Текст книги "Одиссея 13-го, в полдень"
![](/books_files/covers/thumbs_240/odisseya-13-go-vpolden-256757.jpg)
Автор книги: Дмитрий Розенбанд
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Игра в пятнашки 3:00 p.m.
Время было обеденное, и на дорогах застыло множество машин, потенциально спешащих от одного зеленого светофора к другому, пока тот не переключился, но сейчас их потенциальная энергия была только в мозгу Саймона, а кинетическая пряталась в кончиках его пальцев. Машины стояли повсюду. Прикоснешься к одной, и она рвется вперед, норовя врезаться к чертям в другие машины. «Упс», – Саймон, в последний момент успел отдернуть руку и красный Рено замер в нескольких сантиметрах от стоявшего перед ним серого Форда. Саймон прикинул, сколько машин теперь столкнется, когда он вернет время, и присвистнул. «Плохо дело, дружище. – разговаривать в безвременье в голос становилось привычным. – Ну и кашу ты заварил, парень, теперь придется расхлебывать. Не дать же им всем тут из-за тебя поразбиваться к чертям!»
Ситуация напомнила Саймону игру из его детства: «Пятнашки», хмыкнул он, вспомнив смешное название. Потом посерьезнел и, присев на корточки на краешке тротуара напротив Рено, представил его, столкнувшимся с Фордом. Подперев подбородок руками, Саймон чуть покачивался взад вперед: он чувствовал себя сейчас очень-очень маленьким, крохотным атомом, потерявшимся в этом огромном неподвижном мире, одиноким, проснувшимся посредине бескрайней зимы, каплей яркой краски на бесконечном белом холсте, маленьким, крошечным Богом, который за всех в ответе. «Придется передвигать машины одну за другой, чтобы отодвинуть подальше этот дурацкий старый Форд от этого дурацкого красного Рено. Мне нужен план», – сказал Саймон и прислушался. Тишина. Только звук его дыхания и, если задержать дыхание, звуки сердцебиения. И все. «И все», – повторил Саймон вслух и прислушался. Слова исчезали, как только он их произносил. Он слышал их скорее костями, чем ушными перепонками. «Интересно, – подумал Саймон, – я уйду, пройдут годы, я верну время, и тогда те, что стоят здесь, услышат мои слова. Ну и след я оставил после себя! Не фига себе, сколько же новых мифов возникнет!» Он подошел к ближайшему прохожему, человеку средних лет, скорее всего клерку, торопящемуся в офис на службу после перерыва на ланч, и сказал громко и раздельно: «Нет Бога, кроме Саймона, и ты теперь будешь пророком его». Потом, чтобы добавить драматичности моменту, он нарвал на ближайшей клумбе охапку белых лилий и вручил их мужчине. Тот очнулся на долю мгновения и снова замер.
Саймон решил, что лучше всего будет забраться на крышу многоэтажного дома и сверху разработать план действий: какую машину в каком порядке куда передвигать. Роскошный вестибюль отеля, фикусы в кадках, зеркала. Саймон подошел к дверям лифта и нажал на кнопку вызова. Лифт отозвался тихим гудением, на табло этажей стали сменяться цифры – семь, шесть, пять, Саймон убрал палец от кнопки, и лифт остановился где-то между четвертым и пятым этажами. «Да ну тебя к Аллаху», – пробормотал Саймон и направился в сторону лестницы. Его совсем не грела идея оказаться в остановившемся лифте в мире с остановившемся временем.
В детстве, ему было тогда лет шесть, наверное, Саймон поднимался с дядей Николасом в похожем лифте: они собирались пообедать в ресторане на крыше отеля. Дядя Нико был одет с иголочки, Дядя Нико всегда и при любых обстоятельствах был одет с иголочки. Пиджак в крупною клетку, галстук, рубашка, заправленная в подпоясанные тонким кожаным ремнем штаны, туфли из мягкой замши. Дядя Нико сиял, и Саймону казалось, что и он сам тоже отражается в этом великолепии, правда искаженно, как в сияющих никелем стенках лифта. А потом лифт остановился. Это казалось немыслимым, чтобы в таком фешенебельном отеле мог застрять лифт, но это произошло. Саймон громко рассмеялся: «Чувак, ты время останавливаешь, что тебе кажется невозможным в застрявшем лифте?» Клочки смеха превратились в отрывистый лай, дробящий повисшую тишину, Саймон осекся: «Не мешало бы добавить немного эха», – сказал он кому-то. Без эха смех звучал жутковато.
Когда лифт замер, тогда, в детстве, в нем тоже стало очень тихо. Есть разные типы тишины: есть легкая, которой радуешься, как глотку воздуха, есть тишина тяжелая, как земля, укрывшая ватным одеялом гроб, в котором тебя похоронили. Есть стерильная тишина, как сейчас, когда вообще нет звуков. Тогда, в лифте, тишина была гнетущей, у нее был запах потного страха и звук тяжелого прерывистого дыхания. В любой тишине есть звук дыхания. Всегда. Мы редко обращаем на это внимание. Дыхание и Время – сестры, теперь Саймон знал это точно.
Дядя Нико ходил по кабине остановившегося лифта, как узник по камере или как леопард в тесной клетке: «Это называется тиковать», – вспомнил Саймон. Потом дядя начал изо всех сил стучать ладонями в закрытые двери лифта и звать на помощь, а потом просто закричал. Он сорвал с себя галстук, пиджак, разорвал ворот рубашки, как будто бы ему не хватало воздуха, и кричал, а Саймон вжимался комком в угол кабины лифта, и не было в его жизни до тех пор ничего страшнее этого истерзанного страхом любимого дяди Нико. С страх мальчика отражался в ужасе дяди Нико, но искаженно. Через некоторое время вернулся звук работающего подъемного устройства, и лифт продолжил плавно подниматься, как будто бы и не было этих минут или часов остановившегося времени в неподвижной кабинке. Саймон встал, подал дяде Нико галстук, помог поправить пиджак. Оба делали вид, что ничего не произошло, но этот страх навсегда спрятался сжавшимся комком в темном углу души Саймона. Наверное, этот угол стал темным из-за страха. «То, на что избегают смотреть, со временем всегда становится темным», – подумал Саймон. Семь этажей. Восемнадцать ступенек между этажами. Сто двенадцать ступенек. Многовато, но идея о возможности застрять в лифте в безвременье приводила Саймона в ужас: «Лучше уж лестницей, надежнее».
С крыши открывался фантастический вид: «Или лучше будет сказать – сюрреалистичный. Или апокалипсический? Может, все вместе?» – Саймон рассматривал город, согнувшись в попытке восстановить дыхание. Замершие машины, люди, птицы. На такой высоте должен был быть ветер. Ветер тоже замер. Саймон подобрал обломок кирпича, оставшийся тут от какого-то ремонта, и попытался его бросить. Камень оторвался от руки и застыл.
Прикасаясь пальцем, Саймон провел кирпич до стены и прижал его к ней: «Побудь тут, от греха подальше, а то еще шлепнешься кому-нибудь на бошку, когда я верну время».
Подойдя к краю здания, Саймон осторожно наклонился вперед и принялся рассматривать площадь. Машин было много, он пытался найти крайние, те, с которых можно было бы начать распутывать весь этот балаган. «Нужно раздвинуть их подальше друг от друга.» – он достал из кармана смятый лист бумаги с ручкой и начал составлять план: «Чертовы пятнашки».
3:40 p.m.
Выбрав крайнюю машину в цепочке, перед которой не было других машин, Саймон легко прикоснулся к ней сбоку пальцем, и машина сорвалась вперед, как стрела, выпущенная из лука. Затем замерла, оказавшись на миллиметр впереди. Саймон поднял палец, как дуло пистолета, и подул на воображаемый дымок: «Номер раз».
Работа была кропотливой, ему пришлось передвигать машины одну за другой, периодически возвращаясь к крайним, с которых он начинал, и отодвигать их еще дальше. А потом все остальные машины вслед за ними. И так раз за разом.
Инерции не было. Когда Саймон прикасался к машине, ее срывало с места сразу же и без разгона, но людей в ней не вдавливало в кресла и не бросало на стекло, когда Саймон убирал руку, и машина мгновенно останавливалась на месте. «Такие вот тут причудливые законы физики. – подумал Саймон. – Надо будет на досуге написать свод правил для путешествующего по Безвременью. Например: «В Безвременье говно пахнет, только когда ты к нему прикасаешься.»
Главным оказалось не дотронуться случайно до машины, стоя перед ней. Саймон представил, что тогда может произойти, и его передернуло: «Да из меня так мигом котлету сделает! Никогда, слышишь, никогда не прикасайся к машине, стоя перед ней! Жесть!» Бытие в Безвременье давало огромную власть и одновременно таило в себе массу опасностей.
Через пару часов, устав как собака, научившись филигранно передвигать машины на нужное расстояние, Саймон отодвинул тот самый серый Форд подальше от того самого красного Рено. На почерневшем от грязи пальце набухала, пульсируя, мозоль, но дело, наконец-то, было сделано. Он засмотрелся на лицо женщины, сжимающей руль Рено. Люди в Безвременье были, как картины в музее – он разглядывал их, пытаясь угадать их чувства и характер. «Просьба руками не трогать и не переходить черту. – вспомнилось ему. – Надо будет обязательно походить по музеям, потрогать все и порассматривать вблизи. По крайней мере, настоящие картины и статуи останутся неподвижными, когда я буду их трогать».
Женщина в Рено была худой и некрасивой, не было в ней волшебной округлости и мягкой женственности Мэгги. Резкие черты лица, редкие прямые волосы собраны резинкой в тощий хвост, угловатая фигура мальчика подростка, руки вцепились в руль так, что костяшки пальцев побелели, глаза широко раскрыты. «В ее глазах можно пропасть, как в болоте, они засасывают, как трясина». – засмотревшись, Саймон наклонился к лобовому стеклу и чуть было не совершил роковую ошибку, прикоснувшись к капоту машины. Он ухитрился отдернуть руку в последний момент и с трудом восстановить равновесие: «Это было близко, болван, тебя бы сейчас раздавило к чертовой бабушке!» Саймон выдохнул, сердце стучало, как сумасшедшее, майка моментально промокла от пота, и почему-то болел низ живота. И вдруг он понял, что так заворожило его в выражении глаз девушки в Рено – в них было предвкушение опасности, животный страх, еще не понятый и не очеловеченный в слова. За ту долю секунды первого прикосновения Саймона к ее машине она успела почувствовать неминуемость столкновения с Фордом перед ней, но еще не успела осознать этого и сделать что-нибудь, чтобы избежать опасности. «Такой взгляд не забудешь», – пробурчал Саймон и зашел в ближайший паб выпить.
Набор виски был не слишком богат, но среди скотчей он нашел бутылку любимого «Ileach». Осторожно обойдя бармена, Саймон выбрал красивый бокал со скошенными гранями и налил себе виски: «Нет, спасибо, льда не надо», – пробурчал он в сторону бармена, склонившегося над стойкой над мобильником.
6:00 p.m.
Запах копченого виски возник в момент прикосновения к бокалу и исчез, когда Саймон поставил бокал на стол и убрал руку. Мир, который не пахнет. К этому было очень сложно привыкнуть: «Я могу составлять тут букеты из запахов, – подумал Саймон, – брать в охапку разные вещи и они будут пахнуть. Их запахи будет смешиваться только друг с другом. Чистый эксперимент, коктейль из запахов, только для меня».
Саймон сел за столик поближе к окну, так, чтобы видеть красный Рено с девушкой и Форд. Ее взгляд не давал ему покоя. Он отхлебнул виски и почувствовал, как оно согревает его изнутри, раскрываясь дымом горящих торфяников и соленой горчинкой холодного моря. «Какой же у нее должен быть взгляд, когда она кончает! – неожиданно пришло ему в голову. – Хотел бы я вжиматься в нее, чувствовать, как она дрожит, выгибаясь, всматриваться ей в глаза, наполненные чем-то таким же еще не понятым, животным, как этот страх, но только не страхом». Волна возбуждения прошла теплом по телу, переплетаясь с теплом виски. Саймон откинулся на спинку стула, закрыл глаза и вернул время – ему хотелось убедиться, что все в порядке, и девушка в красном Рено теперь в безопасности.
Шум улицы ошеломил, ударил по ушам, оглушил, от него было больно: «Как мы живем так день за днем», – промелькнула в мозгу, и в это момент раздался резкий скрип тормозов, и сразу вслед за этим отвратительный скрежет мнущегося металла и треск крошащихся стекол столкнувшихся машин. Саймон остановил время и открыл глаза. Потом закрыл их снова.
Благодатная тишина. Мир, в котором, пока он сидит в пабе и пьет виски, не может случиться ничего плохого. Ему хотелось избавиться от отвратительного звука сталкивающихся машин, звучавшего у него в голове. Понадобилось еще пара глотков виски и время.
Кайф безвременья был в том, что именно времени у него было хоть отбавляй и ему совершенно не надо было спешить куда-то или торопиться успеть что-то сделать. Можно было просидеть вот так вот, с закрытыми глазами, хоть целый час, хоть год, все равно – пока он не вернет время, ничего ужасного больше не произойдет. Только очень не хотелось смотреть на то, что уже произошло.
Саймон дождался, когда его дыхание и удары сердца сравнялись в темпе, став созвучными, потом открыл глаза и посмотрел в окно: «Черт, и как я должен был предугадать вот это?»
Когда он вернул время, женщина– подросток из красного Рено изо всех сил нажала на тормоз, пытаясь избежать столкновения с Фордом – ощущение опасности, воспринятое ею в прошлом фрагменте времени, превратилось в действие в этом. В результате пикап сзади смял ее капот в гармошку, а следующая за ним машина превратила в лепешку его самого: «После такого не выживают», – подумал Саймон. Он насчитал пять столкнувшихся машин. «Крайним, наверное, повезло. Наверное, они выжили. Или им не повезло, и они выжили. Зависит от степени увечья. Те, что в центре, скорее всего…» – проверять не хотелось. Возвращать время тоже не хотелось. Саймон пересел спиной к окну, сжимая в руке бокал. Запах успокаивал. Хотелось музыки. Хорошо, что мобильник под рукой. Выбрал из плейлиста раннего Уэйтса. Не помогло. В безмолвии безвременья музыка звучала слишком резко. Не надо звуков. Заменить звуки на запах. Заменить звуки на виски. Чистый вкус. Чистый запах. Не надо звуков. «Это мой мир, мир тишины, тут никто не кричит, тут никому не больно. Это мой стерильный мир, мир без боли, мой белый чистый мир.»
Следы в парке, 6:50 p.m.
Допив бокал, Саймон направился к выходу, кивком поблагодарив бармена: «Надо будет заглянуть сюда потом, оставить чаевые». Взявшись за дверную ручку, остановился, задумавшись: «Однозначно не помешает», – вернулся к стойке, прихватил с собой початую бутылку и вышел, уже не оборачиваясь.
«Тут слишком много людей и машин, – пробормотал Саймон, пробираясь сквозь замершие фигуры прохожих, как через густой подлесок. – Прости, бадди», – Саймон задел очередного застывшего прохожего, тот дернулся и застыл снова. «Как лягушачья лапка, к которой подвели ток, – подумалось почему-то. – Сверху, наверное, можно проследить мой след по их нелепым позам», – но лезть на крышу снова, чтобы увидеть свой след, ему было лень. Хотелось есть и еще сильнее хотелось забыть скрежет мнущегося металла.
Солнце было по-летнему ласковым. Саймон остановил время в 14:10, когда в городском парке только начинался легкий дождь, а в центре города было еще солнечно. Сейчас он был там, где солнечно и шел в сторону парка, туда, где дождь: «Теперь я смогу выбирать погоду под настроение, и время года тоже, я смогу жить на закате, или на рассвете, но что стоит жизнь на рассвете без пения птиц?»
Было ощущение, что цветет все: деревья, цветы на клумбах, улыбки на лицах людей. Запахов не было, но стоило прикоснуться к цветку, и запах заполнял все вокруг. Соло запах, сказка запах, никогда раньше Саймон не воспринимал запахи в такой полноте, как будто бы раньше он видел все серым и размытым, и вдруг смог увидеть четко и в цвете. Это было реально круто и чертовски увлекательно – обнаружить, что пахнет все и что у всего есть свой уникальный запах. «Интересно, неужели таким воспринимают мир собаки?» – подумал Саймон. – Даже завидно!»
Пчелы висели тяжелыми каплями рядом с цветами, их застывшие прозрачные крылышки с сеткой прожилок казались до нелепого маленькими по сравнению с тяжелыми, измазанными пыльцой тушками: «Вот ведь стая маленьких грузовых вертолетов!» – Саймон подставил палец под тельце одной из пчел и на мгновение услышал гудение крыльев и почувствовал легкий ветер от их неуловимого глазом движения. Пчела чуть сдвинулась в воздухе, оставив на пальце Саймона желтый мазок. Саймон понюхал пыльцу, испачкав ею кончик носа, потом лизнул – пыльца была на удивление горьковатой: «Все врут, во всем обман,» – улыбнулся он.
В полной тишине даже слабый звук кажется громким. В мире без запахов любой запах становится сильным. Саймон шел в городской парк, чтобы побыть среди цветов и деревьев, подальше от застывших человеческих фигур. В парке было легче смириться с неизбежностью столкнувшихся машин.
Он дошел до начала дождя и теперь бродил по парку, продвигаясь через многоточия висящих в воздухе теплых капель. Прикоснувшись, капли впитывались в его одежду, стекали по лицу, смывали мысли. Оглянувшись, Саймон увидел остающийся после него сухой проход среди серебристой пелены застывших точек. «Вот и еще один мой след», – засмеявшись, Саймон начал бегать по полю парка, размахивая руками, рисуя нелепый лабиринт, потом, задохнувшись, расчистил руками вокруг себя пространство и сел на скамейку, оказавшись в удивительном шатре из капель дождя. Было мокро, радостно и голодно. Вернуть время можно будет потом, позже, а значит, и переживать по поводу людей в столкнувшихся машинах он будет потом. В Безвременье они не были живы, но еще и не умерли, вернуть время сейчас было бы, как включить ток электрического стула и убить их. Квантовая неопределенность безвременья хранила свободу сбежавшего с контрольной ученика. Результат будет потом, не сейчас: «А когда будет потом, сейчас решаю только я», – подытожил Саймон. Он протер ладонями мокрое от дождевых капель лицо и откинулся на спинку скамейки, раскинув руки. По всему полю сквозь полотно капель тянулся его след: «Когда я верну время, капли все это смоют, – подумал Саймон и почему-то засмеялся. – Время все смоет, – сказал он вслух и потом повторил, втирая эти слова руками в кожу головы, растирая их ладонями о лицо, волосы, шею, – Время все смоет».
Ужин, 8:30 p.m.
– И все– таки согласитесь, остановить время в обед было чрезвычайно удачной идеей, – Саймон кивнул сидящему напротив мужчине.
Столик стоял в углу, собеседник Саймона, грузный мужчина в расстегнутом пиджаке и рубашке светлых тонов, с трудом сходящимися на животе пуговицами, сидел, развалившись на диванчике лицом к залу, наблюдая за всем происходящим. Откинув правую руку на спинку дивана, он приветствовал кого-то из посетителей поднятым бокалом вина в левой руке. Саймон сел напротив, спиной к залу, в котором, как он знал, ничего не происходит. Теперь получалось, что мужчина приветствует его.
Бутылка Пино Нуар была почти пуста, на тарелке лежали остатки стейка, смятая бумажная салфетка рядом. Все это, да и сама поза мужчины говорили о том, что он пребывает в самом наипрекраснейшем расположении духа и сидит тут уже давно, «И надолго», – подумал про себя Саймон, но вслух этого не произнес, чтобы не смущать своего нового знакомого. Саймон решил, что перед ним находится известный кулинарный критик, и что если тот сейчас в таком замечательном настроении, то еда тут тоже обязательно должна быть замечательной. Он огляделся вокруг: «Однако, в ближайшее время в любом ресторане меня ждет шведский стол», – потом прошел по зале, набирая на тарелку всего и понемногу. В этот час почти все столики были заняты, поэтому возможностей для выбора у Саймона оказалось множество. Шпажки с запеченными на гриле крупными креветками, палочка сочного куриного шашлыка, несколько ломтиков чуть испуганной на сковородке тонко нарезанной и слегка розоватой внутри говядины, картофелина, запеченная целиком в печке, присыпанная обжаренным луком: «Думаю, этого будет достаточно, – Саймон поставил тарелку на стол, напротив кулинарного критика. – Джордж, будьте так добры, посмотрите за моей тарелкой, я скоро», – Саймон почему-то решил, что Джордж – это самое подходящее имя для известного кулинарного критика. Заглянув на кухню, увидел длинные столы из нержавеющей стали, застывших поваров в форменной одежде, между ними застывших с тарелками с готовыми блюдами официантов в белоснежных рубашках. Он отыскав холодильник с винами, выбрал бутылку белого полусухого и, прихватив с тарелки маринованный гриб, вернулся в зал. Штопор, как он и предполагал, нашелся на столике официантов, там же были аккуратно завернутые в белоснежные накрахмаленные салфетки столовые приборы. Бокал Саймон позаимствовал с соседнего стола: «Прекрасно, – он отвесил легкий поклон в сторону кухни и вернулся за свой столик. – Благодарю Вас, Джордж».
Есть хотелось нестерпимо, но Саймон все еще оттягивал момент начала трапезы. Он чувствовал не совсем понятную ему торжественность момента. Как будто бы это был его прощальный ужин перед очень долгим путешествием. «Любое долгое путешествие в конце оказывается поиском дороги домой», – откупорив бутылку полусухого, Саймон наполнил бокал и чокнулся с критиком: «Взаимно, Джордж».
Одной рукой есть было неудобно, но Саймон не мог больше выносить тишину, поэтому левой рукой пришлось держать мобильник. Выбрав электросвинг, обещавший легкую фоновую музыку часа на два почти без рекламы и не мешающей беседе, и сделав звук чуть слышным, Саймон приступил к трапезе. «Замечательно, – отметил он для себя, – горячая еда остается тут горячей, мороженое не тает даже без холодильника. В этом мире свои правила, но если их знать, тут можно прекрасно провести время».
Еда была восхитительной. Держа шпажку рукой, Саймон зубами снимал с нее очередную креветку, затем брал ее за чуть обгоревший на кончике хвостик и впивался в ее резиноватое упругое и при этом нежнейшее белое мясо с запахом чесночного соуса, костра и немножко моря. Следом пошла в ход палка куриного шашлыка. Саймону казалось, что его крупные куски еще немного скворчат, как на огне. Подув, вытянув губы, он осторожно откусывал прямо со шпажки присыпанное крупной солью и перцем мясо и с наслаждением пережевывал, вытирая салфеткой губы, мокрые от сока. Говядина таяла во рту, и холодное вино с чуть заметным горьковатым букетом каких-то диких трав отлично дополняло всю эту картину. Он с легкой тоской посмотрел на нетронутую картошку с луком: «Я никуда не спешу», – Саймон почувствовал, что сейчас он больше всего хочет откинутся на спинку дивана, как Джордж, и тоже поприветствовать кого-нибудь в зале. И чтобы этот кто-то поприветствовал его в ответ. Музыка вдруг стала мешать, как и поднятый бокал Джорджа. «Все вранье, мы в разных плоскостях». – убрав мобильник в карман, Саймон с бутылкой вышел на крыльцо ресторана и сел на пол, поджав ноги и обняв их руками. Бутылка стояла рядом, но вина пока что не хотелось. Хотелось, чтобы вокруг хоть что-нибудь менялось, и еще хотелось заката. До боли хотелось заката, чтобы он закончил этот длинный-длинный день. «Если гора не идет к Магомету», – уткнувшись лбом в колени, Саймон попытался сообразить, куда ему надо идти – на запад или на восток, чтобы увидеть закат. «На восток», – решил он и привалился к стене спиной, вытянув ноги. Время возвращать пока что не хотелось.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?