Текст книги "Не только апельсины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-tolko-apelsiny-284256.jpg)
Автор книги: Дженет Уинтерсон
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– Почему ты не вышла за этого или вот за этого? – меня одолевало любопытство.
– Все они были непутевыми, – вздохнула она. – Мне и так несладко пришлось, пока я искала такого, что был всего лишь игроком.
– Почему он перестал быть игроком? – поинтересовалась я, пытаясь вообразить моего кроткого папу похожим на мужчин, которых видела в кино.
– Он женился на мне и обрел Господа.
Тут она вздохнула и рассказала мне историю Старых Любовей: про Безумца Перси, который водил машину с открытым верхом и просил поселиться с ним в Брайтоне, про Эдди в черепаховых очках, который держал пчел… В самом низу страницы имелась пожелтевшая фотокарточка красивой женщины, которая держала на руках кошку.
– Кто это? – указала я.
– Это? А… просто сестра Эдди, не знаю, почему я ее сюда вклеила. – Она перевернула страницу. В следующий раз, когда мы смотрели альбом, фотография уже исчезла.
Итак, она вышла за моего отца и вернула его на путь истинный, и он строил церковь и никогда не злился. Я думала, что он милый, хотя он по большей части молчал. Мамин отец, разумеется, пришел в ярость. Он считал, что она вышла замуж за человека ниже себя по положению и что ей следовало бы остаться в Париже. Скоро он перестал с ней общаться, поэтому ей вечно не хватало денег. Какое-то время спустя она умудрилась забыть, что у нее вообще были родственники.
– Моя семья – церковь, – говорила она всякий раз, когда я спрашивала про людей из фотоальбома.
Церковь была и моей семьей тоже.
Казалось, в школе я вообще ничего не могла выучить или в чем-то победить – не могла даже удачно вытащить жребий и избавиться от обязанностей обеденного старосты. Обеденный староста должен следить, чтобы у каждого была тарелка и чтобы в кувшинах для воды не плавали крошки. Кормят обеденных старост последними, а порции у них самые маленькие. Меня три раза подряд ставили на такой пост в столовой, а после дети в классе кричали, что от меня пахнет подливой. И одежда у меня была в пятнах от подливы, а мама заставила меня целую неделю носить одно и то же платье, мол, нет смысла давать мне чистую одежду, пока у меня такие обязанности. И теперь я сидела в раздевалке, весь перед платья у меня был испачкан луком и печенкой. Иногда я пыталась их оттереть, но сегодня чувствовала себя слишком несчастной. После полутора месяцев каникул в церковном лагере я была не в силах справляться с трудностями. Мама оказалась права: это Рассадник. А ведь я пыталась, честное слово, пыталась. Поначалу я прилагала уйму усилий, чтобы стать как все, чтобы быть хорошей.
Прошлой осенью, перед началом занятий, нам велели написать сочинение на тему «Что я делал на летних каникулах». Я очень старалась написать его хорошо, потому что знала, что в классе считают, будто я не умею читать и писать, ведь я слишком поздно пошла в школу. Я писала медленно, самым красивым своим почерком, гордясь, что другие умеют выводить только печатные буквы. Один за другим ученики зачитывали свои сочинения, а потом сдавали учительнице. У всех было одно и то же: рыбалка, плавание, пикники, Уолт Дисней. Тридцать два сочинения про сады и головастиков. Моя фамилия – в конце алфавита, и я никак не могла дождаться своей очереди. Учительница была доброй и хотела, чтобы ее класс был счастлив. Она называла нас ягнятками и выделила меня, сказав не волноваться, если что-то покажется мне трудным.
– Ты скоро освоишься, – утешала она.
Мне хотелось доставить ей удовольствие, и, дрожа от предвкушения, я начала читать свое сочинение:
– На этих каникулах я поехала в выездной лагерь нашей церкви в Колуин-Бей.
Учительница улыбалась и кивала.
– Было очень жарко, и у тети Бетти, у которой и без того вылетает коленный сустав, случился солнечный удар, и мы подумали, что она умирает.
Вид у учительницы стал чуть встревоженный, но класс навострил уши.
– Но она поправилась благодаря моей маме, которая сидела с ней всю ночь и изо всех сил сражалась за нее.
– Твоя мама медсестра? – с симпатией спросила учительница.
– Нет, просто она исцеляет недужных.
Учительница нахмурилась.
– Ну, продолжай.
– Когда тетя Бетти поправилась, мы все поехали на автобусе в Уэльс, в Лландидно, чтобы свидетельствовать на пляже. Я играла на бубне, а Элси Норрис привезла свой аккордеон, но один мальчик кидался песком, и с тех пор фа-диез в аккордеоне заедает. Осенью мы устроим базар, чтобы собрать денег на починку. Когда мы вернулись из Колуин-Бей, оказалось, что у Тех, Кто По Соседству, родился еще ребенок, но соседей так много, что мы не знаем, чей он. Моя мама дала им картошки со двора, но они сказали, что благотворительность им не нужна, и побросали картошку назад через стену.
В классе воцарилась мертвая тишина. Учительница посмотрела на меня внимательно.
– Это еще не все?
– Не все. Еще страница с двух сторон.
– О чем?
– Ни о чем особенно, просто про то, как мы брали в аренду купели для крестильной службы после «Крестового похода во исцеление недужных».
– Отлично, но, боюсь, сегодня на это не хватит времени. Положи сочинение в свой шкафчик и до перемены займись раскрасками.
Класс захихикал.
Я медленно села, не понимая, что собственно происходит, но твердо зная, что что-то происходит. Вернувшись домой, я сказала маме, что больше не хочу ходить в школу.
– Придется терпеть, – ответила она. – Вот, съешь апельсин.
Прошло несколько недель, в течение которых я старалась стать как все. Мне это удавалось, а потом начались уроки шитья – по средам, после сосисок в тесте и манчестерского пирога. Мы учились шить прямым и обратным швом, а еще вышивать крестиком, затем нам велели подумать о самостоятельном проекте. Я решила сделать вышивку для Элси Норрис. Девочка за моей партой хотела вышить для мамы «МАМЕ С ЛЮБОВЬЮ», девочка напротив – что-то ко дню рождения. Когда вызвали меня, я сказала, что хочу вышить цитату из Библии.
– Как насчет «ПУСТИТЕ ДЕТЕЙ»[27]27
Мф. 19:14.
[Закрыть]? – предложила миссис Вирче.
Я знала, что Элси это не подойдет. Она предпочитала пророков.
– Нет, – твердо сказала я, – это для моей подруги, а она больше любит Книгу Иеремии. Я придумала вот что: «ПРОШЛА ЖАТВА, КОНЧИЛОСЬ ЛЕТО, А МЫ НЕ СПАСЕНЫ»[28]28
Иер. 8:20.
[Закрыть].
Миссис Вирче была женщиной дипломатичной, но и у нее имелись свои слабые места. И кое в чем она ни капельки не смыслила. Когда пришло время перечислять проекты, она написала на доске имена учениц, а рядом – что они будут вышивать. Рядом с моей фамилией она написала просто «текст».
– Почему так? – спросила я.
– Ты можешь расстроить других детей, – объяснила она. – Каким цветом ты хочешь вышивать? Желтым, зеленым или красным?
Мы уставились друг на друга.
– Черным, – сказала я.
Я действительно расстроила детей. Не намеренно, но окончательно и бесповоротно. Миссис Спэрроу и миссис Спенсер однажды явились в школу, раздуваясь от ярости. Они пришли на большой перемене, я видела, как, поджав губы, они поднимались по лестнице. Обе были при сумочках и шляпках, а миссис Спенсер даже в перчатках.
Остальные ученики как будто знали, в чем дело. Они сбились группкой у забора и перешептывались. Один указывал на меня пальцем. Я старалась не обращать внимания, забавляясь с хлыстиком и юлой. Группка разрослась, одна девочка, к губам которой пристал шербет, заорала мне что-то, я не разобрала что именно, но остальные покатились со смеху. Потом ко мне подошел мальчик и ударил меня по шее, потом другой и третий, все они ударяли меня и отбегали.
– Салка, салка! – закричали они, когда учительница проходила мимо.
Я растерялась, потом разозлилась – злость, казалось, кипела в самом желудке. И я осалила одного своим хлыстиком. Он взвизгнул:
– Мисс, мисс! Она меня ударила!
– Мисс, мисс, она его ударила! – поддакнули хором остальные.
Мисс потащила меня внутрь, схватив за волосы.
Снаружи звякнул звонок. Снаружи – шум, хлопанье дверей и шарканье, потом – тишина. Та особая коридорная тишина.
Я стояла посреди учительской.
Мисс повернулась ко мне – выглядела она усталой.
– Протяни руку.
Я протянула руку.
Она взяла со стола длинную линейку. Я подумала про Господа. Тут открылась дверь, и вошла завуч миссис Воул.
– А, как вижу, Дженет уже тут. Подожди снаружи, ладно?
Спрятав в карман чуть было не принесенную в жертву ладошку, я проскользнула между ними.
Я вышла как раз вовремя и увидела удаляющиеся спины миссис Спенсер и миссис Спэрроу. Возмущение сеялось с них как спелые сливы с древа.
В коридоре было холодно, из-за двери до меня доносились негромкие голоса, но ничего не происходило. Я стала царапать циркулем батарею, стараясь сделать так, чтобы кусок покореженного пластика походил на Париж с высоты птичьего полета.
Вчера в церкви проходило молитвенное собрание, и у миссис Уайт было видение.
– Каково это? – жадно спросили мы.
– Ах, такая святость! – ответила миссис Уайт.
Подготовка к Рождественской кампании шла полным ходом. Армия спасения разрешила нам воспользоваться их местом у ратуши, и ходили слухи, что пастор Спрэтт может приехать с кое-какими обращенными язычниками.
– Мы можем только надеяться и молиться, – сказала моя мама и тут же ему написала.
Я победила в еще одном блиц-опросе по Библии, и, к большому моему облегчению, меня выбрали сыграть рассказчицу в постановке воскресной школы. Три года подряд я играла Марию – больше мне в эту роль привнести было нечего. А кроме того, пришлось бы играть в паре со Стэнли Фармером.
В воскресной школе были тепло и ясность, делавшие меня счастливой.
В обычной – лишь путаница и неразбериха.
Я села на корточки, так что когда дверь наконец открылась, я увидела только шерстяные чулки и тяжелые ботинки.
– Нам надо с тобой поговорить, – сказала миссис Воул.
Поспешно поднявшись, я вошла в учительскую, чувствуя себя Даниилом.
Вертя в руках чернильницу, миссис Воул внимательно на меня посмотрела.
– Нам кажется, у тебя есть проблемы в школе, Дженет. Не хочешь про них рассказать?
– У меня все в порядке, – защищаясь, шаркнула я ногой.
– Ты как будто чересчур поглощена… скажем так, мыслями о Боге.
Я не поднимала глаз.
– Например, у твоей вышивки был очень пугающий мотив.
– Это было для моей подруги. Ей понравилось! – вырвалось у меня. Я вспомнила, как радостно вспыхнуло лицо Элси, когда я вручила ей вышивку.
– И кто твоя подруга?
– Ее зовут Элси Норрис, она подарила мне трех мышек в пещи огненной.
Миссис Воул и Мисс переглянулись.
– И почему в альбом про животных ты решила написать про удодов и даманов? А однажды даже про креветок?
– Ну… мама научила меня читать, – в некотором отчаянии начала я.
– Да, твои навыки чтения весьма необычны, но ты не ответила на мой вопрос.
Как мне было им ответить?
Мама учила меня читать по Второзаконию, потому что там полно разных животных (по большей части нечистых). Всякий раз, когда мы читали «только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта с глубоким разрезом»[29]29
Втор. 14:7.
[Закрыть], она рисовала всех упомянутых существ. Лошадки, зайчики и утята представлялись мне неведомыми сказочными существами – зато я много знала про пеликанов, даманов, ленивцев и летучих мышей. Эта склонность к экзотике навлекла на меня уйму проблем – точно так, как и на Уильяма Блейка. Мама рисовала крылатых насекомых и птиц воздушных, но я предпочитала тех, кто жил на морском дне, – то есть моллюсков. У меня имелась отличная коллекция с пляжа в Блэкпуле. Мама использовала синие чернила для волн и коричневые для чешуйчатого краба. Омаров она рисовала красной шариковой ручкой, а вот креветок она никогда не рисовала, потому что любила их в тесте. Думаю, это очень долго ее терзало. Наконец после многих молитв и бесед с одним проповедником из Шрусбери она согласилась со святым Павлом: что Бог очистил, того ты не почитай нечистым[30]30
Деян. 10:15.
[Закрыть]. Потом мы каждое воскресенье ходили в «Дары моря Молли». У Второзакония, впрочем, имелись свои недостатки: оно было полно Мерзостей и Невыразимостей. Всякий раз, когда упоминались «сын блудницы», «ятры» или «детородный уд», мама переворачивала страницу и говорила: «Оставь это Всевышнему». Однако как только она уходила, я заглядывала тайком – и была очень рада, что у меня нет ятр или уда. Это были вроде как кишки, только снаружи, и у мужчин в Библии их вечно отрезали, и они не могли ходить в общество Господне, то есть в церковь. Брр-рр.
– Ну, – гнула свое миссис Воул, – я жду.
– Не знаю, – ответила я.
– И есть еще кое-что гораздо более серьезное. Почему ты постоянно терроризируешь других детей?
– Никого я не терроризирую! – запротестовала я.
– Тогда можешь мне объяснить, почему ко мне сегодня приходили миссис Спенсер и миссис Спэрроу с рассказом, что их детям снятся кошмары?
– Мне тоже кошмары снятся.
– Не в том суть. Ты рассказываешь детям про ад.
Это было правдой, не отрицаю. Я всем рассказала про ужасы дьявола и про участь проклятых – а затем проиллюстрировала, почти задушив Сьюзан Хант. Но случилось это нечаянно, и после я отдала ей все мои леденцы от кашля.
– Мне очень жаль, – сказала я. – Я подумала, это интересно.
Миссис Воул и Мисс покачали головами.
– Пока иди, – сказала миссис Воул. – Я напишу твоей матери.
Я была в большом унынии и не понимала, из-за чего такой шум. Лучше услышать про ад как можно скорее, чем гореть в нем потом. Я прошла мимо коллажа третьего класса с Пасхальным кроликом и подумала про коллаж Элси с Ноевым ковчегом – про тот, на котором съемный шимпанзе.
Вполне очевидно, где мое место. Еще десять лет, и я пойду в миссионерскую школу.
Миссис Воул сдержала свое обещание. Она написала маме, упомянув религиозные «пристрастия», и попросила поумерить мой пыл. Мама закричала «ура!» и в награду повела меня в кино на «Десять заповедей». Я спросила, можно ли Элси тоже пойти, но мама сказала «нет».
После того дня все в школе меня избегали. Если бы я не была убеждена в своей правоте, мне было бы очень грустно. Вместо этого я просто выбросила все из головы, учила уроки по мере сил (не слишком хорошо) и думала о нашей церкви. Однажды я рассказала маме, как обстоят дела.
– Мы призваны быть иными, – отозвалась она.
У мамы тоже было мало друзей. Люди не понимали ее образ мыслей – и я не понимала, но любила ее, ведь она всегда точно знала, почему происходят те или иные события.
Когда подошло время вручения призов, я забрала свою вышивку у Элси Норрис и подала ее на конкурс в классе вышивания. Я до сих пор считаю, что она была своего рода шедевром: сплошь черные буквы с белой окантовкой, в нижнем углу – перепуганные проклятые, в которых воплотилось мое творческое переживание. Элси вставила вышивку в рамку – выглядело очень профессионально.
Стоя у доски, миссис Вирче принимала работы.
– Айрин, да.
– Вера, да.
– Шелли, да.
Шелли состояла в скаутах.
– Вот моя, миссис Вирче. – Я положила свою работу на стол.
– Да, – сказала она, подразумевая «нет». – Я возьму твою на конкурс, но, откровенно говоря, сомневаюсь, что это то, чего ожидают судьи.
– О чем вы? – требовательно спросила я. – Тут есть все: приключение, эмоциональный накал, тайна…
– Цветовая гамма ограничена, – прервала она, – ты не раскрываешь потенциал нити. Посмотри на «Деревенскую сцену» Шелли, обрати внимание на вариации, на цвета.
– Она использовала четыре цвета, я – три.
Миссис Вирче нахмурилась.
– А кроме тебя никто больше черный не использовал.
Миссис Вирче села.
– И у меня есть контррельеф с мифологическим сюжетом, – не унималась я, указывая на перепуганных проклятых.
Миссис Вирче опустила голову на руки.
– О чем ты говоришь? Если ты про то грязное пятно в углу…
Я пришла в ярость. К счастью, я читала про то, как президент Королевской Академии художеств сэр Джошуа Рейнольдс поносил Тернера[31]31
Рейнольдс, Джошуа (1723–1792) и Тернер, Джозеф Мэллорд Уильям (1775–1851) – известные английские живописцы. Рейнольдс был учителем Тернера.
[Закрыть].
– Только оттого, что вы не можете разглядеть сути предмета, он не перестает являться тем, чем является.
Я взяла «Деревенскую сценку» Шелли.
– Вот это существо совсем не похоже на овцу, оно же чисто белое и пушистое.
– Возвращайся за парту, Дженет.
– Но…
– САДИСЬ ЗА ПАРТУ!
Что я могла поделать? У моей учительницы вышивания проблема со зрением. Она распознавала предметы только исходя из окружающей их обстановки и своих ожиданий. Если ты в определенном месте, то ожидаешь увидеть определенные вещи: в деревне – овец и холмы, на берегу – море и рыбу. Окажись в супермаркете слон, она либо его вообще не заметила бы, либо назвала бы его миссис Джонс и говорила бы с ним о пирожках с рыбой. Но скорее всего она сделала бы то, что делает большинство людей, когда сталкиваются с тем, чего не понимают…
Запаниковала.
Проблема заключается не в предмете и не в ситуации, в которой мы сталкиваемся с предметом или явлением, а в сочетании обоих: нечто неожиданное в обычном месте (наша любимая тетя в нашем любимом покерном зале) или что-то обычное в необычном месте (карта из нашего любимого покерного зала в горле любимой тети). Я понимала, что моя вышивка абсолютно уместна в гостиной Элси Норрис, но абсолютно неуместна на занятии миссис Вирче по вышиванию. Миссис Вирче следовало проявить достаточно воображения, чтобы похвалить меня за мои старания. Либо проявить дальновидность и понять, что дискуссия идет о том, имеет ли что-то ценность абсолютную, а не только относительную, – и истолковать сомнение в мою пользу.
Но теперь она расстроилась – и обвинила меня в своей мигрени. Совершенно в духе сэра Джошуа Рейнольдса, который жаловался, что от Тернера у него всегда болит голова.
Моя вышивка приз не выиграла, и я была очень разочарована. В последний день занятий я отнесла ее назад Элси и спросила, нужна ли она еще ей.
Выхватив вышивку у меня из рук, Элси решительно повесила ее на стену.
– Вверх ногами, Элси, – указала я.
Нашарив очки, Элси уставилась на нее недоуменно.
– И то верно. Но ведь Господу все едино. Однако, пожалуй, повешу как надо, ради тех, кто не знает. – Она осторожно перевесила картинку.
– Я подумала, вдруг она больше тебе не нравится.
– Невежественное дитя! Самого Господа осмеивали! Откуда немытым оценить?! – Элси всегда называла необращенных «немытыми».
– Приятно было бы ради разнообразия, – рискнула я, выказывая склонность к релятивизму.
Элси рассердилась. Она во всем придерживалась абсолютов и не терпела людей, которые считают, будто коров не существует, если на них не смотреть. Едва что-то было сотворено, оно было ценно и истинно до скончания времен. Его ценность не могла ни возрасти, ни упасть.
«Особенности восприятия, – говорила она, – сплошь мошенничество и фикция». Разве святой Павел не говорил, что «мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно»[32]32
1 Кор. 13:12.
[Закрыть]? Разве Вордсворт[33]33
Вордсворт, Уильям (1770–1850) – английский поэт, романтик, представитель старшего поколения поэтов «озерной школы».
[Закрыть] не сказал, что мы видим лишь обрывки?
– Этот кусок пирога! – Она помахала им с набитым ртом. – Мне не обязательно есть этот пирог, чтобы он был съедобным. Он существует и без меня.
Пример был неудачный, но я знала, что она имеет в виду. Подразумевалось, что сотворение есть фундамент, а восприятие – надстройка. Будучи сотворенным, творение отделяется от творца и не нуждается в ком-то еще, чтобы существовать.
– Съешь пирога, – весело предложила она.
Но я отказалась, потому что, пусть даже Элси и промахнулась в философском смысле, ее убеждение в том, что пирог существует сам по себе, было несомненной истинной. В пироге, вероятно, есть и целый город – с собственными ценностями и собственными сплетнями.
Годами я прилагала огромные усилия, чтобы получить приз: встречаются же люди, которые, даже презирая мир, желают его улучшить. Но я не преуспела. У меня такое чувство, что есть некая формула или секрет, доступный тем, кто учился в муниципальной школе или состоял в скаутах. Он пронизывает всю их жизнь: когда они выращивают гиацинты, когда дежурят в столовой и раздают молоко, наконец – когда поступают в колледж.
Мои гиацинты были розовые. Два розовых гиацинта. Я назвала композицию «Благовещение» (нам велели указать тему), потому что цветки тесно прижались друг к другу и напомнили мне Марию и Елизавету сразу после визита ангела. Я сочла, что очень изящно сумела объединить сельское хозяйство и теологию. На обязательной сопроводительной карточке я написала коротенькое объяснение и номер соответствующего стиха, чтобы желающие сами могли прочесть его в Библии, но моя композиция приза не удостоилась. Конкурс выиграла тощая белая пара гиацинтов под названием «Снежные сестры». Поэтому я забрала «Благовещение» домой и скормила его нашему кролику. После мне было чуток не по себе: вдруг это ересь и кролик заболеет.
Позднее я пыталась выиграть конкурс по расписыванию пасхального яйца. Мои библейские сюжеты имели так мало успеха, что я решила испробовать что-то новое. Нечто прерафаэлитское не подходило, потому что Джейн Моррис[34]34
Моррис, Джейн (1839–1914) – натурщица, муза прерафаэлитов. – Примеч. пер.
[Закрыть] была ужасно худа, и представить ее на пасхальном яйце не получалось.
А как насчет Кольриджа и человека из Порлока[35]35
Кольридж, Сэмюэл Тейлор (1772–1834) объяснял незаконченность своей романтической поэмы «Кубла-хан, или Видение во сне» тем, что во время работы был вынужден отвлечься на визит загадочного «человека из Порлока», и забыл строчки будущего произведения. – Примеч. пер.
[Закрыть]?
Кольридж, конечно, толстый, но мне показалось, что драматизма все равно будет маловато.
– Проще простого, – решила Элси. – Возьмем Вагнера.
Итак, мы разрезали картонную коробку, чтобы сделать декорации: Элси занялась задником, я клеила камни из половинок яичной скорлупы. Мы целую ночь потратили на героев, ведь столько деталей нужно было проработать! Мы выбрали самую увлекательную сцену: встречу Брунгильды с отцом. Я взялась за Брунгильду, а Элси – за Вотана. У Брунгильды был шлем из наперстка с малюсенькими крыльями из перьев от подушки Элси.
– Ей нужно копье, – сказала Элси. – Я дам тебе коктейльную палочку, только никому не говори, для чего я ее использую.
В качестве завершающего штриха я срезала у себя прядь волос и смастерила из нее Брунгильде парик.
Вотан был шедевром – коричневое, крупное яйцо с щитом из крекера и нарисованной черной повязкой на один глаз. Из спичечного коробка мы смастерили колесницу, которая оказалась ему мала.
– Для драматического эффекта, – сказала Элси.
На следующий день я отнесла наше творение в школу и поставила рядом с остальными – они и в подметки ему не годились. Вообразите мой ужас, когда моя работа не получила приза! Я не была эгоистичным ребенком и, понимая природу гениальности, с готовностью склонилась бы перед чужим талантом, но не перед тремя яйцами, обтянутыми хлопковой шерстью и названными «Пасхальные зайчики».
– Это нечестно, – сказала я тем вечером Элси на собрании сестринской общины.
– Ты привыкнешь.
– И вообще, – вклинилась миссис Уайт, слышавшая историю, – в них нет святости.
Я не отчаялась. Я делала трамвай «Желание» из ершиков для чистки трубок, вышивала на наволочке Шарлотту Вэйл из «Вперед, путешественник»[36]36
Американский художественный фильм 1942 г. Роль Шарлотты Вэйл исполнила Бетт Дейвис.
[Закрыть], складывала оригами Вильгельма Телля с настоящим яблоком. Вершиной моего творчества стала скульптура из картофеля: Генри Форд у подножия небоскреба Крайслер в Нью-Йорке. Как ни крути, внушительный перечень. Я была так же исполнена надежд и глупа, как король Канут из притчи, пытавшийся словом сдержать прилив. Что бы я ни делала, в школе это не производило решительно никакого впечатления, только вызывало негодование и ярость мамы, потому что я отказалась от библейских тем. Ей как будто бы понравился «Вперед, путешественник» (во время того фильма за ней ухаживал папа), но она считала, что нужно делать оригами Вавилонской башни, пусть я и говорила, что это будет чересчур сложно.
– Иисус по воде ходил, – отрезала она, когда я попыталась объяснить.
Но у нее были собственные проблемы. Уйму миссионеров съели – ей приходилось объясняться с семьями.
– Это непросто, – говорила она, – пусть даже во славу Господа.
Когда сыны Израиля покинули Египет, их вел столп облачный днем и столп огненный ночью. Для них как будто проблем не возникало – для меня же проблема была огромная. Столп облачный – это, в сущности, туман, сбивающий с толку, невозможный. Я не понимала основополагающих принципов. Дневной мир был миром Странных Идей – мир, не имеющий формы и потому пустой. Я утешала себя как могла, бесконечно перетасовывая факты.
Однажды я узнала, что тетраэдр – это правильный многогранник, который можно создать, растянув на нескольких гвоздях резинку для волос.
Но Тетраэдр – это же император…
Император Тетраэдр жил во дворце, построенном исключительно из резинок. Справа – мудреные фонтаны извергали тонкие, как шелковинки, эластичные струи. Слева – десять менестрелей играли день и ночь на эластичных резиновых лютнях.
Императора все любили.
По ночам, когда тощие собаки дремали, когда музыка убаюкивала всех, кроме самых бдительных, дворец спал, надежно защищенный от подлых Равнобедренных – заклятых врагов милостивого Тетраэдра.
Но днем стражи распахивали огромные двери, равнину заливало солнцем, и императору подносили дары.
Дары были самые разные: отрезы материала – столь тонкого, что он растворялся от одной только перемены температуры, отрезы материала – столь прочного, что из него можно было построить целые города.
А еще ему подносили истории о любви и безрассудстве.
Однажды прекрасная женщина поднесла императору вращающийся театр, который приводили в действие карлики.
Карлики разыгрывали разные трагедии и даже некоторые комедии, – разыгрывали их все разом. К счастью, у Тетраэдра было много лиц и граней, иначе он умер бы от усталости.
Они разыгрывали все представления разом, и император, обходя свой театр кругом, мог лицезреть их все одновременно.
Он все ходил и ходил кругами и так узнал очень ценную вещь:
за любым чувством следует другое, потом – еще и еще.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?