Текст книги "Блуждающий разум: Как средневековые монахи учат нас концентрации внимания, сосредоточенности и усидчивости"

Многие также настаивали, что духовный наставник должен контролировать самые мысли монаха. Так, Пахомий именно в этом видел свою главную задачу как настоятеля: монахи поверяли ему свои дурные помыслы, а он определял, как эти помыслы отражают истинные убеждения и чувства монаха, чтобы затем дать практический совет. Колумбан[76]76
  Святой Колумбан (540–615 гг.) – ирландец, монах, просветитель, миссионер.


[Закрыть], основавший несколько монастырей в Галлии и Северной Италии в конце VI и начале VII веков, также в полный голос защищал идею когнитивной прозрачности. Он подчеркивал, что помыслы, как и деяния, имеют последствия, и составил чин покаяния, где расписал, какую епитимью наложить на монаха за «прегрешения в мыслях» в зависимости от того, о чем думал монах: об убийстве, сексе, воровстве, дезертирстве; хотелось ли ему врезать кому-нибудь, напиться или просто тайком съесть лишнего. Он также настаивал, чтобы его монахи исповедовались в подобных мыслях или «душевных терзаниях» (commotiones animi) перед мессой. Разные теоретики предлагали разную периодичность обращения к аббату насчет беспокойных мыслей: как только мысли возникают, трижды в день или пореже, чтобы график был не столь суетливым. В одном глубоко уважаемом Иоанном Лествичником монастыре монахи всегда носили с собой небольшие записные книжки, куда скрупулезно записывали все свои помыслы, чтобы позже показать настоятелю {25}.

Некоторые теоретики предполагали, что сам алгоритм действий должен корениться в глубинном моральном долге. Настоятель не просто надзиратель, убеждали они. Он – рука, указующая путь на небо. Его или ее внимательный пригляд и забота обеспечивают духовный рост монахов, и наоборот, его или ее небрежение угрожает всей общине. Души младших братьев и сестер – бремя аббата или аббатисы: Господь спросит с него или нее за каждую вверенную им душу. В конце VII века Валерий Бергиденский[77]77
  Валерий Бергиденский (VII в.) – монах, отшельник, писатель, жил в вестготской Испании.


[Закрыть] настойчиво предлагал игуменам принять эту точку зрения. Его возмущали те монастырские руководители в Северо-Западной Испании, которые не желали твердой рукой разбираться с плохим поведением подчиненных, полагая, видимо, что Бог не возложит вину на них лично. Валерий был убежден – непременно возложит!

В VI веке аббат Евгиппий утверждал, что именно поэтому настоятель должен принимать так много решений о своих монахах вплоть до того, какую им носить одежду и какую есть пищу. Для монахов эти ограничения и правила, возможно, ощущались как страдания или мученичество, но для настоятеля они служили выверенными расчетами в увесистой конторской книге, которую однажды предстоит передать на высший аудит. Вот и «Бенедиктинский устав» предписывал аббату искоренять проблемы в поведении монахов, как только они замечены, а не игнорировать их в надежде, что они как-нибудь сами рассосутся: все их проблемы – это его проблемы. Впрочем, даже в сообществах с менее головокружительной верой во всемогущество пастыря крайне важно было поверять свои мысли вышестоящим, поскольку это помогало монаху или монахине обнаружить и разрушить скрытые препятствия на пути познания Бога {26}.

Такая ответственность требовала деликатного подхода. Предполагалось, что все монахи равны, и обращаться с ними надлежало одинаково – смелое ожидание в глубоко иерархичном мире. И в то же время воспитывать каждого монаха следовало по-разному, сообразуясь с его индивидуальным психологическим профилем. Панацеи от всех видов неподобающего поведения просто не существует, писал Ферреол Юзесский: настоятель должен сперва точно определить духовную «болезнь» монаха, а уж потом подбирать идеальное противоядие.

Кроме того, главе монастыря предстояло искать баланс между нуждами отдельного пациента (или виновника) и интересами всей общины. «Устав Тарнского монастыря» предлагал аббату отчитывать монаха наедине, если большинство братьев не знают о совершенных им проступках, но в случаях когда все в курсе, наказание следовало делать публичным. Иоанн Лествичник как-то восторгался одним аббатом, который обошелся с преступником, пожелавшим принять монашество, так: он устроил драматичный ритуал исповеди на глазах всей братии и отпустил грехи новообращенному, но прежде все присутствующие услышали описание чудовищных преступлений и убедились, что прощение тем не менее даровано, а это сподвигло их тоже исповедаться в собственных грехах {27}. Духовная дисциплина была общим делом, но в то же время подгонялась под индивидуальные запросы.

* * *

Впрочем, как ни старайся настоятель, в одиночку общину не удержать. Прославленный Бенедикт Нурсийский, которому Григорий Великий посвятил вторую книгу своих «Диалогов», покинул свою первую аббатскую должность, так как, согласно Григорию, в том монастыре не нашлось добрых монахов, готовых ему помочь. Да что там, его монахи попытались отравить наставника {28}. Сознанием монахов невозможно управлять, если сами они не оказывают друг на друга благотворного влияния.

Разумеется, вставал вопрос, что считать «благотворным влиянием». Некоторые монастыри делали ставку на создание атмосферы эмоциональной поддержки. Иона из Боббио в своем «Уставе девственниц» предписывал всем женщинам в монашеских общинах взращивать культуру любви: молиться друг за друга, прощать друг друга, в своих поступках руководствоваться заботой об остальных. Таково было, по крайней мере, одно стратегическое направление, но в этом же и во многих других монастырях монахам и монахиням велели еще и приглядывать друг за другом, а кое-где существовали даже специальные должности под эту задачу. В пахомианских монастырях монахов разделяли на филиалы-дома, и каждым таким домом управляли старший воспитатель и его заместитель. Подобным образом «Правила учителя» предписывали одному или двум надзирателям наблюдать за группой из десяти монахов. Правда, эту вертикаль власти могли и оспорить. Обитательницы Белого монастыря, одной из коммун в федерации Шенуте, более или менее мирились с тремя надзирающими за ними вышестоящими сестрами. Но когда Шенуте решил поставить над ними всеми мужчину, стоявшего на иерархической лестнице выше трех наставниц, многие монахини пришли в ярость, ибо хотели сами определять свои порядки и формы послушания. Когда же Шенуте все равно назначил мужчину-представителя, монахини принялись недвусмысленно проявлять свое недовольство: они дерзили и перечили, настаивали на своем в прочих спорах, утаивали сведения и отказывались встречаться с этим самым представителем {29}.

Взаимная слежка равных – еще один вариант. В некоторых монастырях ожидалось, что монахи сразу сообщат вышестоящим, заметив нарушение правил. В других призывали указывать на нарушения непосредственно товарищу, но не покрывать его – «быть друг для друга настоятелями», как выразился проповедник Новаций. Зачастую запрещалось защищать братьев и сестер, когда их отчитывали {30}.

Неудивительно, что стратегия управления, основанная на доносах, имела свои недостатки. Во-первых, монахи могли принимать это очень близко к сердцу. В VI веке Дорофей Газский, монах в обители Фавата, позже основавший собственный монастырь, отправил аж несколько писем своим духовным наставникам, обеспокоенно интересуясь, что делать ему, когда собратья-монахи ведут себя неподобающе, и как вести себя по отношению к монаху, который ябедничает на него. Его корреспонденты, отшельники и аскеты Варсонофий и Иоанн, посоветовали вообще не придавать значения тому, что думают другие монахи, и просто раз за разом повторяли этот совет. Другие авторитеты порой проявляли чуть больше сочувствия. Августин призывал своих монахов размышлять об ответственности перед общим благополучием, которая не позволяет замалчивать подобное; ведь помогают же они собратьям получить врачебную помощь в случае ранения.

А может, монахам следовать прописанному скрипту? Колумбан сочинил диалог, который следовало начать, если один монах услышал неподобающее высказывание другого. Услышавшему следовало сперва остановиться и убедиться, что его собрат произнес именно те необдуманные слова. Затем он говорил: «Конечно, брат, если ты правильно это запомнил!» Предполагалось, что тут второй не упорствует в высказанной им крамоле, а отвечает: «Я очень надеюсь, что ты помнишь лучше меня! В своей забывчивости я преступил границы дозволенного в речи и сожалею, что высказался неверно» {31}.

Подопечные Колумбана, возможно, не разыгрывали сцену так буквально. По крайней мере, нельзя утверждать, что они действовали строго по сценарию, поскольку монастырские уставы ничего не говорят нам о том, как их исполняли. (После смерти Колумбана некоторые его обители полярно разошлись во мнениях насчет того, как жить дальше, сохраняя дух своего основателя, и их споры происходили отнюдь не в манере его идеализированного диалога.) Но в целом ясно, что эта нарочитая маленькая пьеса написана как подспорье в напряженной ситуации, где один человек выговаривает равному по статусу коллеге. Кто-то всегда обижался на замечания своих братьев или сестер, а некоторые с огромным удовольствием эти замечания делали. Сценарий Колумбана – довольно необычное предписание, но вообще-то многие настоятели пытались ввести какие-то общие правила взаимного наблюдения. Например, монахиня не должна глазеть, как едят другие, комментировать это или шутить насчет количества съедаемого. (Монастырский пост часто превращался в нездоровое соревнование, и многие обители страдали от отдельных личностей, которые демонстративно обыгрывали в этом спорте всех остальных.) Или монахине нельзя применять физическое наказание по собственному почину; чтобы ударить провинившуюся сестру, нужно как минимум испросить разрешения у старшей. Были и такие духовные наставники, которые в принципе не позволяли монахам поправлять друг друга, а просто велели им заниматься своими делами {32}.

Если дисциплина основана на том, что все равны и все следят за ней, такие правила необходимы, чтобы минимизировать неизбежные трения. Однако монахи, бывало, затевали ссоры, не имевшие никакого отношения к воспитательным целям или предписанным правилам. Иногда они откровенно хулиганили. К примеру, обзывали товарищей «дьяволом» или «глупым служкой». Цеплялись за классовые предрассудки и смотрели свысока на братьев, которые не могли похвастаться приличным происхождением. Они злобно передразнивали друг друга, возводили напраслину, проявляли излишнюю мнительность и возмущались несправедливостью, если им казалось, что у кого-то другого слишком легкая доля. Выйдя же из себя, они не торопились мириться, а предпочитали избегать друг друга, вариться в собственной злости, реагировать пассивной агрессией и демонстративно отказываться от еды, выставляя напоказ обиду {33}.

Немного разногласий – по-своему хорошо, ну или по крайней мере так пробовал рассуждать Василий Кесарийский в IV веке. Если монаха не окружают другие люди, постоянно «мешающие исполнять его желания», как практиковаться в терпении? Однако все монастырские наставники соглашались, что из мелких неудобств и обид могут вырасти крупные, а когда общий настрой разваливается, сказал однажды авва Иосиф[78]78
  Иосиф, авва Панефосский (IV – начало V вв.) – египетский отшельник, видимо, наставник Пимена.


[Закрыть] Кассиану, молитва теряет свою эффективность. Учитель Кассиана Евагрий подтверждал: нельзя одновременно цепляться за свои горести и держаться за Бога. Разум на это не способен. Так что монахов поощряли поскорее остывать и заглаживать вину. В монастырских правилах любили цитировать Послание апостола Павла к Ефесянам: «Пусть не заходит солнце в раздражении вашем»[79]79
  Ефес. 4:26


[Закрыть] {34}.

В конечном итоге компания других монахов рассматривалась как среда благотворная. Тут и общий распорядок дня, и авторитетные фигуры, и взаимная любовь или взаимная слежка (или то и другое разом): коллектив все-таки усиливал возможности познания. В популярных рассказах о живущих по двое монахах сквозит та же мысль, и это один из важнейших заложенных в повествовании уроков: парная жизнь в сознательных отшельнических отношениях помогает людям восторжествовать над своими пороками и заблуждениями. В более крупных сообществах взаимовыручка и поддержка почитались столь мощным фактором, что духовные наставники, бывало, наказывали сильно провинившегося монаха социальной изоляцией. От монахов ожидалось, что они будут очень ценить компанию собратьев, пусть даже для осознания этой ценности придется ее лишиться {35}.

* * *

При этом лидеры монашеского движения никогда не забывали, что коллективная сила общины также может быть и разрушительной. Они знали, что вызовы совместной жизни – вызовы, через которые монахам следовало пройти ради роста и развития, – могли незаметно переродиться в злоупотребления и небрежение и тем самым начисто порушить духовные устремления. Причем их волновало как благополучие отдельных вверенных им подопечных, так и финансовое положение вверенных им организаций: основатели и благотворители не должны были разочароваться в своих вложениях. А посему теоретики монастицизма призывали монахов сообщать о случаях притеснений и угрожали вовлечением церковных властей. Они советовали аббатам не жадничать в отношении еды и одежды, дабы не давать подчиненным законных оснований для жалоб. Даже возвышенный Шенуте в V веке говорил, что монахи имеют право на недовольство, если еда по-настоящему невкусная. Какие-то лишения были необходимы и важны для монашеской общины. Другие же изнуряли, истощали и в итоге – отвлекали {36}.

Или того хуже: внутренние конфликты могли стать неразрешимыми, прорваться наружу и превратиться в публичный скандал, тем самым угрожая хрупкой системе поддержки монахов миром. В своем «Лавсаике» (Historia Lausiaca), по существу очень сердечном повествовании о странствиях по разным монастырям, написанном в начале V века, преподобный Палладий делится несколькими неприглядными рассказами о федерации Пахомия. Так, например, он излагает жуткую историю, как пустяковая ссора, начавшаяся с ложного обвинения, привела к самоубийству двух монахинь из прославленной обители Тавенисси. Палладий с одобрением отмечает, что после трагедии многих сестер наказали за бездействие в тот момент, когда конфликт еще не зашел так далеко. История подчеркивала монашеский принцип: даже малый грех может стать ядом, если с ним ничего не делать, и еще – монастыри зависят от послушания каждого. Дадишо, настоятель месопотамского монастыря на горе Изла, так разъяснял это своим монахам в 588 году: промах одного брата, оставленный без внимания, способен привести к «беспорядку во всей общине», что в свою очередь может стать «причиной скандала и нанести вред многим» {37}.

Дадишо сделал это замечание, едва вступив в новую должность: он только что сменил основателя Излы, Авраама Великого[80]80
  Авраам Кашкарский Великий (VI в.) – богослов, святой, аскет, основатель монастыря на горе Изла.


[Закрыть], и теперь записывал это и прочие правила. Смена руководства – всегда время уязвимости для монастыря, и Дадишо понимал это. Всего год-другой спустя прославленный монастырь на противоположном конце Средиземноморья претерпел именно такой скандал, какого опасался восточно-сирийский настоятель. Тот случай показывает, как глубоко в современниках Дадишо укоренилась привычка рассматривать индивидуальность в контексте окружающего сообщества и как серьезно они относились к последствиям социальных «беспорядков» и отвлекающих от дела раздоров.

Скандал начался в 589 году в аббатстве Святого Креста (Сен-Круа) в Пуатье, основанном меровингской королевой Радегундой[81]81
  Радегунда Тюрингская, святая (518–587 гг.) – жена Хлотаря I, королева франков, монахиня, аббатиса.


[Закрыть] всего несколькими десятилетиями ранее. Полагаясь на свою блестящую репутацию и свои связи, Радегунда вербовала женщин из всех социальных слоев, включая двух принцесс, приходившихся ей внучатыми племянницами, а также и приемными внучками. В конце концов она и сама удалилась в свой монастырь. Но, похоже, даже при ее жизни в Сен-Круа не все шло гладко. В большинстве монастырских уставов красной нитью проходит идея об одинаковом обращении со всеми, принявшими постриг, независимо от их бывшего положения в миру. Совершенно точно это подразумевалось и в «Правилах для дев» Кесария Арелатского, которые Радегунда ввела в своем монастыре в качестве устава. Сестра епископа, тоже Кесария[82]82
  Кесария Арльская, Старшая (475–527 гг.) – сестра Кесария Арелатского.


[Закрыть], настоятельница монастыря в Арле, замечает в письме Радегунде, что ее монахиням знатного происхождения не помешало бы больше беспокоиться о своем смирении, нежели чем о своем общественном статусе. Этот вопрос все время требовал пристального внимания {38}.

Очевидно, идея не прижилась. После смерти Радегунды и первой настоятельницы аббатства, близкой подруги королевы, недовольство элиты выплеснулось наружу: две принцессы и еще 40 монахинь ушли из монастыря в знак протеста. Предводительница бунта, принцесса Хродехильда[83]83
  Хродехильда (конец VI в.) – родственница Радегунды, принцесса, монахиня в обители Сен-Круа, предводительница бунта.


[Закрыть], выразила главную претензию очень прямолинейно: новая аббатиса, Левбовера, подвергла их «великому унижению». «Нас позорят в этом монастыре, словно мы не королевские дочери!» Весь год, пока длился мятеж, Хродехильда не упускала возможности помянуть свои королевские семейные связи.

Принцессы обратились с жалобами к нескольким епископам и двум королям. Но полученные ответы их разочаровали: был ли нарушен монастырский устав – «Правила для дев» Кесария Арелатского? Были ли совершены какие-либо преступления из тех, что рассматриваются в мирском суде? Если нет, то монахиням не на что жаловаться. Они вправе возмущаться принципом равенства, который сводил на нет их происхождение, но сам принцип – не какой-то случайный сбой, а структурное свойство монашеского движения.

На это принцессы ответили вербовкой солдат с целью овладеть собственностью Сен-Круа. Отряд напал на земли аббатства, чтобы принудить крестьян платить Хродехильде, а не монастырю. Они вторглись в само аббатство, разграбили его и похитили аббатису. Чтобы подавить мятеж, потребовалось открытое столкновение с силами правопорядка Пуатье. Взбунтовавшиеся монахини предстали перед судом. В ходе сражений погибло немало людей, и еще больше получили ранения.

На суде, созванном королями и епископами, Хродехильда пыталась на твердых легальных основаниях отстаивать свое право на привилегии, выставив аббатису как никчемную личность с недозволенной тягой к роскоши, что противоречит «Правилам для дев» и особенно – ясно выраженному принципу строгого отделения монахинь от внешнего мира. Эти ее обвинения не вызвали у суда сочувствия, хотя епископы и признали, что Левбоверу заносило в сомнительные области – скажем, она играла в настольные игры или предоставила площадку для празднества в честь помолвки племянницы. Все эти вещи огорчали их не так сильно, как огорчили бы самого Кесария: он-то выступал за необычайно строгую политику затворничества, где монахиням никогда не позволялось покидать монастырь. Однако многие галльские монастыри выбирали модели устройства, не предполагающие полной изоляции. Епископы пришли к заключению, что истинные преступления совершили именно принцессы. В наказание их отлучили от церкви и назначили епитимью.

Принцессы в гневе продолжили борьбу, обвинив Левбоверу в государственной измене и заговоре против меровингского короля Хильдеберта II, и это обвинение король охотно расследовал. Но и оно, как выяснил Хильдеберт, оказалось безосновательным. Одна из принцесс попросила прощения и возвратилась в аббатство Сен-Круа. Но Хродехильда так и не вернулась туда {39}.

Историк Григорий Турский[84]84
  Григорий Турский (ум. 597 г.) – историк, епископ Тура, святой.


[Закрыть], поведавший нам всю эту сагу и лично вовлеченный в конфликт, поведал о еще одном последствии творившегося хаоса: за время мятежа несколько монахинь, никогда не покидавших стен монастыря, тем не менее оказались беременны. Это было грубейшее нарушение «Правил для дев» Кесария, но Григорий и прочие епископы сочли, что монахини (monachae) невиновны. Общественность так потряс бунт, что беременности не дотягивали до статуса преступлений. Рассуждения епископа подсвечивают тот оптимизм, с которым многие раннесредневековые христиане смотрели на институт монастыря: они верили, что монахи сильнее, если они часть организованного сообщества, но в то же время видели, что дурное поведение отдельных личностей может угрожать распорядку жизни, иерархии и взаимной поддержке. Увы, даже монастырь был потенциально «небезопасным местом» {40}.

После мятежа в Сен-Круа монахиня из этого аббатства по имени Баудонивия призывала сестер помнить их мать-основательницу как образец mens intenta – сознания, настойчиво тянущегося к Богу. В отличие от остальных агиографов Радегунды, Баудонивия считала крайне важным подчеркивать именно неустанную сосредоточенность Радегунды, словно, описывая ее в таком свете, надеялась переместить фокус внимания всей общины на главное {41}. Но даже самые строго организованные социальные структуры не могли решить всех проблем, связанных с недовольством и невнимательностью, и неважно, насколько продуманным был рутинный распорядок, насколько поддерживающим – руководство и насколько эффективной – система взаимного наблюдения. Чтобы трансформировать монахов, необходимо было идти еще глубже, в самые их тела.