Текст книги "Тайна трех государей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tayna-treh-gosudarey-125741.jpg)
Автор книги: Дмитрий Миропольский
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
17. Всё забыть
В квартиру на Кирочной она вернулась только к ночи.
Есть не хотелось. Ева заварила травяной чай и с большой кружкой направилась к макбуку. Наверняка Вейнтрауб сидит как на иголках и ждёт её звонка с отчётом о встрече. «Ничего, подождёт», – злорадно подумала Ева. Она оставила кружку, сходила в ванную, потом переоделась в спортивный костюм, устроила в кровати привычное гнёздышко из подушек – и только тогда отправила старику приглашение в видеочат.
Ждать пришлось дольше, чем предполагала Ева. Наконец миллиардер показался на экране, восседая в старинном кресле с высокой спинкой. Как всегда, безукоризненный аристократ: рубленое лицо тевтонского рыцаря со средневековых гравюр, идеально уложенная волна желтовато-седых волос; поверх рубашки с неизменным галстуком-бабочкой – мягкий кардиган с меховыми вставками на груди. По-домашнему.
– Рад снова видеть вас, – скрипучий голос Вейнтрауба сопровождало небольшое эхо. – Как всё прошло?
– Отвратительно, – сердито сказала Ева.
Старик не торопясь закинул ногу на ногу.
– Ни секунды не сомневался, что вы именно так и ответите, дорогая, – его улыбка открыла белые до голубизны фарфоровые зубы. – Могу ли я узнать какие-то детали? Надо полагать, разговаривали вы совсем не там, где встретились? Документы вам наконец отдали? Что за чудесные ангелы-хранители у этого Мунина?
В подагрических пальцах Вейнтрауб неторопливо покручивал трость. Замысловато изогнутый скульптурный набалдашник тонкой работы поворачивался то одним профилем, то другим. Вопрос – поворот, вопрос – поворот…
– Почему вы меня не предупредили? – спросила Ева.
– О чём?
– Обо всём, что вам было известно.
– Дорогая моя, – продолжал скалиться Вейнтрауб, – во-первых, я мог только догадываться, как сложится ваше общение. Во-вторых, вы не представляете себе, что такое старческая бессонница и какая чушь порой лезет в голову. Вряд ли вам помогли бы мои догадки. А в-третьих, если бы я всё же начал ими делиться – вы бы или совсем отказались от встречи, или повели бы себя в кафе неестественно, и дело могло принять нежелательный оборот. Ваше неведение было залогом вашей безопасности, которую я вам обещал и которая меня искренне волнует.
Когда он говорил долго, немецкий акцент становился особенно заметным.
– Только не ждите, что я стану вас благодарить, – пробурчала Ева, уязвлённая логикой собеседника.
– Я жду не благодарности, а вашего рассказа, – откликнулся он. – Мы попусту теряем время.
Вейнтрауб выслушал, каким образом Еву похитили с места встречи, заметив только:
– Что ж, молодцы. Чем проще, тем лучше.
Дальше речь пошла про разговор с Муниным и двумя его спутниками, который состоялся в отдельном кабинете какого-то ресторана, судя по интерьеру и кухне – азиатского. Ехали довольно долго, но похитители вполне могли просто путать следы, кружа поблизости. И даже если бы окна машины не были заляпаны, а на улице вместо сырых петербургских сумерек стоял солнечный день – Еве вряд ли удалось бы сориентироваться в незнакомом городе.
– Кормили вкусно? – спросил Вейнтрауб.
– Да. Это имеет какое-то отношение к делу?
– Всё имеет отношение к делу. Вы не видели названия ресторана – значит, зашли с чёрного хода. Вам ведь не завязывали глаза? И меню не видели, верно? Потому что там вы тоже могли прочесть название или адрес. То есть место выбрано не случайно: ваши новые друзья его хорошо знают, а там хорошо знают их. Надёжное убежище, куда вдобавок не стыдно пригласить на ужин такую красавицу. Я слушаю дальше.
Вейнтраубу явно было ещё далеко до маразма.
Ева рассказала о том, как её спрашивали: откуда она так хорошо знает русский язык, чем занимается, почему именно ей поручили работать с исследованием Мунина и чем это исследование может быть интересно.
– Что вы им ответили?
– Как вы советовали – правду, и только правду. Сказала, что язык – результат ошибки молодости. Выучила благодаря бывшему русскому мужу. В общих чертах рассказала об ордене – похоже, они про него мало знают.
– А про исследование? – Вейнтрауб снова крутанул пальцами трость.
– На мой взгляд, в действиях русских царей есть очевидные тренды. Иван создаёт страну, Пётр – столицу страны, Павел – архитектурную доминанту этой столицы. Один становится духовным лидером, второй – руководителем духовенства, третий – главой церкви. То есть развитие происходит в направлении от священной персоны государя – через священный город для этой персоны – к священному центру этого города. Постепенная концентрация усилий, сведéние их к точке цели. Однако что это за точка и что за цель – неизвестно.
– Вы имеете в виду, что Мунин прав и русские цари выполняли какую-то общую программу? – прищурился Вейнтрауб.
– Я не могу этого утверждать, поскольку не знакома с историей России и очень поверхностно изучила материал, – сказала Ева. – Все трое действовали в логике, известной только им одним, которая не находила понимания у современников. Пётр во многом повторял абсурдные поступки Ивана, и Павел, похоже, двигался тем же путём, но был убит. Если программа в самом деле существовала, выполнить её до конца не удалось.
– Хорошо, а что вы можете сказать о ваших собеседниках?
Ева хмыкнула.
– Про Мунина вы знаете, а те двое мало похожи на историков. Скорее это бывшие коммандос. Высокие, мощные… Даже красивые, пожалуй. Обоим лет пятьдесят или чуть больше. Спрашивали по очереди. Очень чётко формулировали вопросы.
– Они представились? Имена или прозвища назвали? Может быть, Мунин к ним как-то обращался?
– Нет.
– Вы уверены, что их было только двое? Больше никого?
– Я уверена, что их было двое в машине и в ресторане.
– Ну да, – Вейнтрауб задумчиво пожевал губами, – прикрытие вы и не должны были заметить, а прослушивать ваш разговор хоть вдесятером – вообще детская забава. Особенно если вас привезли в неслучайное место… Говорите, накормили вкусно?
– Очень. В конце концов мне отдали папку, – Ева показала красный кирпич с жёлтой наклейкой и надписью Urbi et Orbi, – и ещё немного покружили в каких-то безлюдных краях. Потом тот, первый, прошёлся со мной по улице, остановил такси, заплатил водителю и велел отвезти меня, куда захочу. Да, ещё телефон вернул… А теперь могу я наконец узнать, во что вы меня втравили? Какое вы имеете отношение к тому, что происходит?
Вейнтрауб несколько раз крутанул трость, глядя на набалдашник.
– Что происходит – я и сам толком не знаю, – после паузы отозвался он. – И не имею к этому практически никакого отношения. Вам тоже лучше всего выбросить из памяти последние два дня. Спасибо, что помогли моим друзьям кое в чём разобраться. Теперь отдыхайте и занимайтесь своими делами.
– Конечно! Проще простого: взять – и сразу всё забыть, – съязвила Ева. – Но я попробую. А вашим друзьям, возможно, пригодится мысль, которая крутится у меня в голове с тех пор, как я прочла записку Мунина. Математическая ассоциация. Я никак не могла понять: что мне напоминает эта триада царей?
– И что же?
– Число пи. Вероятно, вы хорошо знакомы с розенкрейцерами, – Ева обворожительно улыбнулась, – раз друзья просят вас о помощи в деликатных делах ордена. Мы собираем хранителей духовной искры, чтобы установить связь между миром человека, который ограничен и разбит на квадраты, – и бесконечным Космосом, где всё подчинено кругам и сферам. Число пи – один из ключей к этой связи. Его составляют три единицы, обычная земная тройка – и ещё кое-что. Это не просто четырнадцать сотых и сколько-нибудь тысячных. За тройкой тянется бесконечный хвост непериодической дроби. Точно определить число пи невозможно. Это делает его поистине магическим и позволяет связать квадрат и круг, человека и Космос, Хаос и Абсолют.
– Допустим, с розенкрейцерами я знаком и про число пи тоже немного слышал, – Вейнтрауб смотрел с экрана очень внимательно; трость он вертеть перестал. – Но пока не вижу связи с русскими царями.
– Связь очевидная. Мунин сложил конструкцию, в которой участвуют три царя. Тройка, которой не хватает космического элемента, той самой духовной искры. А она у них была. На это указывают алогичные, но очень целенаправленные и эффективные действия Ивана, Петра и Павла, которые были непонятны ни четыреста, ни триста, ни двести лет назад – и по-прежнему непонятны сейчас. Я бы посоветовала вам и вашим друзьям искать эту трансцендентную искру или хотя бы её следы.
– Оказывается, не вы меня должны благодарить, а я вас, – промолвил старый миллиардер, снова выдержав паузу; он уже не улыбался.
– И последнее, – добавила Ева. – Те двое в ресторане настойчиво расспрашивали про каких-то академиков. Я сказала, что не занимаюсь фундаментальной наукой и не работаю с академиями, а приехала для участия в семинаре профессора Арцишева. Как ни странно, одному из коммандос это имя было знакомо.
– Ева, – сказал Вейнтрауб. – Дорогая, ослепительная, неподражаемая… Вам надо писать романы. Самое интересное вы дотянули до конца. Такую интригу оставили на сладкое. Мои аплодисменты.
И он действительно несколько раз хлопнул в сухие ладоши.
18. Друзья-враги-компаньоны
– Вас опять обставили, генерал, – прогундосил Иерофант.
Они сидели в кабинете Псурцева, расположившись в больших кожаных креслах возле журнального столика, и нижнюю часть лица гостя по-прежнему скрывала медицинская маска. Тёмные очки он снял, однако глаза скрывала густая тень от надвинутого капюшона: генерал мог лишь догадываться, куда и с каким выражением смотрит Иерофант.
– Я не буду обсуждать с вами эту тему, – отрезал Псурцев и принялся раскуривать сигару от подожжённой кедровой палочки.
Дискомфорт при общении с Иерофантом он испытывал ещё с тех пор, когда они только начинали сотрудничать. Псурцев с удивлением обнаружил, что столкнулся с человеком, которым не может управлять, которого не может подчинить себе, и взгляд на которого сверху вниз – неуместен.
Будущий Иерофант не лебезил, не трепетал и сразу же занял позицию практически на равных, как будто не видел пропасти между комитетским генералом – и собой. Хотя многие тысячи таких же, как он, выброшенных на обочину жизни учёных в пору развала Советского Союза возили челноками шмотки, торговали на рынках или подмолачивали в кооперативах, чтобы прокормиться…
…но этот с самого начала знал, что он – лучший. И что генерал это знает – тоже знал. И просчитал генерала, поняв, что тому придётся принять условия игры.
Генерал принял. Так же, как принимал условия игры в Лаосе, Камбодже, Анголе, Мозамбике, Афганистане – везде, где для решения оперативных задач ему не хватало собственных сил. Надо было заручиться поддержкой одних врагов, чтобы победить других. Это не просто правило, это закон: если хочешь добиться результата, брать в напарники надо не удобного, а лучшего. Даже если охотно прострелил бы ему голову. Кстати, часто именно таким выстрелом Псурцев и заканчивал отношения со вчерашними союзниками в анголах и камбоджах, когда альянс исчерпывал себя.
Сотрудничество с Иерофантом продолжало быть взаимовыгодным, и общее дело шло на подъём. За два с лишним десятка лет они научились ладить. Только прежняя неуправляемость розенкрейцера, приправленная независимой манерой общения, продолжала вызывать у генерала глухое раздражение.
– Вам неприятно говорить о провалах, – не унимался Иерофант, разгоняя рукой в перчатке сизый дым генеральской сигары, – но поверьте, что и мне это не доставляет ни малейшего удовольствия. Я ещё в прошлый раз предупредил, что не вижу смысла сюда приезжать. Думал, вы сумели взять похитителей Мунина и выведали у них что-то новенькое. А вместо этого сам сообщаю вам радостную новость: американке отдали материалы исследования, и утром они будут у меня.
– Рад слышать. Мои люди всё равно достанут эту компанию хоть из-под земли, – пообещал Псурцев. – А вы, значит, можете пока рассматривать оригинал вашей Торы под микроскопом, как и хотели. Сравнивать завитушки на коронах, считать точки, переставлять буквы, складывать цифры и прочей гемáтрией развлекаться.
Тень от капюшона помешала Псурцеву заметить удивление в глазах Иерофанта. Гематрия – это древний каббалистический метод поиска тайного смысла слов. Не самое генеральское занятие…
– Каббалу изучаете?! – недоверчиво переспросил розенкрейцер. – Самообразованием занимаетесь?
– Книжки почитываю, – довольный Псурцев пыхнул сигарой. – Расширяю кругозор. Пытаюсь хоть немного подтянуться к вашему недосягаемому уровню.
– Что ж, весьма успешно. А Тора не моя, не ваша и не чья-то конкретно – она общая. Слово «Тора» в буквальном переводе означает «закон». Когда вы это крепко усвоите, вам сразу станет намного проще ориентироваться в области, куда мы с вами забрели.
Иерофант взял с журнального столика увесистую зажигалку в деревянном чехле с инкрустацией, высоко поднял её – и разжал пальцы. Зажигалка почти без звука упала на толстый ковёр, а Иерофант продолжил:
– Закон всемирного тяготения и вообще любой фундаментальный закон един для всех – христиан, мусульман, иудеев, гностиков, агностиков, атеистов… Для всех без исключения. Вот что такое Тора.
– Интересно, – сказал Псурцев, выпуская в сторону собеседника струю дыма, – как вам с вашим цинизмом удалось добраться до самой вершины в древнем христианском ордене? Настоящий подвиг разведчика. Возглавлять религиозную организацию без капли веры…
– Э-э, нет, генерал! – Иерофант подался вперёд. – Давайте начистоту. Вы тоже не больно-то верите в идеалы, которым официально служите столько лет. Можно сколько угодно говорить о высоком, но жить-то приходится на земле. Всё те же ножницы между Абсолютом и Хаосом. Поэтому вчера вы с коллегами били буржуев и строили коммунизм, а сегодня ворочаете миллиардами. Вчера вы сажали попов, а сегодня впереди всех в церкви со свечкой стоите.
– А кроме того, не надо путать веру и религию, – продолжал розенкрейцер. – С верой человек появляется на свет. Это врождённое понимание того, как устроен мир. Ощущение своим нутром незыблемых основ бытия. Если вы вдруг потеряли веру – всегда можно заново убедиться: зажигалка падает, если её отпустить; вода мокрая, солнце восходит на востоке… Это законы свыше, которые никакой президент или парламент никаким указом не отменит и которые существуют для всех без исключения. Как можно не верить в очевидное? А религия – это идеология и обряды. Манипуляция верующими. Использование веры для извлечения прикладной пользы. В конечном итоге религия – это бизнес.
Иерофант оседлал своего конька. Псурцев спокойно курил, давая гостю выговориться. Тот всё ещё был ему нужен, и генерал привык терпеть – к тому же в рассказах Иерофанта временами проскакивали полезные мысли.
– Вера едина, как един мир, в котором мы живём, а религии разные, – рассуждал гость. – Возьмите верующих иудеев – что им делить? Одна кровь, одни заповеди, одна история… Но есть хасиды, а есть миснагеды, и никогда они между собой не договорятся. Будет возможность – глотки друг другу порвут. Среди мусульман есть сунниты, а есть шииты и алавиты, у них то же самое. Да зачем далеко ходить? В России православные когда-то были заодно, а потом рассорились: двумя пальцами надо креститься или тремя. Хотя о чём спор, если Иисус вообще никак не крестился и никого этому не учил? Стали братья-христиане друг друга огнём жечь и на куски рубить. Как это возможно, если те и другие уверяют, что Бог есть любовь?
– То ли дело математики! – говорил Иерофант. – Все живут в мире и все пользуются единым языком. Знак плюс – для всех математиков плюс, минус – для всех минус, и так далее – знак равенства, квадратный корень, интеграл, число пи… На едином языке единым образом описываются единые для всех законы. И всем всё понятно. Дважды два у всех четыре. А если разделить математику на шиитскую и суннитскую или на католическую и православную, что тогда получится?
– Вам виднее, у вас фантазия побогаче, – заметил Псурцев и положил сигару на край пепельницы, выдолбленной в уральском камне. – Кстати, о математике. Американку эти ребята отпустили, хотя могли спрятать, как Мунина. Скорее всего, интереса для них она не представляет. Мы тоже пока её трогать не будем, чтобы не вызвать нежелательного резонанса. Будем просто присматривать: эта дамочка остаётся в городе, чтобы участвовать в семинаре.
– Пусть участвует, – безразлично согласился Иерофант. – Надо, чтобы она не уехала и была под рукой, если что. Меня в первую очередь интересует работа Мунина. Для начала надо убедиться в целостности массива данных и понять, почему сегодня нам его запросто отдают, если вчера за него убивали.
– Сегодня его отдают вашим людям, а вчера убили моих, – уточнил генерал. – То есть они не возражают против того, чтобы материалы попали к вам, но охраняют их именно от нас.
– Если так, тем более надо понять – почему. И что могло произойти за эти сутки. Возможно, из папки изъяли что-то важное, или подменили, или пытаются нас как-то ещё с толку сбить. Это мы выясним.
– Выясняйте, – Псурцев снова взялся за сигару. – А мы постараемся в ближайшее время доставить вам автора собственной персоной.
– Сделайте одолжение, – Иерофант склонил голову в капюшоне.
19. Разведка боем
Салтаханов зевнул так, что хрустнула челюсть.
Уже понятно: пока эта эпопея не закончится, спать он будет мало. Главное – не уснуть за рулём.
В изучении видеозаписей пришлось полночи провести в Академии. Салтаханов только освоился и успел немного разобраться с камерами наблюдения на Кирочной, когда выяснилось, что Мунина и его прикрытие снова упустили – вместе с американкой. Взбешённый Псурцев материл всех без разбора и отправил Салтаханова в торговый центр.
Официантка могла что-то знать – она была единственной, с кем американка разговаривала. Салтаханов сначала предъявил ей удостоверение офицера Интерпола и заговорил про международную мафию. На официантку это не произвело никакого впечатления – она даже нахально поинтересовалась, где можно купить такую забавную ксиву, и пригрозила позвать охранника, если он не перестанет приставать.
Тогда Салтаханов сменил тактику и признался, что на самом деле работает частным детективом. По просьбе мужа следил за блудливой женой-иностранкой, но отвлёкся ненадолго – завернул в магазин, чтобы купить игрушку для прихворнувшего ребёнка, – а женщина сбежала, и теперь у него серьёзные проблемы.
В это враньё официантка поверила. Упоминание о ребёнке тоже сработало; Салтаханов стал дожимать размякшую девку, но получил только приблизительное описание мужчины, который попросил передать экзотической посетительнице мобильный телефон. Официантка его плохо разглядела – или просто не хотела говорить. Высокий, в возрасте, смуглый, тёмные волосы, усы в ниточку и козлиная бородка; говорил сквозь зубы с кавказским акцентом. Лыжная куртка с капюшоном, который он не снимал, рюкзак и джинсы, заправленные в высокие ботинки.
Это было негусто, но всё-таки лучше, чем совсем ничего. Салтаханов вернулся в видеостудию Академии. Скоро туда стали привозить новые записи – уже с камер в торговом центре плюс то, что тайком сняли участники неудачной операции. И снова пришлось тереться плечами с неопрятным оператором, и вглядываться в экран, и вычислять, кто из мелькающих на экране людей – те, кого они ищут. И снова пытаться понять, как можно выйти на их след.
Когда голова совсем перестала соображать, а записи были только предварительно систематизированы, Салтаханов отъехал домой – и с утра пораньше снова появился в бюро.
Он вытер слёзы, набежавшие от зевка, и щедро сыпанул в кружку растворимого кофе. Ответов на запросы про Эрнандо Борхеса ещё не приходило. Оставалась надежда на Псурцева, который обещал помочь по своим каналам с розыском пропавшего офицера. А пока Салтаханов изобразил для начальства кипучую деятельность – и на доску, где висели портреты разыскиваемых, приколол кнопками несколько новых распечаток: портрет Борхеса, карту Эфиопии в девяносто первом году и ещё несколько документов, имевших отношение к делу.
Пойло в любимой кружке с волком мало походило на божественный напиток из афганского кофейника, которым угощал генерал. Вздохнув, Салтаханов раскрыл папку с документами Мунина и положил рядом блокнот со своими записями насчёт трёх русских царей. Копаться в истории было интересно, но по-прежнему не возникало ни одной мысли о том, почему надо убивать за сведения многовековой давности. Да, у Ивана, Петра и Павла во многом схожие биографии. Да, все трое выглядят непривычно. Да, они складно действовали, каждый в своё время. И что с того? Должна была быть во всём этом какая-то чертовщинка, на которую намекал Псурцев. Должна!
Салтаханов заставил себя сосредоточиться. Его внимание привлекла сделанная пóходя заметка Мунина: любой правитель стремится оставить сооружение, которое напоминало бы о нём потомкам. Но в России только три монарха – Иван Грозный, Пётр Первый и Павел – при жизни увековечили себя в архитектурных автопортретах.
Памятник Ивана – уникальный Покровский собор, который называли ещё Троицким или Иерусалимским, но чаще всего – храмом Василия Блаженного. Собор известен всему миру не хуже Кремля: в голливудских фильмах и клипах поп-звёзд он символизирует Москву так же, как Эйфелева башня обозначает Париж.
Уникальным памятником Петра стала новая столица России. Салтаханов почти двадцать лет прожил в Петербурге, хорошо его знал и готов был согласиться, что самый необычный российский город – это гигантский монумент в память о государе, которому страна обязана прорывом в Европу.
С Павлом тем более всё понятно: главную память о нём по сей день хранит Михайловский замок, не похожий ни на какое другое строение в Петербурге.
Кстати! Салтаханов посмотрел на часы. Тот мужик из службы безопасности замка, с которым он вчера говорил про Мунина, так и не прислал обещанных материалов. Можно подождать, скажем, до полудня, а потом позвонить как бы между делом и напомнить о себе…
…но ждать почти не пришлось. Через несколько минут Одинцов сам позвонил Салтаханову на мобильный:
– У меня есть немного свободного времени. Хотел кое-чем поделиться. Могу подъехать, если это удобно. Скажите куда.
– Да, конечно, подъезжайте, – ответил Салтаханов и назвал адрес.
![](i_022.jpg)
Покровский собор (храм Василия Блаженного, Москва).
Мигом повеселев, он убрал документы Мунина в папку, подсунул под неё блокнот и закрыл компьютерный монитор заставкой – снимком техасского красного волка. Этот Одинцов, похоже, тёртый калач. Не стал отправлять по электронной почте то, чего по правилам отправлять не должен…
– Кофе, к сожалению, только растворимый, – посетовал ему Салтаханов после крепкого рукопожатия. – Будете?
– Лучше чаю, а то я от кофе уже булькаю, – Одинцов обвёл взглядом кабинет и кивнул на доску с портретами преступников. – Они мешают нам жить?
– Ага. Их разыскивает полиция, – подтвердил Салтаханов, манипулируя с заваркой.
![](i_023.jpg)
Санкт-Петербург, город-памятник основателю Петру Первому.
За чаем Одинцов передал Салтаханову флешку с личными данными Мунина и, пока тот копировал файлы в свой компьютер, пояснил:
– В отделе кадров кое-что ещё на бумаге есть, но это надо их лишний раз беспокоить, со сканером возиться, на вопросы всякие отвечать… Ни к чему, верно? Я из общей базы потихоньку материалы взял. И один скан всё-таки сделал, увидите там. От Мунина в кадры пришло заявление на отпуск. Отправлено с Московского вокзала как раз в день пропажи.
![](i_024.jpg)
Михайловский замок.
На самом деле это был скан заявления, которое Мунин написал заново по просьбе Одинцова. Двое суток – маловато для «Почты России», чтобы доставить письмо за три километра от вокзала до Михайловского замка. Но нельзя упускать возможность направить академиков по ложному следу и заодно прощупать Салтаханова в комфортной обстановке. Настоящее заявление всё равно придёт рано или поздно, ляжет кадровикам в подшивку, и кто станет сличать – оно ли было на картинке…
– Охотой увлекаетесь? – поинтересовался Одинцов, разглядывая коллекцию волков. – У вас тут прямо как в Зоологическом музее, только побогаче.
– Охотой не особо, – Салтаханов вернул Одинцову флешку. – Да и времени нет. Просто волки нравятся.
– Волк – хороший зверь, – согласился Одинцов. – Он, говорят, слабее льва, зато в цирке не выступает.
Салтаханов оценил удачный пассаж, а на прощание сказал:
– За информацию спасибо. Вы застали меня врасплох. Но я всё помню, бутылка виски за мной.
– Это не к спеху, – успокоил Одинцов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?