Текст книги "Возвращение призраков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozvraschenie-prizrakov-4874.jpg)
Автор книги: Джеймс Херберт
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
10
– Извините.
– За что? – удивился Эш.
– Боюсь, отец переволновался. Эти головные боли... – Грейс не закончила фразу, оставив додумать ее извинение.
Они шли по дорожке через садик за домом. Садик отделялся от остального участка потрепанной непогодами оградой и буйным кустарником. Впереди виднелась белая беседка, и, подходя к ней, Эш заметил, что старая краска облупилась, а сам остов местами изрядно потрескался и перекосился. Тем не менее, беседка умудрялась по-прежнему выглядеть привлекательно в окружении рододендронов и других цветов и растений по обе стороны тропинки, ведущей к ее ступеням. Хотя солнце утратило свою ярость, было еще жарковато, и Эш перекинул пиджак через руку. С запахом жимолости смешались другие ароматы – сирени, розы, пиона – и Эш глубоко вдохнул, чтобы прогнать из головы затхлый воздух покинутой комнаты.
– Ваш отец обращался к врачу? – спросил он как бы между прочим.
– Отказывается. У отца старомодные понятия, что все болезни в конце концов проходят сами собой. – Грейс остановилась на мгновение, чуть наклонившись к желтой розе на дорожке, и следующая реплика выдала, что ее не обманул тон Эша: – Вы, наверное, сочли нас невротиками, да?
Эш не хотел обижать ее, но и не хотел лгать:
– Гм, он, м-м-м... показался мне очень взволнованным.
Грейс выпрямилась и посмотрела ему в лицо:
– Да, взволнованным. Он не может понять происходящего. Я и сама немного волнуюсь, но это не невроз, мистер Эш.
– Дэвид.
– Дэвид. И взволновались не только отец и Эллен Преддл.
– И другие тоже видели мальчика?
Она снова пошла вперед, уже не так непринужденно, как мгновение назад.
– Не Саймона. Но видели другое – как вы это назвали? Видение? Мы бы рассказали вам больше, если бы не эта головная боль у отца. – Она посмотрела назад, на дом, на окно второго этажа, как будто могла отсюда увидеть отца. – Его здоровье так ухудшилось за последний год. Потому-то я и не вернулась в Париж после смерти матери: я нужна ему здесь, рядом. Он привык быть сильным, таким решительным...
– Насколько тяжел его артрит?
Грейс не ответила, а отвернулась от дома, подошла к беседке и села внутри на железную скамейку.
– Он старается скрывать, как ему больно, но часто я замечаю муку на его лице, в глазах. Он по-прежнему много работает для прихожан, но я страстно надеюсь, что Церковь скоро убедит его уйти на покой. К счастью, у нас осталось от наследства немного денег – во всяком случае, достаточно для умеренной жизни.
Эш сел на другой конец скамейки, наклонился в сторону Грейс и положил руку на железную спинку:
– Достаточно, чтобы управлять владениями Локвудов?
Она улыбнулась его прямоте:
– Управлять нечем. Большая часть владений распродана, хотя мы сохранили земли, ведущие к старому поместью. Вот на что мы тратим деньги – поддерживаем те несколько акров в приличном состоянии. Но мы снова отвлеклись, не так ли?
– Всякая информация может оказаться полезной, – заверил ее Эш.
– Не вижу, как она поможет поймать призраков.
На этот раз улыбнулся он:
– Мы не ловимих. Мы определяем, есть они на самом деле или нет.
– И вы хорошо справляетесь со своей работой, Дэвид?
Это был серьезный вопрос, и задан он был искренне.
– Как правило, я получаю результат – тот или иной.
– Но вы верите в это... ну, в мир духов? Вы верите, что у нас водятся призраки?
Она не поняла, почему он быстро повернул голову, будто позади, в доме, что-то привлекло его внимание. Но его глаза не сфокусировались на доме, и мысли были обращены внутрь, в себя.
– В чем дело, Дэвид? Что я сказала?
Грейс увидела, как его шея стала жесткой, а плечи неуловимо напряглись, словно он старается справиться с чем-то взволновавшим его.
– Не так уж важно, во что я верю, – тихо сказал Эш.
– Но...
Он остановил ее:
– Нет, Грейс. Мы имеем дело с происходящим в Слите.
– Почему вы так встревожились, Дэвид?
Это был простой, но прямой вопрос, и он проник сквозь преграду к эмоциям, которые Эш долго сдерживал внутри. Но и теперь он не выдал их, смущенный ее интуицией.
– Вы не скажете мне? – настаивала Грейс.
– Слишком рано, Грейс, – в конце концов выговорил он.
– Вот как? – откликнулась она. – Разве вы не почувствовали тогда, в церкви, что с нами происходит что-то странное? Что вы там, я ощутила еще до того, как подняла глаза, и знаю: вы почувствовали то же самое. Что-то случилось между нами еще до того, как мы встретились.
– Возможно, – резко проговорил Эш. – Но это не имеет никакого отношения к расследованию. А нам, думаю, лучше заняться им.
Грейс была поражена внезапной переменой в Эше и гадала, что же он скрывает. Почему он не поговорит с ней о том особом ощущении, которое, она знала, оба испытали в церкви Св. Джайлса, которое внезапно, как электрическим разрядом, поразило их души, заставив уверовать в то, что они уже прежде встречались? Почему он предпочитает отрицать это?
– Грейс, расскажите мне о других инцидентах.
Он намеренно вторгся в ее мысли, но в его глазах не было вызова. В них читалось желание оправдаться.
– Ладно, Дэвид, – покорно согласилась она и добавила: – Но откуда вы знаете, что это не относилось к происходящему здесь? Вы сами недавно слышали пение детей в пустой школе. Как вы это объясните? Разве вам не кажется, что здесь может быть связь?
Он подумал, прежде чем ответить.
– Возможно. Мне нужно гораздо больше информации, прежде чем я смогу прийти к какому-либо заключению. Вам придется помочь мне, если хотите, чтобы я помог вам, Грейс.
– Наверное, я снова должна извиниться.
– Не надо. Просто расскажите мне об этих других видениях.
Она наблюдала, как он опять вынимает из кармана портативный магнитофон и включает его. Эш положил его между собой и Грейс на скамейку и сказал:
– Начинайте.
Грейс глубоко вздохнула, прежде чем начать.
– Несколько дней назад к моему отцу пришла молодая девушка, работающая кельнершей в «Черном Кабане». Она была очень взволнована и выглядела так, будто долго не спала. Да так оно и было.
– Ее имя, случайно, не Рут?
– Вы виделись с ней?
– Когда снимал комнату. Я заметил, что она действительно выглядит так, словно плохо спала.
– Ее зовут Рут Колдуэлл. Ее отец – местный столяр.
– И что с ней случилось?
– Она сказала, что ее мучают страшные сны, но это не были сны, они продолжались, даже когда она не спала.
– Не так уж необычны грезы наяву. Она могла находиться в полусознательном состоянии.
– Отец объяснил ей это, но она настаивала, что не грезила. Она садилась в постели и однажды даже включила лампу. Человек, разбудивший ее, оставался в комнате и сидел на краю кровати.
– Это был человек.
– Он выглядел, как человек.
– Кто-то, кого она знала?
– О ком знала, что он умер. В детстве Рут подверглась развратным действиям. Того человека звали Джозеф Манс, и время от времени он работал с ее отцом. За то, что он сделал с Рут, его посадили, и он умер в тюрьме. Покончил с собой.
– Как я говорил, она могла запутаться. Иногда кошмары невероятно реальны. ...
– Но она зажгла свет, а он оставался сидеть.
– И потом растворился в воздухе.
Грейс кивнула:
– Так Рут говорила отцу.
– Подобное возможно во сне. Некоторые люди уходят из дома, и их находят гуляющими во сне по улицам, другие спускаются в кухню и наливают себе выпить. Когда девушка очнулась от сна, видение растворилось.
Грейс закусила нижнюю губу.
– Это слишком правдоподобно, Дэвид. Я не верю, что Рут сказала бы, что видела это наяву, если бы на самом деле грезила. Я знаю ее не один год, она всегда была рассудительной девушкой.
– Она прошла через ужасное испытание, когда была еще ребенком, и кто знает, какие затаенные мысли копились в ней все эти годы? Может быть, она чувствует свою вину за то, что случилось, может быть, осуждает себя за это. Самоубийство того человека в тюрьме могло усилить ощущение вины, если оно у нее было.
– Я не могу с вами спорить, Дэвид; у меня нет достаточных знаний. Но давайте я вам расскажу другой случай.
Ему вдруг захотелось коснуться ее руки, чтобы успокоить. Почему-то Грейс казалась такой ранимой, такой встревоженной и такой близкой. Ему захотелось объяснить, что он приехал помочь, что это часть его работы – быть прагматичным, скептичным, но это вовсе не означает, что он сомневается в ее или еще чьих-то словах. Ему хотелось рассказать ей, почему такая огромная часть его жизни оказалась направлена на доказательство того, что призраков не существует, на выявление мифов и обнаружение мошенничества, на рациональное объяснение природных явлений. И хотелось поделиться с ней мыслями о том, как он заблуждался все это время.
Но не сейчас. И он дал ей продолжить.
– Отец говорил вам, как погиб муж Эллен Преддл.
– В горящем стогу сена.
– Да. Он пришел на ферму Ганстоунов за несколько дней до того – миссис Ганстоун, которая прислуживает в церкви Св. Джайлса, недавно заболела. Ее муж, Сэм, разволновался и ждал, когда отец выйдет, чтобы поговорить с ним. Видите ли, он не хотел, чтобы жена слышала их разговор, не хотел волновать ее в таком состоянии. Сэм Ганстоун всегда был здравомыслящим, практичным человеком, он определенно не склонен к полету фантазии, так что рассказанная им история тем более удивительна и убедительна.
Эш услышал, как магнитофон с тихим щелчком выключился – кончилась пленка.
– Погодите, – сказал исследователь и быстро перевернул кассету. Он снова включил магнитофон и кивнул Грейс, давая знак продолжать.
– Хотя стояло раннее утро, над полями колебалась дымка зноя. Сэм шел с собакой, неся в руках дробовик и высматривая кроликов, когда вдруг невдалеке от фермы увидел странное оранжевое зарево. Он направился в ту сторону и заметил, что оно мигает – или, лучше сказать, колеблется – в дымке, а когда он приблизился, то ясно увидел, что это.
Грейс говорила, опустив голову. Теперь она подняла ее и смотрела куда-то вдаль, словно сама видела это таинственное зарево.
– Ганстоун заметил, что собака отстала, и как бы он ни звал ее, отказывалась идти дальше. Она стояла, застыв, и только смотрела на свет и поскуливала. Сэм пошел дальше один и вскоре понял, что вызывало свечение, хотя не было ни звука, ни дыма.
– Это был пожар?
Она кивнула:
– Горел стог сена. Но время года было слишком ранним для стогов. На полях у Сэма сена не было.
Эш уже понял:
– Это был горящий в стогу Джордж Преддл.
– Да. И хотя не было ни шума огня, ни дыма, Сэм поклялся моему отцу, что чувствовал жар и запах пожара. Я знаю, это невозможно, но, как уже сказала, фермер клянется, что все так и было.
«Невозможно?» – подумал Эш. Нет, не так уж невозможно, вовсе нет. Жар, едкий запах. Языки пламени.Но не пожар, не настоящий пожар.
Грейс увидела беспокойство в глазах Эша.
– Дэвид, вам нехорошо?
Он напрягся как раньше, вновь обретая самообладание.
– Я вспомнил, что произошло много лет назад. Случившееся с вашим фермером напомнило мне давнее происшествие.
– Вы расскажете мне?
– Это не столь важно. Сейчас важно лишь то, что происходит в Слите.
– Дэвид, вы верите тому, что я вам рассказала?
– Дело не в том. Эти люди, в том числе и ваш отец, верят тому, что видели, и вы признаете это. Моя работа – собрать свидетельства и провести некоторые тесты, а потом выдать квалифицированное суждение.
– Вы сможете сказать нам, почему это происходит?
– Если в Слите в самом деле появляются призраки, этому должна быть причина. И возможно, мы узнаем ее.
– И вы сможете положить этому конец?
Он не ответил, но в его улыбке была горечь.
11
Рут Колдуэлл попрощалась со стоящим за стойкой Томом Джинти и вышла на послеполуденное солнце. Ее голые до плеч руки быстро согрелись после относительной прохлады полутемного бара, и она быстрыми шагами направилась по главной улице. До дома родителей было добрых четверть часа ходу, и будь это зимой, вероятно, она бы воспользовалась своей красной малолитражкой, однако весной и летом всегда ходила пешком, не только потому, что любила прогулки и ощущение солнца на лице после полумрака бара, но и потому, что чувствовала необходимость ощутить собственную волю, свое право на свет в этой мрачной жизни.
Рут была хорошенькой девушкой – и была бы еще более хорошенькой в этот день, если бы на нее не наложили свой отпечаток последние тревожные ночи. Ей было восемнадцать, она скромно, но мило одевалась и нравилась как персоналу, так и посетителям «Черного Кабана». Хотя ее амбиции ограничивались профессией няни, эта профессия тоже требовала обучения, а обучение требовало денег, и потому девушка прилежно и, как правило, с радостью трудилась за стойкой, зная, что работа всего лишь средство для достижения заветной цели. Если бы удалось скопить денег, она бы покинула этот заброшенный уголок под названием Слит и посмотрела на реальный мир. Не то чтобы она стремилась к развлечениям – вовсе нет: ей просто хотелось вырваться отсюда. Ничего драматического, никакого внезапного переворота, который расстроил бы ее родителей и вызвал бы недоумение у подруг, а тихонько и незаметно отплыть – вот что было у нее на уме; постепенно и мягко порвать с тем, что оставалось дорого, но, в конце концов, только удушало ее. Папа все равно не поймет, если она попытается объяснить свои чувства, – он лишь скажет, что всегда думает только о ней. Да, так оно и было. Но в том-то и трудность.
Если бы забыть тот случай,воспоминания больше не управляли бы ее жизнью.
Даже теперь, через много лет, она знала, что, если дорога домой займет у нее больше двадцати пяти минут, папа бросится на своем пикапе в деревню на розыски. Он не мог забыть сам и не давал забыть ей. И она твердо верила, что также не мог забыть этогои дух Манса.
Рут свернула с главной улицы в переулок между двумя домами, ведущий в поле за деревней. После утреннего дождя приходилось обходить мелкие лужицы, она перепрыгивала через оставленную трактором колею и следы конских копыт. Вскоре девушка вышла на открытое место.
Когда-то Рут любила живописную дорогу от дома до деревни, ласковые колокольчики на опушке рощи, шмыгающих в траве кроликов, внезапное появление оленя вдали. Она помнила, как в детстве папа водил ее этой дорогой в детский сад, отрываясь для этого от работы, как переносил через грязь, помнила запах дерева от его рук, легкие рыжеватые опилки в складках его одежды, от которых она чихала, а папа смеялся. Она чувствовала себя в такой безопасности, такой защищенной и счастливой у него на руках. И не сомневалась, что так будет всегда, что он всегда будет любить и охранять ее, удерживать от всего нехорошего,направлять ее, когда она растеряется. Но его не оказалось, когда... Стоп!Это не папина вина. Никто не виноват. Кроме Манса. И ее самой...
Она отогнала грязные навязчивые мысли. Это было так давно, и воспоминания стерлись. Они никогда не были ясными. Даже его лицо... лицо Манса...теперь вспоминалось с трудом. Это было расплывчатое – плаксивое -пятно. Но когда была маленькой, она хорошо знала его. Она смотрела, как он помогал папе в мастерской, и иногда он оборачивался к ней и подмигивал. И она хихикала, потому что в этом не было ничего такого. Она наблюдала, как папа с Мансом тянули за длинные веревки церковных колоколов, и, чтобы защититься от глубокого гулкого звука, прижимала ручки к ушам, а двое мужчин смеялись, еще сильнее дергая за веревки, и Манс по-особому скалился на нее – этой глупой, полуидиотской, кривой ухмылкой, значения которой она не понимала, потому что была маленькой, а папа не понимал, потому что мужчины, кажется, не замечают признаков, не понимают намерений; а она хотя и была маленькая и не понимала... до концане понимала... тихий голосок внутри говорил ей, что в круглых глазах Манса и его лоснящейся влажной коже есть что-то забавное...
«Стоп!» -снова приказала она себе. Но мысли не отступали.
Манс почти постоянно жил у них, работал с папой, обедал с ними за кухонным столом, а иногда, когда папа уходил искать или выполнять работу по найму, а у мамы не было времени, даже провожал ее в школу... Он был почти что членом семьи, вроде дяди, и никто не знал, что происходит в его грязной голове, что кроется за хитрой ухмылкой и мутными глазами, толстыми влажными губами, – даже мама, а уж подавно папа. Хотя Рут была тогда всего лишь ребенком, она подозревала, что что-то тут не совсем так, но не знала что. Впрочем, как она могла понять извращенность взрослого ума? Ну, действительно, в самом деле, откуда ей было знать о таящейся там похоти, скрывающейся, гноящейся и бурлящей, выжидающей подходящего момента, чтобы выползти наружу! Откуда ей было знать?
Но ей нравилось играть с ним.
Играть, когда рядом никого не было, когда они шли в школу мимо опушки, или в мастерской, когда папа куда-то уходил. Ей было всего семь лет, когда это началось, но ей нравилось это забавное чувство в животе, глубоко-глубоко, внизу, потому что оно щекотало, немного чесалось и покалывало. Ей нравилось – нет, не нравилось, потому что это ужасно и отвратительно, и она была слишком мала, чтобы понимать! -хотя потом становилось страшно, страшно сказать маме, страшно, что она скажетпапе, потому что в конце концов Рут была папина дочка и любила его больше всех в мире конфет и кукол, мам и сестренок, а папе не понравилось бы, что она так играет с Мансом, в эти тайные игры, грязные игры...
Рут споткнулась в колее и сделала несколько быстрых шагов, чтобы не потерять равновесия. Ее колени согнулись, и прежде чем выпрямиться, она рукой чуть не коснулась земли. Покачнувшись, Рут поправила веревку соломенной сумки на плече и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Неожиданная встряска выбила из головы эти дурацкие мысли. Она была маленькой, невинной восьмилетней девочкой, когда Манс... когда Манс... скажи это, Рут, как много лет назад говорила добрая тетя в большом доме в Лондоне, та, что дала ей прелестную голенькую куколку и попросила показать на кукле места, где отвратительный дядька касался ее, скажи это, и не держи больше в своей хорошенькой головке, назови это как угодно, потому что в этом нет твоей вины, виноват тот мужчина, тот отвратительный человек, который больше не причинит тебе вреда, потому что его отправят туда, где он уже не сможет больше ни с кем делать этого...
И пока она проверяла, не вывалилось ли что-нибудь из сумки, ее глаза увлажнились.
О да, Манс больше не причинит ей вреда, он больше никому не причинит вреда, потому что там, куда его отправили, не любили таких, кто обижает маленьких девочек и мальчиков, а вокруг быстро распространился слух, что он растлевает детей.
Она достала из сумки платок и приложила к глазам, ткань впитала слезы, пока они не скатились по щекам.
Через год она узнала, что произошло с Маисом в тюрьме. Папа рассказал ей, так как думал, что это поможет ей справиться с происшедшим, считал что ей лучше узнать, что тот нехороший человек в самом деле понес наказание и больше никогда ни на кого не наложит свои грязные лапы. Извращенцев безжалостно истязали сами заключенные – а по правде, и тюремщики тоже – его били и унижали, над ним издевались. И по сути дела довели до того, что он совершил нечто страшное над собой, чтобы избавиться от всего этого, убежать. "Убежать в ад, – сказал папа со злым и странным смехом. – Манс умер отвратительной смертью, – сказал он ей, и больше ничего. – Главное, Рут, что он больше никогда не будет приставать к таким невинным, крошкам, как ты".А она улыбнулась, когда папа сказал это, потому что была невинной, а это отвратительное, грязное существо развратило ее, познакомило ребенка с презренным пороком и обрекло на многие годы душевных мук, которые преследовали ее не только потому, что она подверглась растлению, а потому, что когда папа застал их в лесу, она... ей... было... приятно... от этого... ужасного... постыдного... чем... они... занимались...
Нет!Как ребенок может наслаждаться этим? Она была слишком мала, слишком чиста, чтобы понимать...
Рут снова ускорила шаги, выпрямив спину и широко шагая.
Это было давно, много, много лет назад, а теперь она взрослая, женщина в полном смысле слова. Ради Бога, она даже не помнит, как выглядел тот мужчина!
Но если она не помнит, как он выглядел, почему же теперь, когда ей восемнадцать, так уверена, что это Манс стоял у ее постели в самый темный час ночи?
Это был не он! Это не мог быть он! Рут на ходу замотала головой. Манс умер и похоронен, а мертвые не встают из могил! Преподобный Локвуд заверил ее в этом, когда она пришла к нему. Она рассказала викарию о своих страхах – что Манс вернулся, чтобы продолжить то грязное, порочное, что он делал вместе с... нет, просто с ней... когда она была ребенком, и преподобный Локвуд утешил ее, сказал, что это все пустяки, что это приснилось, просто воспоминания угнетают ее. Манс исчез навсегда.
Кусты вдоль дороги вдруг зашелестели, и Рут быстро отшатнулась в сторону, в страхе ожидая, что оттуда кто-то появится. Ее сердце продолжало стучать, хотя она сразу поняла, что там никого нет – просто встревоженная птица или зверек. Призраки не появляются днем, сказала она себе. Призраков вообще не бывает. Преподобный Локвуд снова и снова повторял это. Но как поверить ему, если она видела, что он сам не верит? Он мог успокаивать ее, но его глаза, его взгляд говорили другое. И по деревне ходили слухи. Никто не говорил прямо, никто в «Черном Кабане» не заявлял, что видел призрака сам – нужно быть дураком, чтобы сказать такое, – но были разговоры, осторожные, осмотрительные разговоры на ухо, с глазу на глаз, но никогда – среди людей. Странные вещи происходили в Слите, и никто не хотел признавать этого.
Она увидела, что впереди среди деревьев кто-то есть, и ее шаги замедлились.
Рут пожалела, что не поехала на машине, но тут же пристыдила себя. Стоял чудесный день, а весной и летом она всегда ходит пешком, если не идет дождь. Да и тогда можно надеть плащ и поднять капюшон, радуясь свежести воздуха, наслаждаясь природой после проведенного в тесном помещении дня. Она ходила этой дорогой всю жизнь, с кем-то или одна, и мало что могло отбить у нее охоту к таким прогулкам. Конечно, было время после того, как Манса посадили, тогда ей не хотелось ходить здесь даже вместе с мамой и папой, но прошли месяцы, ее страхи улетучились, и прогулки больше не казались страшными. А когда она стала на несколько лет старше, то была совершенно счастлива ходить одна. Хотя Рут и не боялась заплутать в лесу, она никогда не углублялась в те темные рощицы, куда любил уводить ее Манс. Даже негустому лесу она предпочитала открытые места.
Девушка шла дальше, ее глаза смотрели вперед, где вроде бы кто-то двигался. Нет, конечно, показалось. Теперь там ничего нет. Она стала пугливой в эти несколько дней после первого... сна? Да, назовем это сном, так гораздо лучше. Нет, никто там не прячется. Ветер пошевелил листву, а облако отбросило тень.
Но нет ни малейшего ветерка, а на небе ни облачка.
Что ж, прекрасно. Кто-то шел через лес, почему бы нет? Это не частные владения. Кто-то прошел мимо, а ее воображение нарисовало призрака. Никто там не прячется, не подстерегает...
Она вскрикнула, когда навстречу кто-то шагнул.
– Дэнни! – Рут издала сдавленный звук, скорее вскрик, а не приветствие. Она подняла руки к лицу, стараясь совладать с дыханием.
– Я не хотел тебя пугать, Руги, – с глупой улыбкой проговорил парень.
Он слегка покачивался, и Рут подумала, сколько же он выпил в «Черном Кабане». Она сама его обслуживала, но голова была занята другими вещами, и ей было не до того, чтобы считать, сколько пинт сидра он проглотил.
– Что ты тут делаешь? – спросила девушка, и охватившую ее на мгновение панику сменило раздражение. – Уже сто лет, как ты вышел из паба.
– Я дожидался тебя.
– Ты мог бы лучше провести свой выходной.
Дэнни Марш подошел к ней, одну руку глубоко засунув в карман джинсов, а другой смахивая рыжий вихор со лба. Это был хулиганистый парень с большими карими глазами и щербатой улыбкой. Он работал в гараже примерно в миле от деревни, а жил вместе с матерью и престарелой бабкой в небольшом домике с верандой, притулившемся у главной улицы.
– Я не мог поговорить с тобой в баре, – сказал он, словно извиняясь.
– Не вижу причин – почему: я была не так уж занята.
– Там неловко. Все слушают.
– Ой, брось, Дэнни. Кому какое дело?
Рут внутренне все еще дрожала, но не хотела, чтобы он заметил ее состояние.
– Мы не можем поговорить с прошлой недели. Но тогда мы неплохо провели время, правда? Я подумал... Я подумал, что могли бы и продолжить.
Она попыталась обойти его, но парень загородил дорогу. Ей это не понравилось.
– Что случилось. Рут? – настаивал он, и его глубокие карие глаза мрачно уставились на нее.
– Ничего. Пропусти меня.
Он схватил ее за руку.
– Просто объясни. Мне казалось, я тебе нравлюсь.
– Нравился... Нравишься. Мне нужно домой, Дэнни, мама ждет меня. – На самом деле мать ушла с Сарой – сначала к зубному врачу, потом за очками, потом за новыми туфлями. Их мать полагала, что уж если забирать младшую сестру из школы, то не просто так; в семействе Колдуэллов считалось, что поездка в город не должна быть связана только с одним делом.
– Пару минут, Руги.
– Нет! – Она не смогла сдержать злобы и, вырвав руку, протиснулась мимо и быстро зашагала по дороге.
Дэнни пошел следом, потом побежал, повернулся к ней лицом и снова загородил путь.
– Почему ты не хочешь говорить со мной? Что я сделал? Это из-за...
– Нет, то, что было между нами, не имеет никакого значения! – отрезала она и отвернулась, ее коробило от запаха сидра. Манс тоже любил сидр, вспомнилось вдруг.
– Я думал иначе. Я думал, ты хотела этого.
Он снова потянулся к ней, на этот раз двумя руками, и схватил за обнаженные плечи. Девушка попыталась вырваться, но он держал крепко и прижал ее к себе и поцеловал, сначала в щеку, а потом, когда она окаменела в его руках, прижался губами – влажнымигубами – к ее губам.
Дэнни знал, что они одни, с одной стороны поле, с другой лес, и вряд ли кто-нибудь проедет мимо в это время дня. Он крепко прижался к ней, лаская ее тело, ее живот оказался напротив его паха, ее груди прижались к его ребрам. Он просунул язык меж ее губ, и слюна – его слюна – намочила ей подбородок.
Паралич, охвативший Рут, напугал ее не меньше, чем намерения Дэнни. Хотя руки у нее были скованы, мысли бешено кружились, и в голове звенел застрявший в горле крик. Она не могла двинуться. Как бы ни пыталась, как бы ни колотилось ее сердце; ее молчаливый крик пронзил мозг, тело сжалось, она не могла пошевелить ни единым мускулом, чтобы оттолкнуть этого... грязного... слюнявого...
Одна рука отпустила ее, скользнув к пуговицам на блузке. Пальцы коснулись ее груди.
Это прикосновение высвободило крик, который вырвался с такой злобой, что напугал храбреца. Тот отшатнулся, и его рука, застряв в блузке, оторвала две пуговицы.
Рут посмотрела на разорванную блузку, увидела свою обнажившуюся грудь, вылезшую из белого кружевного лифчика, и закричала снова, она кричала и кричала.
Дэнни посмотрел на нее умоляющими глазами, протягивая руки, но она начала махать руками и царапать ногтями воздух, опасаясь его приближения. Дэнни быстро опустил руки, а потом бессмысленно шагнул к ней.
Рут бросилась прочь, не разбирая дороги, хлынувшие наконец слезы застилали ей глаза. Лишь бы избавиться от него, подальше от этих грязных похотливых рук, этих поблескивающих мокрых губ! Кустарник цеплялся за юбку, тонкие ветви хлестали по голым плечам и лицу; Рут бежала в лес и слышала, как Дэнни зовет, чтобы она вернулась, кричит, что он не хотел ее обидеть, а ей слышалось, что это кричит Манс, столько лет назад умолявший ее папу теми же самыми словами, тем же плаксивым тоном, так же отрицавший свою вину.
Рут петляла между деревьями, спотыкаясь о корни, отбивая преграждавшие путь ветки, но не останавливалась и даже не оглядывалась проверить, преследуют ли ее; она проламывалась сквозь лес, ища, где бы спрятаться... как она убежала, когда папа застал ее в лесу с Мансом, когда они вместе... занимались... этим. Тогда она где-то спряталась – теперь уже не помнит, где, но там было безопасно и темно. Однако папа все равно разыскал ее, он услышал ее плач и сказал, что ничего страшного, что она не виновата, а Манс больше не причинит ей вреда, не сможет, потому что его запрут там, куда запирают таких грязных отвратительных людей, и наказывают, и никогда не выпускают, чтобы они больше не обижали невинных крошек. Но прежде всего она должна сказать папе, что именно Манс делал с ней, куда совал свои грязные лапы, какую другую часть своего гнусного тела употреблял...
Она продолжала бежать, слова и образы путались в голове, сбивая с толку; она потеряла ориентацию, ее босые ноги – туфли в какой-то момент свалились – тонули в лесной пыли, шевеля сухую листву и сучки. Ее руки были в крови, подбородок рассекло веткой, а колени покрылись многочисленными ссадинами. Ступни тоже кровоточили.
Рут совсем изнемогла и в конце концов упала без сил, ударившись лбом о толстый ствол дерева. Ее тихий плач слышала только она сама. Девушка лежала оглушенная, глядя на калейдоскоп зеленых, голубых и коричневых пятен вокруг. Постепенно они стали принимать очертания. Дрожащей рукой Рут смахнула слезы с ресниц. Потом протерла глаза двумя руками, испуганная, что плохо видит.
Она полуобернулась, опираясь одним плечом на дерево, которое послужило причиной ее падения. Лоб онемел в том месте, где столкнулся с жесткой корой, и все чувства тоже онемели. Но, по крайней мере, удар вывел ее из истерики. Теперь она могла лишь лежать – тихое, измученное создание, по-прежнему полное страха, но слишком обессиленное и ослепленное, чтобы бежать дальше. Она заметила, что блузка распахнулась еще шире и выбилась из-под юбки, а на груди остались следы ее бегства через лес, из царапин и порезов выступили капельки крови. Девушка медленно запахнула блузку, не отдавая отчет в своих действиях, но инстинкт говорил, что не следует оставаться такой растрепанной. Она прижала материю, словно желая срастить ее с кожей, и подтянула колени, так что они коснулись локтей.
– Боже, – прошептала девушка. – Боже мой...
Она сидела у дерева, пока неистовая дрожь немного не улеглась и паника не перешла просто в страх.
Нужно идти домой. В безопасность. Где никто... не тронет... ее. И она не скажет папе. Нет, это будет не правильно. Он может посмотреть на нее так странно. Так, как смотрел на нее, когда застал с Мансом. Она не хочет, чтобы он когда-нибудь так смотрел на нее. Ей не нравится это. Это было, как будто... как будто... как будто он... упрекал... ее.
Рут попыталась подавить рыдания, но все равно ее плечи задрожали, грудь сжало. Нужно идти домой. Дома безопасно. Сначала она не зафиксировала звук, так слабо было шевеление. Потом звук превратился в легкий шорох и привлек ее внимание.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?