Текст книги "У края темных вод"
![](/books_files/covers/thumbs_240/u-kraya-temnyh-vod-76572.jpg)
Автор книги: Джо Лансдейл
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Можешь называть это баржей, но это всего-навсего плот, – напомнила я.
– Зато его можно по вечерам вытаскивать на берег и спать на нем, – сказал Терри.
– Мне нужно подумать, – повторила я. Они слишком давили на меня, но я была уверена, что, покуда мы будем плыть через реку обратно к нашему берегу, бредовая идея испарится из голов Терри и Джинкс.
– О чем тут думать? – удивилась Джинкс. – Ты сама говорила, что ночами толком не спишь – боишься, как бы папаша к тебе не подобрался.
Я кивнула: на ночь я в самом деле клала себе под руку полено, запирала дверь и спала вполглаза, ушки на макушке.
– Это верно.
– Ну так? – спросил Терри.
– Сперва мне нужно кое-что привести в порядок дома, – сказала я, все еще веря, что в скором времени ребята оставят эту идею, но уже и сама увлекаясь ею понемногу.
– Отлично, – сказал Терри. – Мы отправимся по домам и все подготовим. Если у кого-нибудь из вас есть деньги, самое время достать их из кубышки.
– У меня четвертак – и все, – сказала я.
– У меня только зубы, – усмехнулась Джинкс.
– У меня пара долларов наберется, – успокоил нас Терри. – Но главное, нам нужен план.
4
Мы забрали журналы с собой – решили, так будет правильно, потому что Мэй Линн всегда нам говорила: ее папаша мечту про кино считал глупостью, мол, красоваться на экране, разодевшись в обтягивающую одежонку, точно шлюха, и раскрасив себе лицо, как индеец на тропе войны, – разумные женщины про такое и не думают. Стало быть, он бы в скором времени пустил журналы на растопку или выбросил их, и пусть гниют, раз Мэй Линн померла. И ее спальню, подумала я, он соединит со своей, будет теперь всю большую комнату засорять папиросной бумагой и крошками табака.
Мы стали собирать журналы и складывать их в наволочку, и тут из-под подушки выпала тетрадь в красном картонном переплете, стукнулась об пол. Джинкс подобрала ее и показала нам:
– Смотрите-ка!
На обложке рукой Мэй Линн было написано: ДНЕВНИК. Писала она карандашом и так замусолила обложку, что надпись уже почти стерлась, не разберешь.
– Думаете, стоит заглянуть? – спросила Джинкс.
– Не следовало бы, – откликнулась я, – но мы все равно не удержимся.
– Раз уж мы решили украсть ее тело, сжечь на костре, отвезти прах в Голливуд, – напомнила мне Джинкс. – Снявши голову, по волосам не плачут.
– Только не здесь, – предупредила я, сразу признав правоту Джинкс. – Спрячемся где-нибудь и прочитаем на досуге. Не хотелось бы, чтоб явился ее папочка и застал нас – воров и грабителей – прямо на месте преступления. Темными делишками надо, я так понимаю, заниматься в укромном убежище или под покровом ночи.
– Может, лучше сжечь его вместе с журналами не читая, – вмешался Терри и вынул дневник из рук Джинкс так ловко – она не сразу и заметила, что уже ничего в руках не держит. – Ее больше нет, и она ничего не может разрешить или запретить.
– Так было бы правильнее, – согласилась я. – Сжечь не читая. Но разве мы поступим правильно?
– Мы все понимаем, что непременно прочтем его, – пожала плечами Джинкс. – Чего прикидываться-то?
Я сказала:
– Пристойней будет, по крайней мере, сделать вид, будто мы не собираемся читать дневник.
Мысль о том, чтобы прямиком отправиться домой, выпорхнула у меня из головы, словно птичка из клетки. Мы решили найти укромное место и там прочитать дневник. Но, когда мы вышли из дома, Терри, все еще сжимавший дневник в руках, сунул мне наволочку с журналами, а сам направился к отхожему месту.
– Не вздумай там усесться его читать! – предупредила Джинкс.
– Не стану, – пообещал Терри.
– Оставь дневник! – потребовала я.
– Нет, – сказал он. – Я доверяю себе: я не стану его читать. А вот вам обеим я не доверяю.
– Черт, обидно! – проворчала Джинкс ему вслед.
Терри вошел в уборную и запер за собой дверь.
Внизу по течению, неподалеку от того места, стояла баржа, та самая, которую Терри предлагал украсть. Торчала, словно приманка, привязанная к старому пню прямо в воде. На самом деле это была не баржа, просто большой плот, но все называли его баржей. Из пня росла ветка, длинная, вся в листьях, затеняла один конец баржи. В разгар лета посреди дня тень казалась зеленой, потому что солнечные лучи пробивались сквозь листья и ложились на грубые планки, набитые поверх бревен, уже подсвеченными. Баржа была привязана к пню толстым крученым канатом. Время от времени заплесневевший канат заменял новым кто-то, у кого имелись в запасе веревки и желание это делать. Где баржа стояла, там река разливалась довольно широко. Баржа могла выдержать много людей, а кто ее поставил на это место – давно уже забылось. Но тот, кто ее строил, строил на совесть, из крепкого, до сих пор не прогнившего дерева. Бревна и доски, которые пошли на эту баржу, были основательно пропитаны креозотом. Все, кому надо, забирались на нее и сидели там, а с места ее вот уже десять лет никто не трогал. Ни бури, ни разливы не сорвали ее с привязи, хотя порой вода поднималась выше удерживавшего баржу каната. Иной раз, когда вода сильно поднималась, привязанный конец баржи опускался вниз, а свободный всплывал и торчал из воды, но, когда река вновь входила в берега, все выглядело так, будто ничего и не произошло. Иногда, проходя вдоль реки и поглядывая на баржу, я замечала там лягушек или длинных желтобрюхих змей, а порой и мокасиновых щитомордников, толстых, коротких, словно обрубок дерева, злобных и кусачих на вид.
Люди забирались на баржу, чтобы устроить пикник, порыбачить, поплавать. В темноте ребята сбрасывали трусы и ныряли голышом. Говорят, немало детишек зачали прямо там, на расстеленных одеялах, – ночь темна, вода не шелохнется, серебристый лунный свет шепчет о любви. Думаю, так оно и было.
И тонули, купаясь с баржи, тоже нередко, так что поговаривали даже, не сжечь ли проклятую баржу, чтоб люди туда не лазили. Но ведь и без баржи люди всегда будут плавать и всегда будут тонуть, чем баржа-то виновата? А некоторые и нарочно топятся, мать Мэй Линн, например, и без всякой баржи. А уж заматывать при этом голову рубашкой или нет, это каждый для себя решает, тут правил нет.
Мы гребли вниз по течению, пока не добрались до баржи. Там никого не было, только зеленая тень. Перебрались на баржу и подтянули лодку за собой. Тяжеленько было, но мы справились. В тени большой ветки, густо обросшей зеленью, мы устроились поудобнее, и Терри раскрыл дневник. Многие страницы были вырваны, на полях – какие-то каляки, рисунки. Терри принялся читать вслух. Писала Мэй Линн не так, как разговаривала: тут она старалась выражаться правильно. Грустно мне стало. Кое-что там было написано про события, которые действительно произошли, гораздо больше – про то, чего не было и быть не могло, но Мэй Линн убедила себя, что так будет. Типа она поехала в Голливуд и там в каком-то магазинчике или баре ее «открыли», и она сделалась главной звездой экрана. Она писала так, словно все это с ней уже случилось, а я-то знала: ничего подобного. Она от нас, из Восточного Техаса, не отлучалась никогда, молчу уж про Голливуд.
Про нас она говорила мимоходом: так человек вспоминает про то, как накануне видел птицу-красногрудку. Это меня тоже огорчило. Мне казалось, мы друзья, могла бы и почаще нас замечать. Мы и на ее похоронах побывали, и огненное погребение затеяли, и везти ее прах в Голливуд, а она про нас лишний раз и не упомянет. Почему бы не отвести нам более заметную роль в рассказе о ее жизни, пусть даже начиненном выдумками?
Тень расплылась уже на полбаржи к тому времени, как Терри добрался до той части дневника, которая превратила всю нашу болтовню про Голливуд в нерушимый план. Когда я услышала эту часть, я заплакала – не слезами, а про себя – и почувствовала сильный страх, хотя не могла бы объяснить почему. Из-за этого мы твердо решили ехать в Голливуд. Эти страницы изменили нашу жизнь так, что теперь уже ничего не будет по-прежнему.
Там была страничка-другая про брата, и внутрь дневника Мэй Линн вложила свою фотографию. Неплохая фотография, хотя по-настоящему передать, какая она была, ни один снимок не мог: даже в старом платье с полинялыми цветочками она всегда выглядела на миллион долларов. И еще одна вещь отыскалась в дневнике: маленькая карта на тонкой бумаге. Эта карта и та страница в дневнике поведали нам, что ее брат был вором покрупнее, чем все думали, хотя Мэй Линн могла и выдумать все от начала до конца, как выдумывала про Голливуд и прочее.
Вот что Мэй Линн написала про своего брата: «Кое-что писать не следовало бы, потому что это позор для всей семьи». И тем не менее она это написала, потому что, как она тут же пояснила, это ее личный дневник и она вправе писать в нем все, что захочет. Все равно это секрет между нею и лампой, которая освещает эти слова, – во как!
К преступлениям Джейка она относилась не так уж и строго. Писала, что Джейк делился с нею ворованными деньгами. Кое-что перепадало и папаше, и она, мол, всегда радовалась возвращению Джейка не только потому, что любила брата, но и потому, что он приносил добычу, и ей это нравилось. Надеялась, он станет давать ей больше, чем в обрез на дешевые духи и на киношку – глядишь, наберется на новую одежку и на автобусный билет до Голливуда.
Судя по дневнику, Джейк промышлял главным образом по заправочным станциям и маленьким магазинчикам, пока не обзавелся партнером, Уорреном Кейном, а с напарником у него и дерзости прибавилось. Они снарядились в небольшой городок, где имелся банк, ограбили его, пригрозив кассиру пушкой, запрыгнули в автомобиль и уехали, удрали к нам на реку и тут спрятались. Больше об Уоррене Кейне ни словечка не было. Через несколько страниц Мэй Линн написала о том, что, прежде чем подхватить пневмонию и умереть, Джейк закопал все ворованные деньги, потому что папаша всюду совался и вынюхивал и пытался их заграбастать, а заполучив их, он бы их тут же пропил – кошка бы глазом моргнуть не успела.
«Джейк дал мне карту, – писала Мэй Линн. – Велел отыскать деньги. Может быть, он попросту бредил и все это неправда и денег давно нет. Еще он советовал мне быть осторожнее, но чего мне бояться? Я спросила его, что мне грозит, и он ответил: убить могут. А когда я попыталась узнать, кто да как, он стал закатывать глаза, словно увидел кого-то или что-то на потолке. Наверное, там был Ангел смерти и Джейк его увидел, потому что минуту спустя глаза его остекленели, и я увидела, что он перестал дышать и его больше нет. Если деньги и правда там, я постараюсь отыскать их и уеду в Голливуд, чтобы начать свою карьеру. Уверена, Господь хочет, чтобы я получила эти деньги, иначе он не позволил бы моему брату грабить банки, закапывать деньги, а потом умереть. Спасибо, Господи, что приберег эти деньги для меня».
– Любопытное заключение, – сказал Терри, дочитав до этого места.
– По-моему, это воровство, – сказала я. – И если Бог отдал ей эти деньги, значит, он сам вор.
– Эти деньги – шанс выбраться из нашей дыры, – сказала Джинкс. – И хотя в обычных обстоятельствах я против воровства, знай я, где спрятаны деньги, я бы прилипла к ним, как вонь к дохлому опоссуму.
– Мы могли бы пойти по карте, – предложил Терри.
– А если это очередная выдумка? – спросила я. – Тут их полным-полно. И к тому же часть страниц вырвана – почему?
– Думаю, она редактировала, – сказал Терри. – Нелегко писать о самой себе, заносить все в дневник. Всегда думаешь, не заглянет ли кто-нибудь в то, что ты писал только для самого себя.
– Придут трое друзей и утащат дневник из твоего дома, – подхватила Джинкс.
– Например, – отозвался Терри. – Мне кажется, тут где дневник, а где повесть или длинный рассказ. Она, должно быть, собиралась поначалу вести дневник, но в жизни оказалось чересчур мало интересного.
Конечно, в дневнике хватало чуши про то, как она стала писать письма знаменитым киноактерам и те ей отвечали, и она послала свою фотографию, и продюсер пришел от нее в восторг и хотел, чтобы она непременно явилась на пробы. Это все выдумки, глупости, но попадалась и правда – кое-какие из описанных Мэй Линн событий действительно имели место, и я об этом знала.
– Итак, – заговорил Терри. – Что нам известно? Ее брат Джейк был грабителем – это верно. И она оставила подробную карту, которую брат дал ей перед смертью, а значит…
– А значит, – подхватила Джинкс, – нам остается только взять эту карту, пойти по ней, посмотреть, куда она приведет, а потом поделить деньги и сбежать отсюда.
– Я не совсем это имел в виду, – сказал Терри. – Но я подумал: у Сью Эллен четвертак, у меня пара долларов, и у тебя, Джинкс, ничего, кроме зубов, – с этим мы далеко не уедем и намучаемся по дороге. А будь у нас деньги, как только мы спустимся вниз по реке и попадем в город, все пойдет как по маслу. Так, может быть, нам пойти да посмотреть, на месте ли этот клад, и, если он там, мы его заберем. А потом сделаем, как говорили, – сожжем тело Мэй Линн и отвезем прах в Голливуд, куда она так хотела попасть.
– Деньги ворованные, – напомнила я.
– Если б мы и хотели их вернуть, мы все равно не знаем, из какого они банка, – ответил Терри.
– Верно-верно, – закивала Джинкс. – Надо забрать деньги себе, что тут еще можно сделать?
– Можно сдать их властям, – предложила я.
– Констеблю Саю, что ли? – усмехнулся Терри.
– Должен же быть в полиции кто-то еще! – сказала я.
– Должен быть, – продолжала кивать Джинкс. – Но я не стану жопу рвать, отыскивая таких. Констебль Сай деньги присвоит и скажет, будто ничего не видел. Я за то, чтобы сделать так, как советует Терри, это нам ничего не стоит, и, если деньги найдутся, мы их поделим, а коли у тебя, Сью Эллен, совесть такая чувствительная, можешь отдать свою долю мне.
– Предположим, клад и вправду есть, – сказала я. – Так почему же Мэй Линн давно не выкопала и не забрала его?
– Может быть, она была не готова, – предположила Джинкс. – А может быть, карту не сумела разобрать. Но это не означает, будто денег нет или она не собиралась их забрать. И вот что я надумала: надо ехать на автобусе. Воды я боюсь. Плавать умею, но не слишком хорошо, а там еще змеи и прочая гадость. На автобусе мне придется ехать на задней площадке с цветными, точно я тюк грязного белья, но, по крайней мере, в нем я не утону и меня не укусит змея.
– И где же мы сядем на автобус? – уточнил Терри.
– В Глейдуотере, – решила Джинкс. – Так делает мой папаша: переходит Сабин по мосту, на попутке едет до Глейдуотера, там садится на автобус и уезжает на Север, к янки. А мы поедем на автобусе к западу.
– К твоего папаши есть машина, – напомнила я.
– Теперь есть. А сначала он ездил на Север именно так. На автобусе.
– До Глейдуотера лучше всего добираться по реке, – заметил Терри. – Быстрее, чем пешком, и не гадать, случится ли попутка, да и мало ли кто по дороге ездит. Может, это и убило Мэй Линн – не к тому типу села в машину Я предлагаю забрать деньги, выкрасть ее тело, сжечь, сложить пепел в банку, потом спуститься по реке до Глейдуотера, купить на автобусной станции билеты – ив Голливуд.
– Смысл в этом есть, – согласилась Джинкс. – А когда доберемся до Глейдуотера и сядем в автобус, сможем и еды себе прикупить. Всегда хотела взять себе готовый обед. Только вам придется купить его мне – цветных, наверное, в кафешку не пускают.
– Не беспокойся, – сказал ей Терри. – Мы обо все позаботимся. – Он оглянулся на меня и добавил: – Что-то ты все молчишь.
– Сижу и думаю, стоит ли втягиваться в криминальную карьеру ради билета на автобус и ленча в упаковке.
– Деньги уже краденые, – терпеливо повторил Терри. – Мы никого не обворовываем.
– Если я возьму их, это будет воровство – именно так я это понимаю. Кто крадет у вора, все равно тоже вор.
– Но вор мертв, и наследники его умерли, – рассудил Терри.
– Отец жив, – возразила я.
– Он не в счет, – быстро сказал Терри.
– Почему это? – спросила я.
– Потому что он противный, к тому же, если разобраться, никто не может наследовать краденые деньги. По крайней мере, на законных основаниях не может.
– Приятно знать, что мы действуем юридически грамотно, – поддела я его.
5
Мы оттолкнули лодку от баржи – или, как я предпочитала называть это сооружение, от плота – и стали грести к берегу Выйдя на землю, мы вытащили лодку, засунули под дерево и засыпали сухими ветками. Не самое надежное укрытие, но уж как смогли.
Прежде чем приняться за дело, мы присели под деревом, вынули карту и повертели ее так и сяк, прикидывая, что же на ней такое обозначено. С тем же успехом могли бы попытаться прочесть текст по-гречески. Кое-как мы угадали дом Мэй Линн и реку – кривую, извилистую линию, над которой поднимались знакомые очертания горы. Еще были две толстые линии, а между ними черточки потоньше. Это, мы так решили, железная дорога. Между рельсами красовались какие-то бугры, и к ним стрелка с надписью «Малкольм Казинс». Что это за бугры, что за «Малкольм Казинс» – мы понятия не имели.
Мы пошли прочь от реки и болота обратно к дому Мэй Линн. Но к самому дому сворачивать не стали, углубились в лес.
Заросли в том месте густые, мы долго продирались сквозь них, карабкаясь на высокий холм. Наконец мы попали на тропу, и она вывела нас из болота в поле, заросшее сахарным тростником. Это был уже не болотный тростник, а тот, который растет на сухой земле, сортом ниже, но тоже ничего. Большое поле, много акров, высокие толстые побеги. Тростник уже слегка лиловел – если такой надломить, сироп внутри окажется сладким.
У меня был при себе перочинный нож. Я срезала стебель на кромке поля, разрубила его на три куска. Пришлось повозиться, зато каждый из нас получил готовый, с содранной шкурой обрезок, и мы принялись жевать и сосать сладкую мякоть внутри. Приятно на вкус, было чем заняться и развлечься на ходу. Наверное, если присмотреться построже, так мы давно уже стали ворами, а не впервые за это брались, напрактиковались в тростниковых полях и на арбузных бахчах. Черт, выходит, я с раннего детства начала криминальную карьеру, но осознала это лишь в тот момент. Ну что ж, пора повышать уровень: крадем деньги, украденные у банка, и отправляемся в Голливуд с банкой, наполненной прахом мертвой и сожженной на костре подруги.
По карте мы вышли к невысоким, подрезанным сосенкам, а за ними тянулась железная дорога. По ту сторону дороги – снова деревья, уже повыше. По большей части орешник и гикори. Должно быть, там прежде был чей-то сад, но теперь все заросло и одичало. Дул легкий ветерок, чувствовался аромат этих деревьев, птицы садились на ветки – черные краснокрылые птицы, густо-густо, как листья.
Послышался громовой раскат, рельсы задрожали. Мы отступили к соснам, укрылись под ними и стали ждать. Пыхтя и повизгивая, словно с усилием цепляясь за рельсы, проехал поезд. Я подумала: а может, нам таким путем выбраться из наших мест – в поезд запрыгнуть? Но он мчался слишком быстро, и все двери были закрыты, так что я тут же отказалась от своей идеи. Попытайся я уцепиться за него на ходу, мне бы, наверное, руку оторвало.
А все-таки здорово смотреть, как проносятся мимо, громыхая, вагоны, и, пока они так катились, я снова стала думать о Мэй Линн. Наверное, это поезд, который ехал мимо, не знаю куда, но уж никак не туда, где мы застряли, заставил меня снова думать о ней. О ней и о наших планах.
Мне припомнилось, как однажды я сидела у нее дома, на том самом матрасе на полу, и она толковала о фильмах и о том, как будет в них блистать, и произнесла фразу, которая вылетела прямо из воздуха, словно тяжелый камень, и вроде как врезала мне по башке.
– Сью Эллен, – сказала она. – Что ты собираешься делать в жизни?
Покуда она не задала этот вопрос, я даже не задумывалась, что могу подумать о чем-то другом, не о такой жизни, какой жила до тех пор. Но когда она поделилась со мной своими планами, а потом взяла и спросила, что собираюсь делать я, из глубины души поднялись какие-то странные чувства – всплыли на поверхность, как дохлые карпы. Тут-то я и поняла, что больше всего хочу прочь из этой моей жизни, хочу чего-то другого, не того, что у меня было, а самое грустное – я не знала, куда я хотела бы отправиться, кем я хотела бы стать.
Мы смеялись и болтали о том и о сем, о знакомых мальчиках, все они ничего особенного. Мэй Линн сказала, что Терри красавчик, но педик, и это большая проблема. Мы расчесывали друг другу волосы, ее мама – это было за несколько месяцев до того, как она замотала себе голову рубашкой и нырнула, чтобы больше не выплыть, но глаза у нее уже тогда были как у животного, которое вот-вот умрет, – разогрела нам мамалыги, и мы ее потребили без масла и молока. И все равно я с удовольствием ела кукурузную кашу без масла и молока, потому что Мэй Линн говорила со мной так, словно у меня тоже могут быть планы, и даже обязательно должны быть планы, и моя жизнь скоро наладится. В тот момент я и сама готова была в это поверить. Самую капельку. Не о чем тут особо говорить – но чуточку я поверила. Я еще не знала, что стану делать, но уже поверила: что-нибудь да будет. Не уверена, что кража ворованных денег и плавание вниз по мутному Сабину на плоту с прахом Мэй Линн в банке вписывались в эти планы, однако я давно уже поняла, что с той жизнью, которая была прежде, я смириться не могу, что я не хочу кончить, как моя мама: валяться в постели, пить патентованные средства, получать от мужа взбучку и думать, будто все это так природой задумано – словно течение реки, у которой мы живем.
Обо всем этом я думала, глядя вслед поезду, который уходил прочь и вот уже скрылся из глаз. Мы все трое повернулись и смотрели туда, куда он ушел, а потом уткнулись в карту и убедились, что по крайней мере к железной дороге мы вышли правильно. Но дальше-то ничего не понятно. Маленькие бугорки в несколько рядов на карте и надпись «Малкольм Казинс» не говорили нам ровным счетом ничего. Мы перешли через пути и оказались под сенью леса. Черные краснокрылые птицы шумно сорвались с ветвей и темной тучей заполнили небо. На миг они показались кровавым облаком – потом исчезли.
– Эх, – заговорил Терри, присмотревшись к карте. – Ничего тут не поймешь. Я не знаю, что это за бугорки. И это название, которое тут написано, – тоже для меня загадка.
Мы с Джинкс точно так же были сбиты с толку и таращились на карту, будто в надежде, что нас вдруг осенит, но нас все не осеняло. Вместо этого довольно основательно разболелась голова.
– Тут почти ничего нет, – заметила я. – Несколько деревьев – по-моему, это старое кладбище вон там, а за ним дорога.
– Помню я то старое кладбище, – вмешалась Джинкс, весело мне подмигивая. – Мы туда однажды ходили, еще детьми. Видели кое-какие могилки.
– Я толком не помню, – призналась я.
– Я сказала тебе, что там бродят духи, ухватят тебя и утащат под землю, – продолжала Джинкс. – Думала, ты штанишки со страху обмочишь.
– Нехорошо с твоей стороны, – поморщилась я.
– Зато смешно-то как! – фыркнула она.
Мы еще немного огляделись, но в итоге сдались, вернулись на тростниковое поле и срезали еще побег тростника. Пока мы шагали, выгрызая на ходу сладкую середку, я снова заговорила:
– Мне кажется, без этих денег нам не стоит и думать о Голливуде, так что и сжигать Мэй Линн, класть ее прах в банку, торопиться удрать отсюда пока ни к чему. В лучшем случае доберемся до Глейдуотера, а дальше никак.
Мои спутники отмолчались, но они, как и я, видели, как наши мечты сгорают с шипением и рассыпаются в прах, точно сухая бумага, если сунуть ее в огонь.
К тому времени, как мы добрались до лодки, солнце уже склонилось и пыталось спрятаться за деревьями, тени выросли, казались черными на фоне земли и воды. Лягушки расшумелись вовсю, сверчки тоже наяривали. Нам пришлось выгребать поперек течения, и, хотя мы с Джинкс попеременно орудовали банкой, воды в лодке набралось изрядно, покуда мы причалили к противоположному берегу.
Выбравшись из лодки, мы втащили ее на берег и пропихнули дальше, под деревья. Джинкс подытожила:
– Одно ясно: эта лодка ни к черту не годится. Поплывем вниз по реке – одолжим баржу, иначе и двух часов не пройдет, как мы потонем. Лодка наполнится водой и пойдет ко дну. Там мы и будем лежать, а в черепах у нас поселятся каракатицы.
Спорить никто не стал. Все наши прежние разговоры как-то вдруг показались пустым сотрясением воздуха. Слова ничего не стоят, и порой приятно помечтать вслух, но как дойдет до дела, непременно понадобятся деньги. Да и вообще планировать куда веселее, чем осуществлять план. Наши мечты, сказал как-то раз при мне один старик, вроде маленьких жирных пташек: швырни камень и убей их, пока не улетели.
Мы разделились и пошли по домам. Я шла и смотрела, как растут и вытягиваются тени. Прежде чем я попаду домой, наступит непроглядная тьма. Хотя я выросла тут, в болотной низине, я немало наслушалась историй про то, что тут творится, так что у меня мурашки по коже бежали. Все больше рассказы о тех, что выходят по ночам, – злобные, проголодавшиеся – и хватают всякого, кто подвернется, тащат в логово, высосут досуха, даже мозг из костей. Стоило сове ухнуть, ветке заскрипеть, зашелестеть кусту, я так и подпрыгивала. Для полноты счастья на востоке засверкала молния, пронзая угольно-черное небо ярко-желтой нитью, словно там орудовала в дугу пьяная швея. Поднялся ветер, деревья закачались, завздыхали, первые капли дождя – ленивые, длинные – упали на меня. Не успела я подбежать достаточно близко к дому, чтобы увидеть хотя бы светящиеся окна, как дождь обрушился со всей силой, точно гравий на меня просыпали, а ветер замахал ивами, нависшими над речным берегом, как рассерженный учитель, заносящий над провинившимся учеником связку розог.
Во дворе меня напугала одна из свободно бродящих свиней – вышла из-за угла и захрюкала на меня. Может, рассчитывала на угощение, яблочко например. Здоровая черно-белая зверюга. Я хотела было погладить ее по голове, но передумала и отдернула руку: осенью свинью зарежут и съедят, а мне всегда бывает неловко дружиться с теми, кого я рассчитываю увидеть на тарелке с картошкой и листовым салатом. Полагаю, правильнее достичь четкого взаимопонимания между человеком и свиньей, но без дружбы и амикошонства – впрочем, если бы черно-белая свинья знала, на чем основано такое соглашение, она бы, думается, увидела в нем резон как можно скорее покинуть наши владения, прихватив с собой собратьев, а может, даже и цыплят. Да и гладить свинью под дождем, друг она или будущий обед, значит самой провонять насквозь.
Папаша был дома. Во дворе торчал его побитый пикап. Ступеньки крыльца громко скрипели под моими шагами, и я занервничала. Папаше, конечно, все равно было, когда я прихожу или ухожу, зачастую он и знать не знал, что я смылась, но, если он уснул, а я его разбужу, проснется он презлющий и сразу схватится за ремень от бритвы. А я устала, и трудненько будет уворачиваться от ремня – да и от его загребущих ручонок, если он снова вздумает меня пощупать.
На веранде у стены лежали дрова на растопку. Я выбрала хороший толстоватенький обрубок, как раз по руке, открыла дверь и вошла. Дом наш красотой не блистал, но и тесно в нем не было. Построили его задолго до того, как река изменила течение. Папаша унаследовал его от своего папаши, когда тот помер, – по слухам, папашин папаша был ничуть его не лучше. Зато дед папаши был настоящим джентльменом, он приехал в здешние края в XIX веке с полными карманами денег. Вроде бы он заработал их контрабандой и вовремя сообразил, что с него достаточно, и отправился на Юг. Построил крепкий дом, сараи, хлев – все это при его беспечном сыне, а теперь при таком же внуке превращалось в развалины.
Но однажды река изменила течение и смыла большую часть пристроек. Я слыхала про наводнение 1900 года, которое уносило целые семьи, а наш дом тогда стоял на холме. Река налетела, точно банда диких индейцев, украла из-под дома землю и унесла ее прочь. Прежние холмы оказались под водой, где была твердая почва, теперь был изгиб реки, высокий берег, всего в пятидесяти-шестидесяти метрах от нашего двухэтажного жилища. Мне нравилось воображать себе, как эти пристройки, которые река унесла, каракатицы снова складывают в сараи и овины глубоко под водой, в никогда мной не виданном хлеву поселились русалки, а деревянным туалетом пользуются водяные чудовища с множеством длинных, липких щупалец и тонким-тонким, раздвоенным на конце языком.
Обидно, право, что папаша и папашин папаша привели это место в такое запустение. Большой дом скрипел и охал, когда кто-нибудь поднимался по ступенькам, и надо было внимательно глядеть под ноги – кое-где половицы прогнили. Главная комната, большая, выстуживалась зимой так, что мы переставали ею пользоваться. Камин отошел от стены, и снаружи его подперли здоровым бревном, которое в любой момент грозило переломиться. В щели между кирпичами, точно взломщик, проникал ветер, а летом лезли змеи, лягушки, всякие грызуны.
Мы жили тут всего-то втроем, и папаша с мамашей чаще всего старались не сталкиваться нос к носу. Говорить им было не о чем, разве что обменяются фразой-другой насчет свиней и цыплят, а в последнее время и того было не слыхать: папаша все чаще отлучался, а маме на это было наплевать. Она то и дело укладывалась в постель, лежала, подсунув себе под спину набитые хлопком подушки, пила дешевый бальзам от всех хвороб, который покупала у торговца, разъезжавшего по нашим краям в пыльном черном автомобиле. Коммивояжер никогда не снимал большую черную шляпу, носил черный костюм и черные ботинки, а рубашка была цвета пшеничного теста. Он тут уже много лет околачивался, а все не менялся. Кое-кто говорил, уже двадцать лет ездит, а другие возражали: это уже не он, а его сын. Были и такие, кто считал его за самого дьявола. Я его видела: высокий, тощий как тростинка, шляпа-пирожок, черный отутюженный костюм. Лицо словно из дерева вырезано, длинный заостренный подбородок.
– Зачем дьяволу заправлять машину бензином? – пожимала плечами Джинкс. – А он ездит и заправляет, как все. Никакой он не дьявол. И вообще нет ни дьяволов, ни ангелов.
Джинкс была в этом намертво убеждена. А я то верила, то нет, в зависимости от дня недели. По вторникам я могла поверить во все, что угодно. Одно я знаю: зелье моей матушке этот коммивояжер поставлял и впрямь дьявольское. Смесь алкоголя с опием, скорее всего. Ему оно обходилось в гривенник, продавалось за четвертак. Мы себе такие расходы позволить не могли, но мамаша каждый раз закупала целый ящик и сосала эту гадость, как младенец свою бутылочку.
Папаша утешался виски. У мамы – бальзам от всех хвороб. Бальзам, говорила она, прогоняет бессонницу, она спит спокойно, видит красивые яркие сны и про реку у самого порога тогда забывает. В этом глубоком-глубоком сне, говорила она, мы с ней живем в чистеньком беленьком домике высоко над рекой, на сухом месте. Папаша там всегда бритый и мытый и трезвый, и зубов у него побольше, и живет он так, как следует. Когда она просыпается, ей кажется, будто она попала в страшный сон: все, чем она дорожит, растоптано, перепутано, испорчено, однако стоит сделать пару затяжных глотков этого самого снадобья, и она возвращается назад в ту жизнь, которая ей по душе. Мне-то каково: мама променяла меня на бутылку ценой в четвертак и на лживый сон.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?