Текст книги "Я не рок-звезда. Автобиография гитариста Fall Out Boy"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-ne-rok-zvezda-avtobiografiya-gitarista-fall-out-boy-296303.jpg)
Автор книги: Джо Троман
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)
![](i_001.png)
Джо Троман
Я не рок-звезда. Автобиография гитариста Fall Out Boy
Супруге и детям – спасибо вам за всё!
Trohman Joe
NONE OF THIS ROCKS: A MEMOIR
Copyright © 2022 by Joe Trohman
This edition published by arrangement with Hachette Books, a division of Hachette Book Group, Inc. USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia) All rights reserved.
© Ткачук С., перевод на русский язык
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
![](i_002.png)
1. Дела давно минувших дней
Помнится, было мне два годика. Летом 1986-го в Южной Флориде стояла невыносимая жара – просто адское пекло! И предки решили, что самое время махнуть с маленьким ребенком в мир Уолта Диснея. Всего каких-то три часа на машине в Орландо из Голливуда, штат Флорида (к сожалению, не Калифорния). Кондиционер в двухдверном «Фольксвагене-Рэббит» работал с грехом пополам, и всевозможные дуновения из нашего неказистого драндулета оседали на мокром лбу, а подмышки намертво слипались от пота. И вот ты, совсем еще малыш, задаешься вопросом, чуть ли не хныча: «Это слезы? Или у меня реально глаза вспотели?»
И, разумеется, это была настоящая Флорида – я не только про штат, но и состояние души. Еще этим термином мы, бывшие флоридцы и нефлоридцы, описывали что-то неприятное. И, таким образом, я – крошечное, гневное, понурое говнецо – видимо, оказался в «самом волшебном месте на земле». Я только подвожу к самому воспоминанию, поскольку могу судить, основываясь лишь на том, как маленькие дети ведут себя во время долгих поездок на машине. Когда у самого двое болтаются, можно считать себя экспертом в этих вопросах. Да не под потолком болтаются, конечно! Это фигура речи такая! Пожалуйста, положи телефон. Не надо звонить в органы опеки!
Если у тебя нет малыша – что ж, во-первых, прими мои поздравления! Потому что под этим очаровательным детским жирком, бесценным коверканьем слов вроде «гестоган» вместо «ресторан», скрывается сущий ужас: кричащие, извивающиеся всем телом, словно бесята, мучители из самых глубин преисподней. Я время от времени задаюсь вопросом: а не Сатана ли часом присунул моей женушке, потому что мои спиногрызы убить были готовы за кусок банана в шоколаде – водился за ними такой грешок. А я тот еще мямля, поэтому всегда отвечал им: «Ой, как больно!» и «А ну прекратите!». И правда – дойдя до высшей точки агонии, я уже всерьез подумывал вышвырнуть их на городскую свалку. Но не надо бояться, земляне! Мои детки живы-здоровы. И положи телефон!
Прежде чем продолжить, хочу предельно ясно донести, что обожаю своих детишек; они две половинки моего сердца – вне всякого сомнения. А может быть, у меня увеличенное сердце? Как бы там ни было, я, ни секунды не думая, отдал бы за них жизнь. Но когда они все еще шатались из стороны в сторону, как мясистые бочки с порохом, периодически источая гнев и ярость, они меня пугали. И я предпочитал ехать с ними в машине не больше одного часа, боясь, что они выпрыгнут из автокресел, схватят меня за голову, свернут шею и вопьются клыками, словно вампирята. И я начинал представлять: малыш высасывает из меня жизнь, я теряю управление, и мы срываемся с утеса. Затем перед глазами возникает живописная картина: машина медленно кренится, мы летим с прибрежного обрыва, и все заканчивается мощным взрывом – бабах! Я мертв, но дети, разумеется, выжили – расправив крылья, они, словно летучие мыши, скрываются за кадром. Насытившись свежей кровью, они неистово вопят, испытывая полнейший восторг и радость.
Похоже, предки были куда смелее, чем я, или, может быть, предпочитали не придавать значения. Несколько часов в дряхлой двухдверной колымаге, с кровожадным ребенком в салоне… Стоит ли хвалить их за этот подвиг? Ну, понятно – хотели привести меня в полнейший восторг. Но предложи мне такое сегодня – я инстинктивно помотаю головой, потому что это ужасно и я на такое не подпишусь. Однако должен признать, тогда и время было другое: многие творили всякую дичь, не думая о последствиях. Не было YouTube, поэтому никто не знал, а стоит ли тратить свое время и внимание. Не было планшетов, чтобы усмирить яростный плач изнывающих от зноя детишек. Это были 80-е – мы уезжали далеко и надолго, не теряя надежд и предаваясь мечтам, а приезжали жалкими, истощенными и злыми от голода. Для сравнения рекомендую посмотреть «Каникулы»[1]1
Серия фильмов «Отпуск National Lampoon» – это серия комедийных фильмов, основанная на рассказе Джона Хьюза «Каникулы ‘58», который был первоначально опубликован журналом National Lampoon.
[Закрыть]. Это ужас!
Короче, проведя три часа в «тропиках», мы наконец приехали туда, «где сбываются мечты», и мне сразу же прицепили поводок. Если бы покойная, черт возьми, мамаша не решила выкинуть мои детские фотки, я бы с радостью добавил в книгу этот снимок. Увы! Как бы там ни было, папа решил, что «лучше всего» отвезти меня на ныне не существующий аттракцион – подводную лодку «20 000 лье под водой». После тщательных исследований (погуглил пять минут) я узнал, что аттракцион закрыли в 1994 году из-за потопа, а на его место поставили шахтерский поезд «Семь гномов».
Поскольку теперь, уже будучи взрослым, я не могу вспомнить этот аттракцион и понять, что там был за кипеж, позволь поделиться самым первым воспоминанием – та самая пытка на подводной лодке «20 000 лье под водой»: представь мелкого, крайне обеспокоенного меня (как Шрек, только ребенок), по покрасневшему лицу ручьем текут слезы, я мчусь по бесконечным петлям, пока наша фальшивая субмарина проплывает мимо багрового механического краба, его клешни подняты высоко над телом. Он словно безжизненно изображал краба, которому не хватало вдохновения строить из себя краба, как того хотел Дисней. А этот краб явно поставил крест на своих попытках.
Возможно, краб привел меня в смятение, но его, видимо, реально достали (разумеется, не в прямом смысле). Смею сказать, робот чувствовал себя… в крабстве? Нет, давай не будем приравнивать его к его сородичам. Он негодовал, готов был уничтожить любого разинувшего рот, в бейсболке с Микки Маусом придурка, выглядывающего из своего жалкого иллюминатора. Думаю об этом сегодня, и мне, страдающему серьезной депрессией и эмоциональными отклонениями, искренне жаль это старое бионическое ракообразное.
Но в два года я еще не успел испытать чувство полнейшего отчаяния. Может быть, до того момента я был счастлив? А мне ведь говорили, что я был проницательным ребенком. Разумеется, мертвых я не видел и не мог сказать, сколько весит человеческая голова, но гневных людей, как и гневных крабов, сразу мог распознать – так что в плане эмоций я был с ним на одной волне. И хотелось бы верить, что в той или иной степени я реагировал не только на краба, но и за него, помогая ему выразить раздражение и недовольство своей нелегкой судьбой. Ничего не имею против Диснея (наоборот, обожаю! Спасибо, кстати, что приняли все мои идеи), но стоит оказаться запертым с этими персонажами, уже никуда не деться и не получается быть собой. Разумеется, задумка была классной, но когда ты прикован к этой громадине, наверное, умирает твоя крошечная крабья душа. Даже в два года я чувствовал, как он мучается. И, несмотря на весь ужас, который я испытывал, я эмоционально реагировал на краба, ловя его мимолетные проблески желания всех порешить. А усатый поверженный отец сидел в задней части подводной лодки, лицо его выражало утреннее истощение.
Папа всю жизнь является моим верным опекуном и эмоциональной подушкой безопасности. Но в тот момент он никак не реагировал. Просто сидел, не обращая на меня внимания, прикидывался шлангом, пытаясь найти внутреннее равновесие в царящем вокруг него хаосе. Но я не виню его за бездействие; с тех пор я и сам все это испытал. Потому что любой мудрый взрослый признал бы поражение перед маленьким ребенком. И отец поступил правильно, дав мне погрузиться в это безумие до тех пор, пока я, скорее всего, не выбился из сил в вихре собственных слюней, пота и мочи. Когда я писал эту главу, то позвонил папе, чтобы уточнить, все ли было именно так. Он сказал, что бóльшую часть я изложил верно, только закончилось все иначе: он вынес меня из субмарины, а я кричал и пинал его ногой в грудь.
Вскоре после того морского приключения, вернувшись в Голливуд (опять же, который во Флориде, а не в Лос-Анджелесе), я здорово рассек голову, подпрыгивая под металлическим столом. Сам я этого не помню – остался лишь шрам на затылке. Но много раз мама, смакуя, напоминала мне о том случае, лишний раз убеждаясь, какой же ее сын неуклюжий. И она всегда считала, что виноват я сам. Конечно! Наверное, недоразвитому карапузу в памперсе, не способному оценить ситуацию, не говоря уже о том, чтобы отличить острое от неострого, стоило быть повнимательнее. Мама сказала, что я получил эту травму из-за отсутствия периферического зрения, – и я верил в эти байки, даже уже будучи взрослым мужиком. Однажды на приеме у офтальмолога я рассказал об этом «факте», и врач на меня так посмотрела, будто я только что с дерева спустился. Чтобы было понятно, я искренне верил, что у меня есть какое-то заболевание, из-за которого я не могу видеть боковым зрением. До меня все доходит как до жирафа, поэтому потребовалось немало времени, чтобы врубиться в то, что мама называет меня растяпой. Может быть, она права (я реально постоянно во что-то врезаюсь), но, поразмыслив над ее оскорблением, я решил, что мама таким образом не хотела признавать собственные недостатки – неспособность присматривать за своим ребенком и нежелание нести за него ответственность, предпочитая ни на что не обращать внимания.
На тот момент – когда моя голова наткнулась на острый угол стола – оставалось еще десять лет, прежде чем мама поставит крест на перспективной карьере в сфере медицины из-за собственного медицинского заболевания – огромной доброкачественной опухоли головного мозга, которую нужно удалить. К счастью, после операции мама выжила, но осталась навсегда недовольной тем, что «с ней натворили» (рецидивирующее поражение головного мозга от лучевой терапии). У мамы возникли проблемы. Могу лишь предполагать, каково было поставить крест на своей жизни, прожив всего лишь половину. Ведь если задуматься, сомневаюсь, что она когда-либо переставала оплакивать свою нелегкую судьбу. Не знаю, как бы я повел себя, если бы пришлось забыть о мечтах и желаниях из-за того, что тело решило расстроить мои планы. Не знаю, как бы я справился с неспособностью думать и использовать все многогранные когнитивные функции разума. Даже представить не могу, как можно смириться с поврежденным головным мозгом. Парадокс в том, что я пытаюсь въехать в то, во что мама уже въехать не сможет. А ведь, несмотря на состояние, ей приходилось заботиться о маленьком ребенке. И так изо дня в день. Все очень сложно.
Учитывая все это, я задаюсь вопросом: а было ли маме легче воспринимать меня в свете того, «что с ней натворили»? Мамину болезнь выдавала ее худоба, либо существовали какие-то абстрактные причины. Но я был настоящим, рассек себе башку и делал то, что делают все дети моего возраста, – ни секунды не сидел на месте, хотя, уверен, маме хотелось хоть на минуту выдохнуть.
Несмотря на то что все детство отец с успехом выполнял роль обоих родителей, став не только любящей заботливой матерью, но и защитой и опорой семьи, когда я родился, он присутствовал дома не так часто, как ему того хотелось. Папа все еще был розовощеким врачом, работал по пятнадцать часов в день в отделении неотложной помощи Мемориальной больницы, не теряя надежд стать хорошим кардиологом.
Поэтому у нас с мамой было полно времени, чтобы «подружиться». И как-то раз мы с ней отправились на вечернюю прогулку, выйдя из нашего нагретого на солнце многоквартирного дома, расположенного в зажиточном районе, и зашли в парк. В центре парка возвышалась колоссальных размеров светящаяся звезда Давида. Мама сравнила ее размер с колесом обозрения. И она, будучи падкой на все еврейское, тут же направилась к этому мерцающему маяку, как мотылек на огонек.
И, видя эту гигантскую звезду, напоминавшую огромный треугольник волос на лобке, мама потащила нас прямо в эту яркую иллюминацию. И мы увидели, как несколько сотен евреев танцуют хору[2]2
Хóра – народный танец-хоровод у южных славян, гагаузов, молдаван, румын, греков, грузин, крымских татар, турок, армян и евреев. Исполняется обычно под аккомпанемент инструментального ансамбля.
[Закрыть] вокруг звезды, образовав огромных размеров круг празднующих людей, взявшихся за руки. Полагаю, со стороны выглядело круто, потому что мама отчаянно хотела, чтобы мы приняли в этом участие.
Если бы я гулял с детьми и наткнулся на группу из сотни людей, пляшущих в кругу, я бы подсознательно велел себе держаться подальше от этой сотни танцующих незнакомцев. Отчасти это связано с тем, что я терпеть не могу танцевать и не в восторге от чужаков. А вообще, не находишь, что как-то небезопасно тащить своих маленьких детей в армию кружащихся взрослых? Но у мамы была своеобразная интуиция; ни минуты не думая, она попыталась запихнуть нас в круг. Однако, как и в элитном клубе, впустили только одного из нас, а другого оттолкнули. И, таким образом, мощный поток тел, эта океанская хора, накрыл мое крошечное тельце человеческой волной, а мама осталась «на берегу». Видишь ли, она, к удивлению моему, и не заметила, что это были не обычные евреи, а хасиды[3]3
Хасиди́зм – религиозное течение в иудаизме, которое в первой половине XVIII века за очень короткое время охватило еврейское население Речи Посполитой и прилегающих территорий. Особенное значение в хасидизме придают эмоциональному постижению Бога.
[Закрыть] – в черных костюмах, огромных черных шляпах, с длинными бородами и пейсами и талитами[4]4
Талит, также та́лес – молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.
[Закрыть] на плечах. Ах да, и все эти хасиды были мужчинами – женщины в праздничный круг не допускались.
Если ты не еврей и не знаком с культурой хасидов: хасиды принадлежат к чрезвычайно консервативной секте иудаизма, где придерживаются строгих принципов смешения по половому признаку – женщинам и мужчинам не разрешается вступать в половую связь, по крайней мере, до брака. Но даже тогда мужчина не смотрит большинству женщин в глаза и не разговаривает с ними. Наглядный пример: однажды, году в 2010-м, я снимал апартаменты в Краун-Хайтс[5]5
Кра́ун-Хайтс – район в центральной части боро Бруклин, Нью-Йорк.
[Закрыть], Бруклин, у хасида по имени Моше. Расторгая договор аренды, Моше даже не смотрел в сторону моей жены-шиксы[6]6
Шикса – это часто пренебрежительный, хотя и не всегда, термин для нееврейской женщины или девушки.
[Закрыть], и, что бы она его ни спросила, он отвечал только мне, будто ее вообще не существует. Безусловно, она чувствовала себя ничтожной и униженной. Но не знала, что у хасидов так принято, поэтому, в отличие от меня, совершенно не ожидала, что наша встреча выльется в ужасное унизительное общение.
Интересно, каково было маме, когда сотня хасидов, можно сказать, вырвала у нее сына из рук. Почувствовала ли она себя глупо? Потому что мы, евреи, с детства осведомлены о культурных особенностях, включая хасидов. Либо мама на время просто ослепла и оказалась не в состоянии увидеть, что прямо у нее перед носом происходил еврейский ритуал, либо, как обычно, у нее случилось помутнение рассудка.
Представь, что теряешь своего двухлетнего ребенка в море незнакомых мужчин. Ты бы небось уже устроил панику и позвонил в полицию. Но только не мама. Она ждала, что танец закончится и я ее найду. И где-то спустя час я доковылял до мамы, целый и невредимый, готовый к следующей беспечной авантюре.
Папа был молодым симпатичным кардиологом, и штанишки Мемориальной больницы постепенно начинали трещать на нем по швам – он был готов примерить новые широкие штаны врача (то есть попробовать себя в новой больнице, а не получить новый медицинский халат, если ты не понял). Кстати, о швах – мамины штаны также трещали по швам, поскольку рос живот: она была беременна моим будущим братом. Помимо всего прочего, наш двухкомнатный террариум для хамелеонов, он же многоквартирный дом, становился маловат для семьи из четырех человек, которую представлял себе мой отец. И, таким образом, оставив ужасы диснеевского мира и огромные этнорелигиозные символы в зеркале заднего вида, мы покинули Флориду, поселившись в другом «колеблющемся»[7]7
Штат, в котором исход голосования по выборам президента неясен до последнего момента, так как основные претенденты имеют приблизительно равные шансы на победу
[Закрыть] штате, Пенсильвании – переехали в шумную и суетливую Филадельфию, родину легендарного сливочного сыра.
В Филадельфии мы прожили всего около двух лет, с 1987-го по 1988-й. И время, которое мы провели в «Городе братской любви», нельзя назвать ни волшебным, ни ужасным – просто необходимый переходный момент, временная интрижка, пролетевшая как одно мгновение. Мы жили в доме рядом с бульваром. Места было гораздо больше, чем во Флориде, но дом мы снимали. Отец по-прежнему вкалывал на работе, даже близко не напоминавшей должность врача. Мама была беременна, и те девять месяцев казались вечностью, о чем она всегда любила язвить. А я целыми днями проводил на глинистом заднем дворе, слушая сверхзвуковой гудящий звук постоянно проносящихся мимо машин.
Несмотря на обыденные унылые деньки, проведенные в Фили, в целом было не все так плохо – я стал старшим братом. До сих пор помню, с каким рвением и азартом расспрашивал предков: «А как будет выглядеть мой младший брат? Будем ли мы разговаривать? Будет ли он играть со мной в “Трансформеров”? Станем ли мы лучшими друзьями? Понравится ли ему шоколад? АААА!!!»
Я был гиперактивным, общительным ребенком и отчаянно хотел завести друга. Или двух. Или десять. Родители сказали, что, учась в подготовительном классе, я нашел телефонный школьный справочник и понял, как звонить одноклассникам по дисковому телефону. Звонил и спрашивал, можно ли прийти к ним и поиграть в «Элмо»[8]8
Элмо – игра, основанная на кукле из международного телешоу «Улица Сезам», пушистый красный монстр с большими глазами и оранжевым носом.
[Закрыть]. Понятия не имею, что это за игра, но папа настаивает, что было именно так. Выдуманная эта история или же вымышленная только наполовину, я отчаянно искал себе компанию и друзей. Мне не терпелось, чтобы мама сегодня же вытолкала моего брата из утробы!
С огромной нежностью и любовью я вспоминаю, как стал братом. Мне должно было стукнуть четыре года, и кажется, это прекрасное время обзавестись младшим братиком или сестричкой. Четырехлетний ребенок не осознает, что всего через несколько лет после его рождения на свет появляется новый человек. В голову сразу приходит захватывающая мысль о том, что скоро у тебя появится друг для игр, которого и искать не надо. Дети четырех лет также лишены понимания, что этот, казалось бы, невинный безобидный малыш неизбежно узурпирует твое безмятежное существование с одним ребенком, возвестив о новой эре семейных перебранок и скандалов. Но пока она не наступила, я испытывал невероятную радость ожидания.
Утром, когда родился мой брат Самуэль Дэвид Троман, я ликовал от восторга. Я с предвкушением семенил в коридоре роддома, играя с бабушкой и дедушкой в очередную придуманную игру, «Динозавр Рекс»; кажется, правила были такие: я – динозавр. Затем я увидел, как мама неожиданно, сидя в инвалидном кресле, катится в мою сторону. Это был один из тех редких моментов, когда мама улыбалась, хотя сегодня я задаюсь вопросом: может быть, она была больше довольна тем, что весь ужас закончился, а не результатом своих мучений? В меру своих способностей я понимаю, что роды – это адская боль, которую мужчине ни за что не пережить. Я несколько раз видел, как это происходит. Что-то мне совсем не хочется такое испытывать. И я очень рад, что не могу родить. Я бесконечно благодарен супруге и всем женщинам, подарившим нам, счастливым отцам, замечательных детишек.
Но я имею в виду другое: учитывая, что мама рожала уже второй раз, вряд ли ее восторг был связан с тем, что она подарила жизнь новому ребенку. Она любила нас с братом, но не так, как обычно матери любят своих детей. Разумеется, она никогда не говорила нам «я люблю тебя», никогда не обнимала, не хвалила и не оказывала эмоциональную поддержку. Она хотела, чтобы мы добились успеха и не подохли – и, вероятно, с ее стороны это была своеобразная любовь… Поэтому мама не то чтобы была не рада второму ребенку, но, зная ее, могу сказать, она была счастлива уже оттого, что наконец-то вытолкнула его из утробы, и мне кажется… я вряд ли имею право ее осуждать.
Но что бы она ни чувствовала, меня переполняли любовь и эмоции. Металлическая колыбель, двигающаяся за мамой, затормозила прямо передо мной. Я помню все очень хорошо: подбежал к колыбели и посмотрел на плетеную кроватку новорожденного малыша. Лучше всего я помню Сэма, крошечного, скукожившегося, в белых больничных ползунках. Я улыбнулся во весь рот. Даже сейчас, вспомнив тот момент, улыбаюсь. Мало что в жизни оставило на мне такое впечатление, не говоря уже об унылом и скучном периоде на «родине Америки»[9]9
Филадельфия – родина американской демократии. По всему городу, от Зала Независимости до простых таверн, основатели нации денно и нощно планировали революцию, положившую начало американской нации.
[Закрыть].
Лишь в начале 2000-х в Филадельфии случилось еще одно «впечатлившее» меня событие – когда я, можно сказать, «впечатал» старый грузовой трейлер Fall Out Boy в многочисленные припаркованные машины, еле втиснув наш фургон в узкий переулок. Мы ехали в ныне не существующий театр Trocadero и здорово опаздывали на отстройку звука. Мы были еще не на том этапе карьеры, когда опоздания нас красили, и учитывая, что паника – моя обычная реакция в таких ситуациях, я мчал как угорелый. Отчетливо помню узкую, выложенную кирпичом улицу, по которой нужно было проехать, предпоследний поворот перед тем, как мы добрались до концертной площадки. И эта крошечная дорога с обеих сторон была зажата промышленными зданиями – здесь бы на причудливой гужевой повозке проехать или пижонском велотакси.
Из-за скорости, отвратительного вождения и ухабистого рельефа прицеп фургона – в котором ехали самые «прыгающие» личные вещи, наши инструменты и атрибутика – начал неистово рикошетить от машины к машине, разбивая и тараня заработанные тяжелым трудом тачки. Все равно что я бы играл роль светловолосого хулигана-задиры из комедии 80-х, пытающегося поколотить задротов на аттракционе «машинки». Смертельный финальный удар случился, когда мы подъехали ко входу – я последний раз врезался в «Олдсмобиль», за рулем которого сидел металхэд средних лет, который вместо того, чтобы выйти и как следует наорать, принялся развлекать меня историями о том, как видел Metallica с Клиффом Бёртоном. Более того, пострадавшая машина принадлежала не ему, а его пожилой матери. И да, у нас тоже страховки не было. Вот придурки!
Но в 80-х у моих предков была страховка. До сих пор есть… ну, у папы. А раньше они использовали свою модную страховку, чтобы перевезти нас, опять, в еще один «колеблющийся» штат – Огайо! Если быть точным, в деревушку Саут-Рассел[10]10
Саут-Рассел – деревня в округе Джога, штат Огайо, США.
[Закрыть]. Ой, не знаешь, где это? Потому что никто не знает. Чтобы ее найти, я использую фирменный способ, который всегда срабатывает: включи компьютер и поищи! Гуглить ведь ты умеешь! Только не надо мне заливать, слышь?! Да ладно, шучу; не гугли. Кого это вообще волнует?
Для отца переезд стал, так сказать, его звездным часом. Папе предложили работу в кардиологии в престижной клинике Кливленда, а на заработанные деньги он купил наш первый дом. И хотя он мог бы позволить себе приобрести что-нибудь поближе к Кливленду, в часе езды от города мы смогли купить большой просторный дом, хоть и типовой постройки. Мы прошли путь от съемной квартиры 65 квадратных метров в Филадельфии до огромного классического трехсотметрового американского особняка, обитого безвкусным сайдингом, с участком в тридцать соток в придачу. Усердная работа и упорство отца окупились.
Люди так устроены, что всегда ждут подвоха. Когда у нас все замечательно, мы нутром чуем, что долго так продолжаться не может и скоро что-то обязательно пойдет не так. В случае нашей семьи все пошло наперекосяк после переезда в Саут-Рассел. Потому что, видишь ли, на тот момент в этой деревушке жило мало евреев. И все, от соседей до моих одноклассников, испытывали целый спектр эмоций по поводу четырех «разнокалиберных» евреев, нарушивших покой их «безъеврейской» провинции.
И хотя до сегодняшнего дня я осознанно это не воспринимал, именно в Саут-Расселе, штат Огайо, началось становление моей личности – неприятный, но захватывающий путь к самопознанию. Я не про мастурбацию; она была значительно позже. Подытоживая, можно сказать так: мне 11. Порнушка. Подвал. Грязные салфетки.
И это несексуальное путешествие было одним из многих странствий, которые приведут меня не только туда, где я нахожусь, но и сделают тем, кем я сегодня являюсь. Мне еще предстоит познать, каково быть евреем, в этническом смысле, будучи единственным евреем в городе, о чем мне постоянно напоминали местные – из простого любопытства и глубокого отвращения.
Но, как ни странно, именно там я открыл для себя панк-рок. Ведь Саут-Рассел – далеко не панковское место; спокойное и отрезанное от остального мира. Местные используют фразочку y’all[11]11
Y’all – сокращение от you all. Слово широко распространено в южных штатах США, употребляется при обращении к группе людей, коллективу. I did it, y’all! – У меня все получилось, слышали все?
[Закрыть], при этом находясь весьма далеко от Линии Мейсона[12]12
Линия Мейсона-Диксона – граница, проведенная в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мейсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длившегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке, Пенсильванией и Мэрилендом.
[Закрыть] (или ее официально переименовали в Линию между Флоридой и Джорджией? В картографии я не секу. Да еще и придурок необразованный, но, мне кажется, идея классная!). Как бы там ни было, Саут-Рассел был очень одиноким местом. И, живя там, я стал одиночкой и безнадежно искал, к чему бы примкнуть, чтобы не чувствовать себя таким одиноким. Хотелось стать частью чего-то большего, чем я сам, и не предопределенного, коим был иудаизм. И открыв для себя панк не только как жанр музыки, но и полноценную культуру, я почувствовал себя личностью, а не просто евреем. Но, как ни странно, учитывая, что нашу семью осуждали в Европе из-за того, что мы евреи, культура панка казалась мне знакомой, и меня естественным образом к ней тянуло. И евреи, и панки сталкивались с изгнанием. И мы гордимся сильным духом коллективизма. Но есть доля иронии в том, что музыка и культура, фактически слепившие меня и заставившие полюбить себя таким, какой я есть, появились в моей жизни именно там, где меня люто ненавидели, – в открытой местности к северо-востоку от Огайо. Хуже места не придумать!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?