е-фа! Фа! Фа! Все, я первый!

Денис с удовольствием потер ладони друг о друга и подошел к краю лоджии.

– Слушай, – сказал я, – может лучше не надо? Вдруг не получится ничего?

– Ты чего? – презрительно покосился на меня Денис, – испугался что ли? Всё же решили уже – он указал на начертанный на полу красным мелком круг. – Вот точка респауна. Ты другие точки поблизости видел? Нет! Значит я только тут появлюсь.

– Слушай, – с сомнением глядя на десятиэтажную пропасть начал я, – ну никто же до сих пор не респаунился? Почему? Может это вранье все? Вдруг ты…

На секунду я ощутил сильнейший до странности ужас. Чудесный день каникул превратился в жаркое преддверие ада, где нет абсолютно никаких радостей и развлечений, на которые рассчитывали мы, маясь от безделия в свободной от родителей квартире.

– …умрешь. Вдруг? а? Денис, давай не надо, а? Я ухватил друга да рукав и потянул в комнату.

Затея, которую мы намеревались осуществить, пришла в голову после прохождения знаменитого 3d-шутера, в который рубились в те дни все ребята нашего двора. Шутер был классический: по пылающим улицами Соединенных Штатов шляются отвратительные пришельцы с песьими головами. Главный герой шутера – молодой накачанный блондин, при помощи гротескно-огромного оружия, явно намекающего на сексуальные предпочтения подрастающего поколения, превращал орды прищельцев в пыль и пепел.

Несмотря на болезненность и мучительность смерти главного героя, которая была довольно частой, особенно в начале игры, он всегда появлялся в одном и том же месте живой, невредимый и готовый к новым подвигам. В целом – распространенная особенность многих современных компьютерных игр, называемая «Респаун» или «Возрождение». Мы думали так, пока не заметили странность: в точке возрождения, под ногами главного героя был нарисован небольшой красный круг с незнакомыми буквами по окантовке. Буквы не мог понять даже образованный отец, когда мы показали ему кадр из игры. Позже мы стали замечать красный круг на каждой точке респауна. Мы долго бились над смыслом, до драки спорили с местными пацанами о значении таинственного символа, который у всех, кроме нас с Денисом, вызывал презрительную усмешку, потому как «лучше монстров пиздить, чем думать о всякой хуйне».

Тщательно перерисовав круг на пол лоджии, мы надеялись на его воскрешающую силу в реальных условиях. Расчет был простой: если человек умирает, он обязательно респаунится. Но не здесь. А только там, где есть этот символ. Таким образом, создав этот символ, мы создаем точку респауна прямо у себя дома.

… – Ты дурак, – спокойно и по-взрослому сказал Денис. Ну сам подумай, чего может случится? Какой смысл мне спаунится у черта на рогах, когда вот она точка – он ткнул ногой в круг.

– Это как раз понятно, – сказал я, с ужасом ощущая, что аргументов не осталось, – просто я подумал… вдруг ничего не выйдет? Но Денис уже взял себя в руки.

– Херня, – сказал он, сплюнув с балкона. Сначала я, потом ты. Тут дел на минуту, а мы уже полчаса тут торчим. Давай скорее, уже надоело.

Сказав это, Денис задрал ногу, перевалился через кирпичное ограждении лоджии и сел на него, свесив ноги вниз.

– Слушай, – вдруг сказал он, каким-то сильно изменившимся голосом, – мне вот недавно родители рассказывали одну историю. Может ты слышал? Одна баба захотела посмотреть, как на том свете живется. Ну и только она это захотела, как потянуло ее в сон. Она спит, а к ней во сне ангел приходит и говорит: «Пойдем покажу». Ну они идут куда-то, и вдруг она видит: стоит чувак, а у него во рту труба раскаленная, и от боли он орет. А ангел объясняет: это за то, что он матом ругался.

Идут дальше, видят мужика, которого крысы жруг, а он не умирает, тоже от боли орет. Ангел тогда говорит: это ему за то, что жене изменял. А потом идут дальше и вдруг она видит своего соседа, который год назад помер. Тот сидит в реке из лавы и орет ей: «Зачем пришла?! Беги!! Ты и капли из этой реки не выдержишь!!» Тут ей на руку капля упала и она проснулась… Потом кинулась на шею к отцу и говорит: «Папа, я в аду была…»

Денис замолчал. Под домом затарахтела какая-то машина: клали асфальт. Запахло горелой соляркой и горячим асфальтом – мои любимые запахи. Обожаю когда кладут асфальт летом. Особенно в каникулы.

Я наблюдал за полетом Дениса до третьего этажа, пока он не скрылся в черном жирном дыме расплавленного гудрона. От копоти и вони слезились глаза, и я перевел расплывающийся взгляд в сторону красного круга, в предвкушении самой необычной в моей жизни встречи с другом.

HR

– Наша компания занимается продажей различных услуг. Мы на рынке с 1992 года, имеем более 10 представительств в разных странах, имеем большое количество наград и признаний различными международными организациями… Дмитрий, вы меня слушаете?

Я слушал, но плохо. Веки мои слипались и спать хотелось необычайно. Мозг изо всех сих боролся с потоком бесполезной и скучной информации.

– Отлично! В таком случае – осталась последняя формальность…

Девушка-менеджер торжественно на меня посмотрела. Я не хотел тут работать. Не хотел напрягать мозги и что-либо делать. Единственное, чего мне хотелось по-настоящему всю жизнь, – это спать. Бесконечно долго и сладко. Голова кружилась.

Девушка вдруг встала во весь рост и энергичным движением сняла серое платье через голову. Я посмотрел на красное белье, черные чулки и спать стало хотеться чуть-чуть меньше.

– Что происходит? – говорю я.

Девушка в ответ улыбается. Она берет со стола канцелярский нож и нетвердой походкой идет на меня. Я последним усилием стряхиваю с себя сон и выхожу в коридор офиса. Повсюду ползают полуголые сотрудники. Они совершенно пьяны, матерятся и орут. Перед глазами все плывет. Очень хочется спать. Я вываливаюсь на улицу, зачерпываю горсть снега и растираю лицо. Сон отступает. Я смотрю на звездное небо и чувствую знакомый, щемяще-острый запах ветра. Тот самый любимый запах детства, счастья. Так пахло от отца, когда он приходил с работы вечером и наклонялся над кроватью, чтобы сказать «привет». Я улыбаюсь, ложусь на снег и засыпаю. На этот раз по-настоящему.

Больная

Часто заходил к людям домой. Всегда очень неожиданно – запах чужого дома. Сладкий такой и чужой. Часто жителем чужих домов является мама или бабушка за стеной. Больная, чужая, не любящая гостей – я всегда представлял ее такой, но ни разу не видел. Громко поздороваться в прихожей, чтобы мама услышала, – и в комнату. Больная мама или бабушка, как правило, ведет себя очень тихо. Иногда зовет к себе в комнату друга низким голосом. Друг всегда возвращается притихшим и торжественным – получил от мамы-бабушки наставление относительно меня, наверное. Мама-бабушка невидима, но ее следы повсюду – бахрома на старенькой скатерти, шитье на стуле, кружевной платок. И только запахи и звуки. А изображения нет. Эта бесконечная жизнь, наполненная невидимым присутствием мамы или бабушки за стеной. Ее нет рядом, но она главная в доме. Я никогда ее не видел, но стоило мне сделать что-то не так, и я мог навсегда покинуть стены дома, пустившего меня во внутрь. Что же в этой комнате? Чем так долго там занимается больная мама? Никогда не узнаю уже.

Гарри Поттер

Гарри Поттер не пил и не курил. Гарри Поттер обходил стороной попойки и игнорировал предложения употребить наркотики. У Гарри Поттера при взгляде на девичьи ножки в сознании была только светлая нежность и трогательная детская влюбленность. Даже когда Гарри Поттера избили за школой и напоили дешевым вином до состояния полного свинства, он совершенно не изменил своим идеалам. Он был оптимистом. Он всегда-всегда был оптимистом и верил в добро. Я встречался с ним иногда. Просто для того, чтобы увидеть живого волшебника, ведь он действительно им был. Он был худ, очкаст и невысок. Он был добряк и симпатяга. Хорошо бы подольше его помнить.

Хорошо бы помнить Гарри Поттера. Мальчика, который выжил.

Петрович

В примеченном сугробе я раскопал рюкзак. Солнце садилось, было тихо и хорошо. Школа молчала, все давным давно разъехались по домам, один я, решив немного пробежаться на лыжах, остался и наблюдал зимний закат.

Доехать до станции проблемой не было школьный водитель Петрович поворчит-поворчит, но до электрички подбросит. Хороший, добрый мужик с грустными глазами. Однажды, правда, высадил меня на пустой дороге (я решил схитрить и спрялся в автобусе, чтобы подольше покататься и первым занять самое лучшее место у окна). Собственно, так мне и надо. Дурацкое желание какое-то.

Петрович курил сигарету без фильтра, глядя в темнееюще небо. На мою просьбу он досадливо поморщился, но монтнул головой в сторону салона и полез в кабину водителя. Я не обрадовался – я был уверен, что мне помогут. Петрович завел машину. Автобус был очень старый – ГАЗ голубого цвета, он весь состоял из запаха бензина, противно-мягких сидений и солнечных бликов на потрескавшихся стеклах. Даже теперь я слышу звук его мотора. Воющий такой, как будто бы даже плачущий. Что-то роднило этого динозавра с Петровичем – такие же грустные фары, такие же ноющие интонации в голосе.

В тот раз что-то пошло не так – я это сразу понял. Через пять минут езды салон старого автобуса наполнился едким, химически-вкусным запахом. Дыма видно не было. Я подумал, что так оно и надо – зимой старые автобусы особенно вонючи. Эта мысль почему-то зацепилась за сознание. Я думал ее снова и снова, и где-то на десятом круге она стала казаться мне невероятно смешной. Сначала я улыбался, глядя по сторонам, потом захихикал. Смех усиливался, становился невыносимым и всепоглощающим. Через пару минут я уже хохотал во все горло, подмечая, что Петрович никак не реагирует на мой хохот. С автобусом тоже происходило что-то явно нездоровое. Обшарпанные сидения из коричневых вдруг стали зеленовато-розовыми, а по стенам поползли необычнайно красивые узоры. Одни были яркими, как хвост павлина, а другие странно-знакомыми. Приглядевшись немного к этим узорам, я с удивлением заметил, что по стенам, подобно житийным фрескам на стенах древних соборов, ползут события моей жизни: вот я иду в школу, вот болею, вот получаю двойки, а вот мои приятели выкидывают меня на спор из окна второго этажа. За картинками становилось трудно наблюдать: сердце вдруг начало бешено колотиться, и я наконец увидел Петровича. Как оказалось, автобус давно стоял на месте, а Петрович весь в радужном сиянии полз по салону, хрипел и кашлял. Я смеялся и смеялся. Так смеялся, что наконец свет в автобусе начал гаснуть, как в кинотеатре, а я стал проваливаться в сладкое и смешное ничто.

Нас с Петровичем вытащили проезжавшие мимо водители. Потом я узнал, что разладилась выхлопная труба и угарный газ стал поступать непосредственно в салон.

Петровича уволили из школы, а мне долго делали массаж легких и кислородную терапию. Голубой автобус стоит у школы до сих пор, а солнце каждый год все такое же ярко-красное и величественное. Только вот на лыжах уже никто не бегает.