Читать книгу "Паромщик"

– Был, но давно, – подумав, отвечает Джесс. – Думаю, за ним следила повариха. Несколько лет назад он уволил ее. И Матерь отступилась.

– От чего?

Джесс пожимает плечами: «Откуда нам знать, почему она поступает так, а не иначе? Это ведь Матерь».

– Следовательно, мы можем лишь гадать, первый ли это его… эпизод, – говорит Квинн.

– Мы вообще ни черта не знаем.

– Расскажешь ей? – спрашивает у Джесс Тия.

– А ты сама не хочешь рассказать? – Не дождавшись ответа Тии, Джесс снова пожимает плечами. – Да, расскажу.

– Тогда что требуется от меня? – задает новый вопрос Тия.

– Надо подобраться поближе к этому паромщику, – недолго думая, отвечает Джесс. – Узнать, что известно ему.

– Согласна.

– Квинн, что скажешь?

Глядящий на экран Квинн пожимает плечами:

– Надо придумать то, что можно пустить в дело.

Джесс внимательно смотрит на Тию:

– Простите за банальность, но я все-таки скажу. Мы – не единственные, кто просматривает эту запись. Люди из «три-эс» тоже сунут сюда свой нос, особенно если учесть, что происходит сейчас.

– По пути я увидела это словечко на стене дома. Почти у самой остановки. Такое трудно не заметить.

– И эта надпись – далеко не единственная. Они появляются повсюду.

– Известно хоть, кто этим занимается?

Джесс недовольно морщится:

– Насколько мы знаем, из нашего движения – никто. Во всяком случае, никто не берет на себя ответственность. Но кем бы ни были эти ребята, хлопот от них больше, чем пользы. Власти не станут смотреть сквозь пальцы на их художества. Ответные меры последуют как пить так. И тебе надо смотреть в оба.

– А то я не смотрю.

– Предупредить никогда не лишне. – Джесс делает затяжной вдох и такой же выдох. – Поверить не могу. Этот паршивый Ораниос.

А затем Тия на час ощущает себя частью семьи.

За столом собрались все братья и сестры. Разумеется, между ними нет кровного родства. Изгои общества, дети улицы. Они приходят и уходят, их число постоянно меняется. На одном конце стола восседает Паппи, на другом – его жена Клэр: щедрая, властная и хлопотливая женщина. Она – словно теплый очаг, вокруг которого собираются все. Ни один рот не закрывается, отчего за столом стоит гвалт. Последним прибегает Антон, который садится рядом с Тией.

– Поверить не могу, что ты пытался запудрить мне мозги, – говорит ему Тия.

– А я что, не отвлек внимание «прыща»? – Мальчишка улыбается во весь рот. – И потом, я же был не один. Все должно выглядеть как надо.

– Ты меня за дурочку принимаешь?

– Твои слова, просси, не мои.

– Буду тебе признательна, если ты перестанешь называть меня этим словечком.

Паппи стучит черешком ножа по стакану с водой, утихомиривая собравшихся.

– Всем закрыть рты. Вы же знаете правило.

Все соединяют руки, образуя живой круг. Справа от Тии сидит Антон, слева – Квинн. Напротив нее – Джесс. Тия склоняет голову и закрывает глаза.

– Великая Душа, создательница земли и небес, благодарим тебя за милосердие и неустанную заботу. В особенности за то, что сегодня ты привела к нашему столу Тию. Она – одна из самых смелых твоих служительниц; сестра, стремящаяся познать всю полноту твоего Совершенного Замысла. Пусть твои руки оберегают ее, дабы она и дальше выполняла свою жизненно важную работу. И да свершится Прибытие.

– И да свершится Прибытие, – разноголосо подхватывают собравшиеся.

Паппи поднимает голову и улыбается.

– А теперь, вознеся хвалу, перейдем к трапезе, – говорит он.

На столе – простая пища Аннекса: теплые караваи грубого хлеба, тушеная капуста с корнеплодами, графины с водой, куда добавлены ломтики лимона и апельсина. Пока еду раскладывают по мискам, Тия задает себе всегдашние вопросы. Пробудила ли молитва в ней определенные чувства? Почувствовала ли она хоть что-нибудь? Она тронута и даже немного ошеломлена словами Паппи, но неужели все это – лишь ее эмоции? Тия не причисляет себя к истинно верующим. Совсем нет. Она много раз пыталась силой привести себя к вере, надеясь, что это принесет ей душевное успокоение, укажет жизненный путь, избавит ее от гнетущего чувства внутренней опустошенности. Но все ее искренние усилия оказались безрезультатными. Вот в живопись Паппи она верит. Судя по его картинам, он проникает в более глубокие пласты жизни. Будто нет ни холстов, ни красок, а каждая картина – окно, за которым мир предстает таким, каков он на самом деле. Паппи изображает реальность без прикрас.

Но Тия тут же прогоняет эту мысль. Может, Совершенный Замысел существует, а может, нет. Зато есть спасительный круг людей, собравшихся здесь. Слабый, почти электрический импульс, перебегающий от руки к руке. Это единственное счастье, доступное ей. Здесь, за общим столом, она счастлива. И это непреложная правда.

– Сбавь обороты, Антон. У тебя потом живот разболится.

Мальчишка соорудил из хлеба подобие черпака и торопливо поглощает содержимое миски. Тия не успевает глазом моргнуть, как он съедает все подчистую.

– Возьми мою, – говорит она, придвигая к нему свою миску.

– Тебе такое не по вкусу? Наверное, у себя одни пирожные лопаешь.

– Ошибаешься, Антон. Еда у вас очень вкусная. Просто я не голодна.

Мальчишка принимается за вторую порцию, при этом говоря с набитым ртом:

– Да пошутил я. Не волнуйся. Ты же одна из нас.

Час за столом проходит почти незаметно. Тия отправляется на кухню – помочь с мытьем посуды. Клэр отводит ее в сторону.

– У тебя действительно все в порядке? – спрашивает Клэр. – Я беспокоюсь за тебя. Паппи тоже.

Они несут к раковине новую стопку тарелок.

– У меня все в порядке. Честное слово.

– Тия, я же тебя знаю. По лицу вижу.

– И что ты видишь?

Клэр отряхивает мокрые руки и пристально смотрит на Тию.

– Что вижу? Утомление. Беспокойство. Одиночество. Не знаю, почему Матерь заставляет тебя всем этим заниматься, но чем меньше я знаю, тем лучше. Может, настало время пожить своей жизнью? Ты честно заработала это право.

– Я ей нужна.

– Не сомневаюсь. Ты всем нам нужна, Тия. И прежде всего – Паппи. – Клэр испытывает чувство вины, отражающееся на ее лице. – Прости, наговорила лишнего, – спохватывается она.

– Все нормально. Приятно, когда ты кому-то нужна.

– Я лишь прошу тебя: будь осторожна.

– Поверь, я не страдаю беспечностью. Тебе не о чем волноваться.

– Нет, есть о чем. Волноваться – моя работа. – Клэр устало улыбается. – Волноваться и кормить всю нашу ораву.

Посуда вымыта. Тия прощается и сразу уходит. Сумерки вот-вот сменятся темнотой. Старина Фред уже свернул торговлю и отнес товары на склад. Тия открывает дверь склада ключом, полученным от Стефано, находит бумажный мешок со своей одеждой, быстро переодевается и спешит на остановку. Пассажиры уже садятся в последний автобус.

– Ну как, госпожа Димопулос? Плодотворно провели день?

На пропускном пункте дежурит тот же охранник. Тия смотрит на его самодовольную физиономию.

– Да, благодарю вас, – с улыбкой отвечает она. – Уверена, так и есть.

Каллиста Лэйрд председательствует в Коллегии по надзору. Ей слегка за шестьдесят. Безупречный маникюр, такой же безупречный макияж, умело сделанная прическа. На ней деловой костюм: юбка-карандаш и жакет из той же ткани. Костюм дополняют туфли на высоком каблуке. Этот день прошел для Каллисты отнюдь не лучшим образом.

Все началось с доклада, поступившего из Министерства труда. Каллиста надеялась на хорошие новости, однако в докладе говорилось прямо противоположное. Производительность труда неуклонно падает. За минувший месяц она снизилась более чем на четыре процента. Жители Просперы начинают это замечать, а те, кого сбой еще не коснулся, вскоре столкнутся с неприглядной реальностью. На тротуарах – зловоние из-за мусора, который не убирают. На фабриках и фермах – сплошная видимость работы. В ресторанах – нехватка официантов и мойщиков посуды. Посетители вынуждены ждать по часу, пока у них примут заказ.

А теперь еще эта… отвратительная история на паромном причале.

Едва узнав о происшествии, Каллиста, как всегда в подобных случаях, наложила запрет на упоминание о нем в средствах массовой информации. Но замолчать историю не удалось. На причале было немало очевидцев, и к вечеру, знала она, это станет главной темой разговоров. «Вы слышали?.. Как ужасно, просто шок. Удивительно, что вам еще никто не рассказал…» И жертвой инцидента стал не кто-нибудь, а Малкольм Беннет. Конечно, ему можно только посочувствовать, но невольно встает вопрос: почему его доставили к парому только сегодня? Он давным-давно должен был отправиться на реитерацию.

Постучавшись, входит секретарша:

– Госпожа председатель, прибыл министр общественной безопасности.

– Благодарю, Саша. Проводите его ко мне.

Посетителя она встречает стоя.

– Здравствуйте, министр Уинспир. Хорошо, что вы пришли.

– Не смел отказаться, госпожа председатель.

– Могу я вас чем-нибудь угостить? Кофе? Чай? Или что-нибудь покрепче?

– Благодарю вас, не сейчас.

Они рассаживаются. Каллиста окидывает Уинспира взглядом. Мужчина примерно ее возраста. Хорошо сложенный, ухоженный, с красивыми рельефными скулами. Седые волосы аккуратно подстрижены, как и бородка. Несмотря на поздний час, его костюм выглядит только что отутюженным.

– Вы наверняка знаете, зачем я вас пригласила. – (Уинспир кивает.) – Вы видели запись с камер дрона?

– Естественно.

– И больше никто не видел?

Он качает головой.

– Каково ваше впечатление?

Уинспир пощипывает бородку, явно подыскивая слова для ответа.

– Это видео… вызывает тревогу.

– Отто, давайте без обтекаемых фраз. Малкольм произнес это или нет?

– Звук очень плохой, но он вполне мог произнести. Сейчас мы опрашиваем свидетелей.

– Сколько их?

– Пятьдесят шесть, не считая ретайров. Однако в большинстве своем они были на значительном расстоянии. Вряд ли они должны беспокоить нас.

– А кто должен?

– Помимо Проктора? Прежде всего его стажер.

– Я и не знала, что Проктор взял стажера. Кто он такой?

– Джейсон Ким.

У Каллисты сводит живот.

– Этого парня только приняли на работу, – продолжает Отто. – Фактически сегодня был его первый день.

Каллиста делает паузу. Разве кое-кто не обязан предупреждать такие происшествия?

– Госпожа председатель, с вашего позволения… – Уинспир наклоняется к портфелю и достает папку. – После просмотра видео я кое-что выяснил. Это отчет из Министерства благополучия, составленный двадцать четыре года назад. Приемные родители Проктора провели всестороннее обследование его здоровья. Незапланированное.

Для Каллисты это новость.

– Что с ним было не так?

– Он видел сны. – Уинспир раскрывает папку и кладет на стол. – И не только это. Случались приступы сомнамбулизма, во время которых он вел себя весьма настораживающим образом.

Каллиста пододвигает папку к себе и читает. «Пациент: Проктор Беннет. Возраст: И + 2. Приемные родители: Малкольм и Синтия Беннет. Показания монитора: в пределах нормы. Пациент жалуется на частые и тревожные сновидения, хотя не может вспомнить никаких характерных подробностей. Приемная мать сообщала о случаях сомнамбулизма, сопровождавшихся поломкой предметов домашнего обихода».

– Как видите, отзвуки у Проктора появились сразу после сошествия с парома, – продолжает Уинспир.

Боже милостивый, как же они это просмотрели?

– Были ли у него рецидивы?

– Об этом в отчете не говорится. В юности подобные явления не редкость. Доктор Пэтти, которая его обследовала, не придала этому особого значения.

Каллиста встает и поворачивается к окну у себя за спиной, глядя сквозь собственное отражение. Ей видны огни города, а дальше – полоса лунного света на водной поверхности внешней гавани.

– Госпожа председатель…

Она взмахивает рукой:

– Отто, не надо формальностей. Мы слишком давно знаем друг друга.

– Хорошо. Каллиста, я знаю… для вас это очень личное. И так было всегда. Но это… это и является проблемой.

– Возможно, Малкольм просто что-то пробубнил.

– Возможно. А может, все-таки произнес то самое слово, но Проктор даже не отреагировал. Ситуация была стрессовой. Не исключаю, что он вообще забыл об этом. Элиза рассказывала вам о чем-нибудь?

– О чем именно?

– О переменах в его поведении. Может, между ними возникли трения?

– Ни о чем подобном я от нее не слышала. И вряд ли она поделится со мной этим.

– А с ней самой все в порядке? – (Каллиста отворачивается от окна.) – Каллиста, мне неприятно лезть в чужую жизнь, но я должен постоянно быть в курсе событий. Полагаю, вы уже видели новые данные из Министерства труда?

– Как все это связано с Проктором?

– Боюсь, самым прямым образом. На Аннексе ширятся беспорядки. Эти «прибытчики»…

– Мятежники, – презрительно морщится Каллиста, взмахивая рукой. – Религиозные фанатики. В прошлом мы уже разбирались с подобной публикой.

– Верно. Отчасти этого следовало ожидать, и мы всегда сумеем навести порядок. Но есть отличие. Это мы именуем их «прибытчиками». А они высокопарно называют себя «приверженцами Учения о Прибытии». Думаю, от вашего внимания не ускользнуло, какое слово они выбрали.

– Отто, у этого слова может быть куча значений.

– Может. Но я так не думаю. И даже если меня отправят в преисподнюю, я все равно скажу: вы тоже так не думаете. Кто-то из них что-то знает. Может, пока они не догадываются, что знают, и это существует только на уровне ощущений, но зараза быстро распространяется по всему Аннексу. Поговаривают даже о всеобщей забастовке. – Отто умолкает, приваливаясь к спинке стула. – А тут еще Малкольм Беннет с его маловажным… случаем на паромном причале. Одно дело, если Проктор расскажет о нем друзьям по загородному клубу. А вот когда такие разговоры ведутся с обслуживающим персоналом, это совсем другое. И не важно, что’ именно Проктор услышал от отца или думает, что услышал. Уверен, «прибытчиков» это заинтересует ничуть не меньше, чем нас.

– Мы по-прежнему не знаем, произнес ли Малкольм это слово.

– Допускаю, что не произнес. Вопрос в том, можем ли мы рисковать.

Каллиста вновь поворачивается к окну. Какой завораживающий, какой манящий вид! Начало восьмого. Жители Просперы готовятся к вечеру: принимают душ, одеваются, смешивают коктейли и спешат заказать столики в ресторанах.

– Я думала, может, на этот раз…

– Проблема разрешится сама собой? – заканчивает за нее Отто. – Мы оба знаем, что такого не бывает.

Какое-то время они молчат.

– Чуть не забыла. – Каллиста по-прежнему смотрит в окно. – Насколько понимаю, вы заключили новый брачный контракт. Отто, примите мои поздравления.

– Благодарю. Очень любезно с вашей стороны.

– Как я слышала, чудесная девушка. Но учтите, она молода и на нее будут заглядываться. – Прежде чем Отто успевает ответить, Каллиста снова поворачивается к нему. – Благодарю вас, министр. Ценю, что безотлагательно прибыли по моему вызову.

– Если хотите, чтобы я поговорил с нашим другом…

Каллиста жестом останавливает его.

– Это лишнее.

Уинспир смотрит на нее с бесстрастным видом. Затем встает, берет портфель (папку он намеренно оставляет на столе) и кивает:

– Разрешите откланяться, госпожа председатель.

Оставшись одна, Каллиста подходит к стенному бару и наливает себе виски. Уинспир – настоящий сухарь, в его присутствии ей всегда становится тревожно. А от происходящего в Министерстве общественной безопасности делается еще тревожнее. Четкого представления о происходящем нет даже у нее.

Она возвращается за стол, садится и делает несколько глотков. Что у них намечено на вечер? Вероятно, театр или концерт. По вечерам они с мужем редко сидят дома. Наверное, сейчас Джулиан ходит взад-вперед, постоянно глядя на часы и удивляясь, почему она опаздывает.

Негромкий стук в дверь. Вновь появляется секретарша:

– Госпожа председатель, будут ли еще какие-нибудь распоряжения?

Вопрос секретарши возвращает Каллисту к реальности.

– Нет, Саша. На сегодня все. Можете идти.

– Приятного вам вечера, госпожа председатель.

Хорошая девушка эта Саша. Воспитанная, пунктуальная, донельзя сдержанная. Каллиста допивает виски. Телефон стоит рядом и словно ждет, когда она снимет трубку. Черт бы побрал Малкольма Беннета. Черт бы побрал Отто Уинспира. Черт бы побрал Проктора и всех и вся, включая ее работу.

Она знает, как поступить. Нужно лишь решиться на это.

4

– Проктор, дорогой. Я так сочувствую тебе… – Элиза встретила меня в прихожей и сразу бросилась на шею. – Я услышала и сразу вернулась домой. Где ты был? Боже, да ты весь мокрый!

В самом деле, где я был? Такое ощущение, словно события этого дня я помню лишь частично. Помню, как вылез из машины и мгновенно промок. Помню, как дождь изменил город. А потом я шел милю за милей, не зная, куда иду. Тучи рассеялись. Свет солнца был ослепительно-ярким и обжигал мне глаза. В какой-то момент я обнаружил себя… в самом буквальном смысле; не знаю, как меня туда занесло… Я обнаружил себя у ворот Академии раннего обучения. Я стоял, а в мозгу шевелилась мысль: попала ли Кэли сегодня в школу? (И почему это должно меня заботить?) Затем, под вечер, я оказался на берегу, где мы с ней встретились утром. Пейзаж тот же, но освещение поменялось. Солнце теперь стояло у меня за спиной, и моя тень тянулась к воде. Темнеющее море, закатное небо множества оттенков, неподвижный воздух, словно природа затаила дыхание. Барашки волн, накатывающих на влажный песок. «Как по-вашему, что там находится?» Я встал у самой воды и вдруг почувствовал неодолимое желание нырнуть. Я разделся до трусов, оставив промокший костюм на песке, и бросился в волны.

А теперь, когда день необъяснимым образом закончился, я вернулся домой.

– Представляю, какой ужас ты пережил, – сказала Элиза.

– Откуда ты узнала?

Едва успев задать вопрос, я понял, насколько он глуп. Элиза узнала вместе со всеми.

– Услышала от покупательницы. Тогда я еще не знала, что это ты, но потом мне позвонили с твоей работы.

– Звонившего звали Джейсон?

– Кажется, да. Он назвался твоим стажером. Я даже не знала, что ты взял стажера. – Элиза крепче обняла меня. – Главное, ты дома. Представляю, как больно тебе было видеть отца в таком состоянии. Но его хотя бы не провожал чужой человек. Это очень важно.

– Наверное, ты права.

Элиза чуть отодвинулась, и я увидел, что ее глаза блестят от слез. Не надо ли было заплакать и мне, ведь я должен быть растроган тем, что жена так любит меня и стремится утешить в тяжелую минуту? Но мне вовсе не хотелось. Я вообще не чувствовал ничего, кроме жуткой усталости.

– Прости за утренние слова, – сказала Элиза. – Я была так резка с тобой. Проктор, мне хотелось, чтобы ты был счастлив. А потом произошло все это…

– Я на тебя не сержусь. Я тоже вел себя не лучшим образом.

Мы снова обнялись.

– Ты весь промок. Раздевайся.

Пока я раздевался, Элиза наполнила ванну. Только погрузившись в горячую воду, я по-настоящему понял, как сильно продрог, часами расхаживая в мокром костюме и хлюпающих ботинках. Я устал до мозга костей. В ванне я просидел до тех пор, пока вода не начала остывать, а когда выбрался оттуда, произошли три события, не связанные между собой. У меня прояснилось в голове. Элиза приготовила обед. (Мои ноздри уловили запах чеснока в винном соусе.) Я решил уволиться.

Быть паромщиком означало исполнять определенную роль. Наша обязанность – утешать и успокаивать. Мы стоим на страже эмоционального порядка в самые трудные и ответственные моменты жизни ретайров. Шесть часов назад на глазах толпы испуганных очевидцев я едва не задушил охранника. Утратив самоконтроль, я в одно мгновение перечеркнул все свои принципы, опозорился сам и опозорил свою профессию. Задумавшись о последствиях, я пришел к выводу, что меня почти наверняка уволят, а если нет, то понизят в должности, и это будет еще мучительнее. Это как медленная смерть, когда от тебя каждый день отрезают по кусочку. «Вы спрашиваете про бывшего директора Беннета? Пройдите по коридору. Слева, рядом с туалетами, будет кладовка. Теперь его рабочее место там».

Такая перспектива мне совсем не улыбалась. Уж лучше броситься на меч, как делали воины в древности. Да, настало время найти себе другой род занятий. Я оделся и прошел на кухню. Элиза заканчивала приготовление обеда. Стол уже был накрыт. В канделябре горели свечи, как принято у нас в доме. На разделочном столике ожидали открытая бутылка вина и два бокала.

– Тебе лучше? – спросила жена.

– Я только в ванне понял, как сильно озяб, – кивнув, ответил я.

Руки Элизы были заняты дуршлагом.

– Налей вина, пока я заканчиваю, – сказала она.

Я перенес бутылку и бокалы на стол. Прекрасное вино. И цвет красивый: насыщенно-красный. Его присылает подруга Элизы, унаследовавшая от родителей виноградник на севере острова. Лето там суше, чем у нас, а дожди в прохладный сезон выпадают чаще. Говорят, это благотворно действует на урожаи винограда и, соответственно, на вино. Может, мне стать виноделом?

Мы уселись за стол и какое-то время ели молча. Я не сразу понял, откуда у меня такой волчий аппетит, потом вспомнил, что с утра ничего не ел. Когда тарелка опустела, я поднял голову и увидел, что Элиза смотрит на меня нежно и заботливо. Какая чудесная, добрая женщина. Ну неужели мне этого мало? Может, такое происходит со всеми парами: брак по выбору со временем превращается в брак по привычке? Приятно было вспоминать, как она меня встретила: объятия, слова утешения, ванна, вкусный обед при свечах. Но из-за дневных событий дня все это ощущалось каким-то зыбким и ненастоящим, словно я попал в чужую жизнь или в ту, которая была у меня прежде, а не сейчас. Я подумал о Кэли. Надо же, у меня вдруг появилась юная подружка. Наверное, эмоциональная травма притупила и отодвинула на задний план остроту этой встречи, однако наше знакомство казалось мне предвестником чего-то. Я уже собрался рассказать о ней Элизе: «Знаешь, утром я познакомился с очень интересной девочкой. Наверное, ты слышала о девочке со шрамом. Так вот, это она». Однако меня тут же пронзила неприятная мысль. Дерганый мужчина среднего возраста и симпатичная девчонка со своими тараканами в голове. Странная парочка, не правда ли? Мой интерес к ней могли истолковать превратно. Если бы мне рассказали похожую историю, я бы сделал то же самое.

– Проктор, ты где?

– Прости. – Я изобразил одну из своих фирменных улыбок: наполовину смущенную, наполовину извиняющуюся. Я часто демонстрирую ее миру. Еда на тарелке Элизы была не столько съедена, сколько передвинута с места на место. – Мысли разбегаются. День был слишком уж странным.

– Хочешь, поговорим об этом? Может, станет легче?

– Я даже не знаю, о чем говорить.

Элиза потянулась через стол и взяла меня за руку.

– Ты ведь знаешь, я хочу тебе только добра.

– Это и без слов понятно. Я тут подумал… Утром ты была права. Сегодняшний день наглядно это показал.

Ее лицо озарилось довольной улыбкой.

– Проктор, так это же замечательно. Я очень рада. И как хорошо, что ты сам заговорил об этом.

– Мне понадобится несколько недель. Возможно, месяц. Надо передать дела. Не хочу лишних хлопот для сотрудников Департамента. А когда все сделаю, попрошусь в отпуск, из которого могу не вернуться. Наверное, это будет самым красивым уходом. Никакой горячки.

Элиза согласно кивала.

– Очень здраво. По-моему, великолепный план.

– Сомневаюсь, что после сегодняшних событий кто-нибудь станет возражать. Возможно, от меня и ждут чего-то в этом роде. Я просто избавлю начальство от необходимости сказать мне это в лицо.

– Ты прекрасно справляешься со своими обязанностями. Это скажет любой. Ты сделал карьеру, достиг в ней вершины. Нет ничего постыдного в том, чтобы двинуться дальше и начать делать другую. В отпуске у тебя появится время, чтобы хорошенько все обдумать.

– В общем-то, я уже обдумал. Почему бы не попробовать себя в преподавании?

– Преподавание. – Элиза кивнула, но без энтузиазма. Наверное, она рассчитывала на что-нибудь более эффектное. – Ты говоришь о высшей школе.

– Пока не знаю. – Я действительно не знал. Преподавание. Откуда взялась эта мысль? И чему я буду кого-то учить? – Пока это просто идея.

– Может, преподавание. Может, еще что-нибудь. Главное – понять, что́ ты хочешь делать. Каково самое сильное твое желание. Вот я, например, всегда хотела быть дизайнером одежды.

– У тебя это здорово получается.

– И у тебя многое будет здорово получаться. Так что не торопись. Наслаждайся своим выбором. Торопиться некуда. – Она сжала мою руку. – И не беспокойся о мытье посуды. Я хочу, чтобы ты отдохнул.

– Спасибо. Я и вправду устал.

– Иди отдыхай. Расслабься и постарайся успокоиться.

Взяв свой бокал, я отправился в патио, чтобы допить вино, любуясь морем. Волны вздымались, словно удары сердца, питающие землю. Как странно. Прекрасный вечер, ясный и полный звезд, однако моего отца уже не было на Проспере.

Этой ночью сон был другим.

Я проснулся, увидев себя бродящим по незнакомой улице. Где я? Как оказался здесь? Вокруг ни домов, ни фонарей. На мне – халат, накинутый на голое тело. Хорошо еще, что в этом диссоциативном состоянии мне хватило мозгов во что-то одеться. Скромность безумца! По крайней мере, меня не арестуют за оскорбление общественной нравственности. Но остается другой повод: невменяемость.

Вспомнилось завершение вечера. Я допивал вино, сидя на патио. Потом пришла Элиза, взяла меня за руку и повела в постель. Плотные простыни, гладкое тело Элизы, ее мягкие губы, прильнувшие к моим. Нарастающее возбуждение, знакомый ритм движений и последующее утомление, все сильнее овладевавшее мной.

Ночной воздух был на удивление холодным. Клочья облаков окаймляли серебристый диск луны. Час явно поздний. Вокруг – ни одного знакомого ориентира. В какой стороне дом? Что, если меня видели? Как я объясню свои ночные блуждания, да еще в халате на голое тело?

Я выбрал направление и пошел. Дорогу с обеих сторон окружали непроницаемые стены из растительности. Время неумолимо бежало, однако я так и не мог понять, куда меня занесло. Я уже почти оставил надежду на возвращение домой, смирившись с тем, что рассвет застанет меня неведомо где, – но тут наткнулся на проезд. Глубокие колеи подсказывали: он ведет к дому, в котором кто-то живет. Мое отчаяние было столь велико, что я отважился зайти внутрь и потревожить сон хозяев.

Я углубился в гущу листвы. Вскоре деревья расступились, и я увидел дом. Света в окнах не было, но кто бодрствует в такое время? Чем ближе я подходил к дому, тем больше печальных деталей пейзажа мне открывалось. Лужайка сильно заросла. Передние окна были закрыты ставнями, водосточная труба на боковой стене накренилась, готовая отвалиться. Я нажал кнопку звонка, но не услышал звука. Вероятно, звонок был сломан. Я постучался в дверь. Тоже безрезультатно. Потом еще раз, громче.

– Эй! – крикнул я. – Есть здесь кто-нибудь?

И снова тишина. Паника внутри меня нарастала. Вдобавок я зяб все сильнее. И когда ночи успели стать такими холодными? Я дернул ручку, и оказалось, что дверь не заперта.

– Эй! Хозяева, принимайте непрошеного гостя!

В тесной передней пахло сыростью и отчасти – плесенью. Постепенно до меня дошло: здесь никто не живет. К этому времени я успел побывать в нескольких комнатах. Пустые стены и полное отсутствие мебели. Никаких признаков того, что когда-то тут жили люди. Я попытался найти телефонный аппарат, но и его, естественно, тоже не было. Судя по всему, дом пустовал уже много лет.

Из гостиной на задний двор вела раздвижная стеклянная дверь. К этому времени я уже ничего не искал и открыл дверь просто так. Я выбрался в патио. Камни пола во многих местах раскрошились. Из трещин росли сорняки. За патио лежало темное открытое пространство.

Оказалось, что это плавательный бассейн. Дно завалено мусором, сверху – слой протухшей воды толщиной в несколько дюймов.

Что здесь произошло? Куда делись жильцы? И почему от этого места веяло такой грустью и чувством невосполнимой потери? Складывалось ощущение, что жившие здесь просто сбежали.

Тогда-то я и увидел мужчину.

Он стоял на краю патио, спиной ко мне, запрокинув голову к небу, словно любовался звездами. На нем тоже был халат. Вот удача! Собрат по несчастью, которого тревожные сны подняли с постели, и он, подобно мне, отправился бродить в ночной темноте. Моих шагов он не слышал. Я кашлянул и окликнул его:

– Прошу прощения, сэр! Может, вы подскажете, куда я забрел?

Он не ответил. Я подошел к нему сзади.

– Видите ли, я нуждаюсь в помощи. – Чтобы незнакомец не встревожился, я остановился в нескольких футах от него. – Дело в том, что я заблудился.

Молчание. Потом:

– Звезды какие-то не такие.

Странное замечание. Может, я чего-то недослышал?

– Даже не верится, что раньше я не замечал этого. А ты видишь? – Продолжая стоять ко мне спиной, он поднял руку и широким жестом обвел небо. – Звезды вообще не на тех местах.

Мне вдруг стало очень неуютно и даже страшно.

– Но ты ведь всю жизнь знал это, верно? Время проснуться и вдохнуть аромат кофе.

Он резко повернулся ко мне. Мои руки и ноги стали желейными. Силы куда-то делись. Казалось, я завис над землей, словно воздушный шарик. Кошмар, в котором я никак не мог опуститься на землю и боялся, как бы не улететь навсегда.

Этим человеком был я.

– Ты забыл, да? – Он крепко и больно схватил меня за плечи. – Грустное ничтожество, ты успел все позабыть.

Я дрожал, не в состоянии произнести ни слова.

– Открой глаза!

– Отпустите меня, – промямлил я. – Я ничего не понимаю.

Он разжал пальцы и влепил мне пощечину. Щеку обожгло невыносимой болью.

– Открой глаза, я сказал!

Он снова ударил меня. Я скулил, как собачонка. Сил сопротивляться не было.

– Эй, соня!

И опять.

– Да открой свои чертовы глаза!

– Открывай глаза, соня.

Прохладные простыни, солнце, струящееся в глаза, лицо, склонившееся надо мной. Элиза.

– Ну наконец-то проснулся, – с улыбкой сказала она.

Я поморгал, прогоняя остатки сна. Элиза, уже одетая для работы, сидела на краешке кровати, словно медсестра, собирающаяся измерить мне температуру.

– Который час? – спросил я.

– Около десяти.

Надо же, как я заспался. Жена давным-давно встала, успела поработать в мастерской, позаниматься фитнесом, перекусить, принять душ и одеться. А я все это время дрых. Изрядная часть утра прошла без меня.

– Я позвонила Уне и сказала, что ты неважно себя чувствуешь. Оставайся дома и отдыхай. А мне надо в город по делам.

Огненно-рыжая Уна была моей секретаршей, хотя на самом деле играла более важную роль, сравнимую с ролью первого зама. Я считал, что с ее умом и деловой хваткой заниматься секретарской работой – просто гробить себя. Год за годом я ждал, что Уна найдет себе занятие, больше отвечающее ее способностям, однако она так никуда и не ушла.

– Спасибо, – сказал я жене. – Но мне все равно нужно поехать и составить отчет.

– Проктор, ты серьезно? Уверена, что это вполне сможет сделать кто-нибудь из твоих сотрудников.