Электронная библиотека » Джон Голсуорси » » онлайн чтение - страница 10


  • Текст добавлен: 31 декабря 2017, 16:40


Автор книги: Джон Голсуорси


Жанр: Классическая проза, Классика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Шрифт:
- 100% +
III
Двухлетки

Тем временем в паддоке, в той его части, где было меньше народу, готовили к скачкам двухлеток.

– Джон, пойдем посмотрим, как седлают Рондавеля, – сказала Флер.

Она рассмеялась, когда он оглянулся.

– Нет, Энн при тебе весь день и всю ночь. Разок можно пойти и со мной.

В дальнем углу паддока, высоко подняв благородную голову, стоял сын Голубки; ему осторожно вкладывали мундштук, а Гринуотер собственноручно прилаживал на нем седло.

– Никому на свете не живется лучше, чем скаковой лошади, – говорил Джон. – Посмотри, какие у нее глаза – умные, ясные, живые. У ломовых лошадей такой разочарованный, многострадальный вид, у этих – никогда. Они любят свое дело, это поддерживает их настроение.

– Не читай проповедей, Джон! Ты так и думал, что мы здесь встретимся?

– Да.

– И все-таки приехал. Какая храбрость!

– Тебе непременно хочется говорить в таком тоне?

– А в каком же? Ты заметил, Джон, скаковые лошади, когда стоят, никогда не сгибают колен; оно и понятно, они молодые. Между прочим, есть одно обстоятельство, которое должно бы умерить твои восторги. Они всегда подчиняются чужой воле.

– А кто от этого свободен?

Какое у него жесткое, упрямое лицо!

– Посмотрим, как его поведут.

Они подошли к Вэлу, тот хмуро сказал:

– Ставить будете?

– Ты как, Джон?

– Да; десять фунтов.

– Ну и я так. Двадцать фунтов за нас двоих, Вэл.

Вэл вздохнул.

– Посмотрите вы на него! Видали вы когда-нибудь более независимого двухлетка? Помяните мое слово, он далеко пойдет. А мне не разрешают ставить больше двадцати пяти фунтов! Черт!

Он отошел от них и заговорил с Гринуотером.

– Более независимого, – сказала Флер. – Несовременная черта – правда, Джон?

– Не знаю; если посмотреть поглубже…

– О, ты слишком долго прожил в глуши. Вот и Фрэнсис был на редкость цельный; Энн, вероятно, такая же. Напрасно ты не отведал Нью-Йорка – стоило бы, судя по их литературе.

– Я не сужу по книгам; по-моему, между литературой и жизнью нет ничего общего.

– Будем надеяться, что ты прав. Откуда бы посмотреть этот заезд?

– Встанем вон там, у ограды. Меня интересует финиш. Я что-то не вижу Энн.

Флер крепко сжала губы, чтобы не сказать: «А ну ее к черту!»

– Ждать некогда, у ограды не останется места.

Они протиснулись к ограде, почти против самого выигрышного столба, и стояли молча – как враги, думалось Флер.

– Вот они!

Мимо них пронеслись двухлетки, так быстро и так близко, что разглядеть их толком не было возможности.

– Рондавель хорошо идет, – сказал Джон, – и этот вот, гнедой, мне нравится.

Флер лениво проводила их глазами, она слишком остро чувствовала, что она одна с ним – совсем одна, отгороженная чужими людьми от взглядов знакомых. Она напрягла все силы, чтобы успеть насладиться этим мимолетным уединением. Она просунула руку ему под локоть и заставила себя проговорить:

– Я даже нервничаю, Джон. Он просто обязан прийти первым.

Понял он, что, когда он стал наводить бинокль, ее рука осталась висеть в воздухе?

– Отсюда ничего не разберешь. – Потом он опять прижал к себе локтем ее руку. Понял он? Что он понял?

– Пошли!!

Флер прижалась теснее.

Тишина – гам – выкрикивают одно имя, другое! Но для Флер ничего не существовало – она прижималась к Джону. Лошади пронеслись обратно, мелькнуло яркое пятно. Но она ничего не видела, глаза ее были закрыты.

– Шут его дери, – услышала она его голос, – выиграл!

– О Джон!

– Интересно, что мы получим.

Флер посмотрела на него, на ее бледных щеках выступило по красному пятну, глаза глядели очень ясно.

– Получим! Ты правда хотел это сказать, Джон?

И хотя он двинулся следом за ней к паддоку, по его недоумевающему взгляду она поняла, что он не хотел это сказать.

Вся компания, кроме Сомса, была в сборе. Джек Кардиган объяснял, что выдача была несообразно низкая, так как на Рондавеля почти никто не ставил – кто-то что-то пронюхал; он, по-видимому, находил, что это заслуживает всяческого порицания.

– Надеюсь, дядя Сомс не увлекся свыше меры, – сказал он. – Его с «Золотого кубка» никто не видел. Вот здорово будет, если окажется, что он взял да ахнул пятьсот фунтов!

Флер недовольно сказала:

– Папа, вероятно, устал и ждет в машине. Нам, тетя, тоже пора бы двигаться, чтобы не попасть в самый разъезд.

Она повернулась к Энн.

– Когда увидимся?

Энн взглянула на Джона, он буркнул:

– О, как-нибудь увидимся.

– Да, мы тогда сговоримся. До свидания, милая! До свиданья, Джон! Поздравь от меня Вэла. – И, кивнув им на прощание, Флер первая двинулась к выходу. Ярость, кипевшая в ее сердце, никак не проявилась: нельзя было дать заметить отцу, что с ней происходит что-то необычное.

Сомс действительно ждал в автомобиле. Столь противное его принципам волнение от «Золотого кубка» заставило его присесть на трибуне. Там он и просидел два следующих заезда, лениво наблюдая, как волнуется внизу толпа и как лошади быстро скачут в один конец и еще быстрее возвращаются. Отсюда, в милом его сердцу уединении, он мог если не с восторгом, то хотя бы с интересом спокойно разглядывать поразительно новую для него картину. Национальное времяпрепровождение – он знал, что сейчас каждый норовит на что-нибудь ставить. На одного человека, хоть изредка посещающего скачки, очевидно, приходится двадцать, которые на них ни разу не были, но все же как-то научились проигрывать деньги. Нельзя купить газету или зайти в парикмахерскую без того чтобы не услышать о скачках. В Лондоне и на Юге, в Центральных графствах и на Севере все этим увлекаются, просаживают на лошадей шиллинги, доллары и соверены. Большинство этих людей, наверно, в жизни не видали скаковой лошади, а может, и вообще никакой лошади; скачки – это, видно, своего рода религия, а теперь, когда их не сегодня-завтра обложат налогом, – даже государственная религия. Какой-то врожденный дух противоречия заставил Сомса слегка содрогнуться. Конечно, эти надрывающиеся обыватели, там, внизу под смешными шляпами и зонтиками, были ему глубоко безразличны, но мысль, что теперь им обеспечена санкция царствия небесного или хотя бы его суррогата – современного государства, – сильно его встревожила. Точно Англия и в самом деле повернулась лицом к фактам. Опасный симптом! Теперь, чего доброго, закон распространится и на проституцию! Обложить налогом так называемые пороки – все равно что признать их частью человеческой природы. И хотя Сомс, как истый Форсайт, давно знал, что так оно и есть, но признать это открыто было бы чересчур по-французски. Допустить, что человеческая природа несовершенна, – это какое-то пораженчество; стоит только пойти по этой дорожке – неизвестно, где остановишься. Однако, по всему видно, налог даст порядочный доход, а доходы ох как нужны; и он не знал, на чем остановиться. Сам бы он этого не сделал, но не ополчаться же за это на правительство! К тому же правительство, как и он сам, по-видимому, поняло, что всякий азарт – самое мощное противоядие от революции; пока человек может заключать пари, у него остается шанс приобрести что-то задаром, а стремление к этому и есть та движущая сила, которая скрывается за всякой попыткой перевернуть мир вверх ногами. Кроме того, надо идти в ногу с веком, будь то вперед или назад – что, впрочем, почти одно и то же. Главное – не вдаваться в крайности.

В эти размеренные мысли внезапно вторглись совершенно неразмеренные чувства. Там, внизу, к ограде направлялись Флер и этот молодой человек. Из-под полей своего серого цилиндра он с болью глядел на них, вынужденный признать, что это самая красивая пара на всем ипподроме. У ограды они остановились – молча; и Сомс, который в минуты волнения сам становился молчаливее, чем когда-либо, воспринял это как дурной знак. Неужели и вправду дело неладно и страсть притаилась в своем неподвижном коконе, чтобы вылететь из него на краткий час легкокрылой бабочкой? Что кроется за их молчанием? Вот пошли лошади. Этот серый, говорят, принадлежит его племяннику. И к чему только он держит лошадей! Когда Флер сказала, что едет на скачки, он знал, что из этого получится. Теперь он жалел, что поехал. Впрочем, нет! Лучше узнать все, что можно. В плотной толпе у ограды он мог различить только серый цилиндр молодого человека и черную с белым шляпу дочери. На минуту его внимание отвлекли лошади: почему и не посмотреть, как обгонят лошадь Вэла? Говорят, он многого ждет от нее – лишняя причина для Сомса не ждать от нее ничего хорошего. Вот они скачут, все сбились в кучу. Сколько их, черт возьми! И этот серый – удобный цвет, не спутаешь! Э, да он выигрывает! Выиграл!

– Гм, – сказал он вслух, – это лошадь моего племянника.

Ответа не последовало, и он стал надеяться, что никто не слышал. И опять взгляд его обратился на тех двоих у ограды. Да, вот они уходят молча, Флер впереди. Может быть… может быть, они уже не ладят, как прежде? Надо надеяться на лучшее. Но боже, как он устал! Пойти подождать их в автомобиле.

Там он и сидел в полумраке, когда они явились, громко болтая о всяких пустяках, – глупый вид у людей, когда они выигрывают деньги. А они, оказывается, все выиграли!

– А вы не ставили на него, дядя Сомс?

– Я думал о другом, – сказал Сомс, глядя на дочь.

– Мы уж подозревали, не вы ли нам подстроили такую безобразно маленькую выдачу.

– Как? – угрюмо сказал Сомс. – Вы что же, решили, что я ставил против него?

Джек Кардиган откинул назад голову и расхохотался.

– Ничего не вижу смешного, – буркнул Сомс.

– Я тоже, Джек, – сказала Флер. – Откуда папе знать что-нибудь о скачках?

– Простите меня, сэр, я сейчас вам все объясню.

– Боже упаси, – сказал Сомс.

– Нет, но тут что-то неладно. Помните вы этого Стэйнфорда, который стибрил у мамы табакерку?

– Помню.

– Так он, оказывается, был у Вэла в Уонсдоне, и Вэл думает, не пришло ли ему в голову, что Рондавель – незаурядный конь? В прошлый понедельник какой-то тип околачивался там, когда его пробовали на галопе. Поэтому они и выпустили жеребенка сегодня, а не стали ждать до Гудвудских скачек. И все-таки опоздали, кто-то нас перехитрил. Мы получили только вчетверо.

Для Сомса все это было китайской грамотой, он понял только, что этот томный негодяй Стэйнфорд каким-то образом опять явился причиной встречи Флер с Джоном: ведь он знал от Уинифрид, что во время стачки Вэл и его компания остановились на Грин-стрит, специально чтобы повидаться со Стэйнфордом. Он горько раскаивался, что не подозвал тогда полисмена и не отправил этого типа в тюрьму.

Из-за коварства «этого Ригза» им не скоро удалось выбраться из гущи машин, и на Саут-сквер они попали только в семь часов. Их встретили новостью, что у Кита жар. С ним сейчас мистер Монт. Флер бросилась в детскую. Смыв с себя грязь за целый день, Сомс уселся в гостиной и стал тревожно ждать их доклада. У Флер в детстве бывал жар, и нередко он приводил к чему-нибудь. Если жар Кита не приведет ни к чему серьезному, он может пойти ей на пользу – привяжет ее мысли к дому. Сомс откинулся на спинку кресла перед картиной Фрагонара – изящная вещица, но бездушная, как все произведения этой эпохи! Зачем Флер изменила стиль этой комнаты с китайского на Lоuis Quinzе? Очевидно, разнообразия ради. Нынешняя молодежь ни к чему не привязывается надолго: какой-то микроб в крови «безработных богачей» и «безработных бедняков» и вообще, по-видимому, у всех на свете. Никто не желает оставаться на месте, даже после смерти, судя по всем этим спиритическим сеансам. Почему люди не могут спокойно заниматься своим делом, хотя бы лежать в могиле! Они так жадно хотят жить, что жизни и не получается. Солнечный луч, дымный от пыли, косо упал на стену перед ним; красиво это – солнечный луч, но какая масса пыли, даже в такой вылизанной комнате! И подумать, что от какого-то микроба, который меньше, чем одна из этих пылинок, у ребенка может подняться температура! Сомс всей душой надеялся, что у Кита нет ничего заразного. И он стал мысленно перебирать все детские болезни – свинка, корь, ветряная оспа, коклюш. Флер их все перенесла, но скарлатины избежала. И Сомс стал беспокоиться. Не мог ведь Кит подхватить скарлатину, он слишком мал. Но няньки такие небрежные – как знать? И он вдруг затосковал по Аннет. Что она делает во Франции столько времени? Она незаменима, когда кто-нибудь болеет, у нее есть отличные рецепты. Надо отдать справедливость французам – доктора у них толковые, когда дадут себе труд вникнуть в дело. Снадобье, которое они прописали ему в Довиле от прострела, замечательно помогло. А после визита этот маленький доктор сказал: «Завтра зайду пообедать!» – так по крайней мере ему послышалось. Потом выяснилось, что он хотел сказать: «Завтра зайду проведать». Не говорят ни на одном языке, кроме своего дурацкого французского, и еще делают обиженное лицо, когда вы сами не можете на нем объясняться.

Сомса долго продержали без известий; наконец пришел Майкл.

– Ну?

– Что ж, сэр, очень смахивает на корь.

– Гм! И где только он мог ее подцепить?

– Няня просто ума не приложит; но Кит страшно общительный. Стоит ему завидеть другого ребенка, как он бежит к нему.

– Это плохо, – сказал Сомс. – У вас тут рядом трущобы.

– Да, – сказал Майкл, – справа трущобы, слева трущобы, прямо трущобы – куда пойдешь?

Сомс сделал большие глаза.

– Хорошо еще, что не подлежит регистрации, – сказал он.

– Что, трущобы?

– Нет, корь. – Если он чего боялся, так это болезни, подлежащей регистрации: явятся представители власти, будут всюду совать свой нос, еще, чего доброго, заставят сделать дезинфекцию. – Как себя чувствует мальчуган?

– Преисполнен жалости к самому себе.

– По-моему, – сказал Сомс, – блохи не так уж безвредны, как о них говорят. Эта его собака могла подцепить коревую блоху. Как это доктора до сих пор не обратили внимания на блох?

– Как это они еще не обратили внимания на трущобы, – сказал Майкл, – от них и блохи.

Сомс опять сделал большие глаза. Теперь его зять, как видно, помешался на трущобах! Очень беспокойно, когда в нем начинает проявляться общественный дух. Может быть, он сам бывает в этих местах и принес на себе блоху или еще какую-нибудь заразу.

– За доктором послали?

– Да, ждем с минуты на минуту.

– Толковый или шарлатан, как все?

– Тот же, которого мы приглашали к Флер.

– О! А! Помню – слишком много мнит о себе, но не глуп. Уж эти доктора!

В изящной комнате воцарилось молчание: они ждали звонка; и Сомс размышлял. Рассказать Майклу о том, что сегодня случилось? Он открыл было рот, но из него не вылетело ни звука. Уж сколько раз Майкл поражал его своими взглядами. И он все смотрел на зятя, а тот глядел в окно. Занятное у него лицо, некрасивое, но приятное: эти острые уши и брови, разбегающиеся вверх, – не думает вечно о себе, как все красивые молодые люди. Красивые мужчины всегда эгоисты, – верно, избалованы. Хотел бы он знать, о чем задумался этот молодой человек!

– Вот он! – сказал Майкл, вскакивая с места.

Сомс опять остался один. На сколько времени, он не знал, – он был утомлен и вздремнул, несмотря на тревогу. Звук открывающейся двери разбудил его, и он успел принять озабоченный вид прежде, чем Флер заговорила:

– Почти наверно корь, папа.

– О-о, – протянул Сомс. – Как насчет ухода?

– Няня и я, конечно.

– Значит, тебе нельзя будет выходить?

«А ты разве не рад этому?» – словно сказало ее лицо. Как она читает у него в мыслях!

Видит бог, он не рад ничему, что огорчает ее, а между тем…

– Бедный малыш, – сказал он уклончиво. – Нужно вызвать твою мать. Постараюсь найти что-нибудь, чтобы развлечь его.

– Не стоит, папа, у него слишком сильный жар, у бедняжки. Обед подан, я буду обедать наверху.

Сомс встал и подошел к ней.

– Ты не тревожься, – сказал он. – У всех детей…

Флер подняла руку.

– Не подходи близко, папа. Нет, я не тревожусь.

– Поцелуй его от меня, – сказал Сомс. – Впрочем, ему все равно.

Флер взглянула на него. Губы ее чуть-чуть улыбнулись. Веки мигнули два раза. Потом она повернулась и вышла, и Сомс подумал: «Она – вот бедняжка! Я ничем не могу помочь!»

О ней, а не о внуке были все его мысли.

IV
В «Лугах»

В «Лугах» Св. Августина когда-то, без сомнения, росли цветы, и по воскресеньям туда приезжали горожане погулять и нарвать душистый букет. Теперь же, если там еще и можно было увидеть цветы, то разве только в алтаре церкви преподобного Хилери или у миссис Хилери на обеденном столе. Остальная часть многочисленного населения знала об этих редкостных творениях природы только понаслышке да изредка, завидев их в корзинах, восклицала: «Эх, хороши цветочки!»

В день Аскотских скачек, когда Майкл, верный своему обещанию, явился навестить дядю, его спешно повели смотреть, как двадцать маленьких «августинцев» отправляют в крытом грузовике провести две недели среди цветов в их естественном состоянии. В толпе ребят стояла его тетя Мэй – женщина высокого роста, стриженая, с рыжеватыми седеющими волосами и с тем слегка восторженным выражением, с которым обычно слушают музыку. Улыбка у нее была очень добрая, и все любили ее за эту улыбку и за манеру удивленно вздергивать тонкие брови, словно недоумевая: «Ну, что же дальше?» В самом начале века Хилери нашел ее в доме приходского священника в Хэнтингдоншире, и двадцати лет она вышла за него замуж. С тех пор она не знала свободного часа. Два ее сына и дочь уже поступили в школу, так что во время учебного года семью ее составляли всего только несколько сот августинцев. Хилери случалось говорить: «Не налюбуюсь на Мэй. Теперь, когда она остриглась, у нее оказалось столько свободного времени, что мы думаем заняться разведением морских свинок. Если бы она еще позволила мне не бриться, мы бы действительно успели кое-что сделать».

Увидев Майкла, она улыбнулась ему и вздернула брови.

– Молодое поколение Лондона, – вполголоса сообщила она, – отбывает в Ледерхед. Правда, милые?

Майкла и в самом деле удивил здоровый и опрятный вид двадцати юных августинцев. Судя по улицам, с которых их собрали, и по матерям, которые пришли их проводить, семьи, очевидно, приложили немало усилий, чтобы снарядить их в дорогу.

Он стоял и приветливо улыбался, пока ребят выводили на раскаленный тротуар под восхищенными взорами матерей и сестер. Ими набили грузовик, открытый только сзади, и четыре молодые воспитательницы втиснулись в него следом за ними.

– «Двадцать четыре цыпленка в этот пирог запекли», – вспомнил Майкл детскую песенку.

Тетка его рассмеялась.

– Да, бедняжки, и жарко им будет! Но правда, они славные? – Она понизила голос. – А знаешь, что они скажут через две недели, когда вернутся? «Да, да, спасибо, было очень хорошо, только малость скучно. Нам больше нравится на улицах». Каждый год та же история.

– А зачем их тогда возить, тетя Мэй?

– Они поправляются физически; вид у них крепкий, но на самом деле они не могут похвастаться здоровьем. А потом, так ужасно, что они никогда не видят природы. Конечно, Майкл, мы выросли в деревне и не можем понять, что представляют для детей лондонские улицы – без пяти минут рай, знаешь ли.

Грузовик тронулся, вслед ему махали платками, выкрикивали напутствия.

– Матери любят, когда увозят ребят, – сказала тетя Мэй, – это льстит их самолюбию. Ну, так. Что тебе еще показать? Улицу, которую мы только что купили и собираемся потрошить и фаршировать заново? Хилери, верно, там с архитектором.

– Кому принадлежала улица? – спросил Майкл.

– Владелец жил на Капри. Вряд ли он когда и видел ее. На днях он умер, и мы получили ее за сравнительно небольшие деньги, если принять во внимание близость к центру. Земельные участки стоят недешево.

– Вы заплатили за нее?

– О нет! – Она вздернула брови. – Отсрочили чек до второго пришествия.

– Боже правый!

– Никак нельзя было упустить эту улицу. Мы внесли аванс, остальную сумму надо достать к сентябрю.

– Сколько? – спросил Майкл.

– Тридцать две тысячи.

Майкл ахнул.

– Ничего, милый, достанем. Хилери в этом отношении молодец. Вот и пришли.

Это была изогнутая улица, на которой, по мере того как они медленно шли вперед, каждый дом казался Майклу более ветхим, чем предыдущий. Закопченные, с обвалившейся штукатуркой, сломанными решетками и разбитыми окнами, словно брошенные на произвол судьбы, как наполовину выгоревший корабль, они поражали взгляд и сердце своей заброшенностью.

– Что за люди тут живут, тетя Мэй?

– Всякие – по три-четыре семьи в каждом доме. Торговцы с Ковент-Гардена, разносчики, фабричные работницы – мало ли кто. Прозаических насекомых изобилие, Майкл. Работницы трогательные – хранят свои платья в бумажных пакетах. Многие очень недурно одеваются. Иначе, положим, их бы уволили, бедных.

– Но неужели у людей еще может быть желание здесь жить?

Брови тетки задумчиво сдвинулись.

– Тут, милый, не в желании дело. Просто экономические соображения. Где еще они могли бы жить так дешево? И даже больше: куда им вообще идти, если их выселят? Тут неподалеку власти недавно снесли целую улицу и построили громадный многоквартирный дом для рабочих; но тем, кто раньше жил на этой улице, квартирная плата оказалась не по карману, и они попросту рассосались по другим трущобам. А кроме того, им, знаешь ли, не по вкусу эти дома-казармы, и я их понимаю. Им хочется иметь целый домик, а если нельзя – целый этаж в невысоком доме. Или хотя бы комнату. Это – свойство английского характера, и оно не изменится, пока мы не научимся лучше проектировать рабочие жилища. Англичане любят нижние этажи, наверно, потому что привыкли. А, вот и Хилери!

Хилери Черрел, в темно-серой куртке с расстегнутым отложным воротничком и без шляпы, стоял в подъезде одного из домов и беседовал с каким-то худощавым мужчиной, узкое лицо которого очень понравилось Майклу.

– А, Майкл, ну что ты скажешь о Слэнт-стрит, мой милый? Все эти дома до единого мы выпотрошим и вычистим так, что будет любо-дорого смотреть.

– Сколько времени они останутся чистыми, дядя Хилери?

– О, в этом отношении беспокоиться не приходится, – сказал Хилери, – у нас уже есть некоторый опыт. Предоставь им только эту возможность, люди с радостью будут поддерживать у себя чистоту. Они и так чудеса творят. Зайди посмотри, только не прикасайся к стенам. Ты, Мэй, останься, поговори с Джемсом. Здесь живет ирландка: у нас их немного. Можно войти, миссис Корриган?

– Неужели же нельзя? Рада видеть ваше преподобие, хоть не больно у меня сегодня прибрано.

Плотная женщина с черными седеющими волосами, засучив по локоть рукава на мощных руках, оторвалась от какого-то дела, которым была занята в комнате, до невероятия заставленной и грязной. На большой постели спали, по-видимому, трое, и еще кто-то на койке; еда, очевидно, приготовлялась в небольшом закопченном камине, над которым хранились на полке трофеи памятных событий за целую жизнь. На веревке сушилось белье. На заплатанных, закоптелых стенах не было ни одной картины.

– Мой племянник Майкл Монт, миссис Корриган; он член парламента.

Ирландка подбоченилась.

– Неужто?

Бесконечное снисхождение, с которым это было сказано, поразило Майкла в самое сердце.

– А верно мы слышали, будто ваше преподобие купили всю улицу? А что вы с ней будете делать? Уж не выселять ли нас надумали?

– Ни в коем случае, миссис Корриган.

– Ну, я так и знала. Я им говорила: «Скорей всего, хочет почистить у нас внутри, а на улицу в жизни не выставит».

– Когда подойдет очередь этого дома, миссис Корриган, – а ждать, я думаю, не очень долго, – мы подыщем вам хорошее помещение, вы там поживете, а потом вернетесь к новым стенам, полам и потолкам, и будет у вас хорошая плита, и стирать будет удобно, и клопов не останется.

– Эх, вот это бы я посмотрела!

– Скоро увидите. Вот взгляни, Майкл, если я тут проткну пальцем обои, что только оттуда не полезет! Нельзя вам пробивать дырки в стенах, миссис Корриган.

– Что правда, то правда, – ответила миссис Корриган. – Как начал Корриган в прошлый раз вколачивать гвоздь, так что было! Там их не оберешься.

– Ну, миссис Корриган, рад видеть вас в добром здоровье. Всего хорошего, да скажите мужу, если его ослу нужен отдых, у нас в садике всегда найдется место. За хмелем в этом году поедете?

– А как же, – ответила миссис Корриган. – Всего вам хорошего, ваше преподобие; всего хорошего, сэр!

На голой обшарпанной площадке Хилери Черрел сказал:

– Соль земли, Майкл. Но подумай, каково жить в такой атмосфере! Хорошо еще, что они все лишены чувства обоняния.

Майкл засмеялся, глубоко вдыхая несколько менее спертый воздух.

– Сколько, по вашим подсчетам, надо времени, чтобы обновить эту улицу, дядя Хилери?

– Года три.

– А как вы думаете достать деньги?

– Выиграю, выпрошу, украду. Вот здесь живут три работницы с фабрики «Петтер и Поплин». Их, конечно, нет дома. Чистенько, правда? Бумажные пакеты оценил?

– Послушайте, дядя, вы бы осудили девушку, которая пошла бы на что угодно, лишь бы не жить в таком доме?

– Нет, – сказал преподобный Хилери, – как перед Богом говорю, не осудил бы.

– Вот за это я вас и люблю, дядя Хилери. Вы заставляете меня опять уверовать в церковь.

– Милый ты мой! Реформация – ничто по сравнению с тем, что творится последнее время в церковных делах. То ли еще увидишь! Я, впрочем, держусь того мнения, что в небольших дозах отделение церкви от государства было бы нам совсем не вредно. Пойдем к нам завтракать и поговорим о плане перестройки трущоб. И Джемса прихватим.

– Вот видишь ли, – продолжал он, когда они уселись вокруг обеденного стола в столовой его домика, – есть, я уверен, немало людей, которые с удовольствием вложили бы небольшую часть своего состояния под два с половиной процента, рассчитывая со временем получать четыре, будь у них уверенность, что тем самым они обеспечивают ликвидацию трущоб. Мы проделали кой-какие опыты и нашли, что вполне можем привести эти развалины в жилой вид, почти не повышая квартирной платы, и при этом выплачивать два с половиной процента вашим кредиторам. Если это возможно здесь, то возможно и во всех других районах, где частные общества по перестройке трущоб стали бы, как и мы, следовать тому принципу, что жителей трущоб никуда переселять не надо. Но нужны, разумеется, деньги – основной фонд перестройки трущоб: двухпроцентные облигации с купонами, подлежащие погашению через двадцать лет; из этого фонда общества по мере надобности брали бы средства для скупки и обновления трущобных участков.

– А как вы думаете погашать облигации через двадцать лет?

– О, так же, как и правительство, – выпуском новых.

– Однако, – сказал Майкл, – местные власти обладают большими полномочиями, у них больше шансов собрать эти деньги.

Хилери покачал головой.

– Полномочия – да; но власти медлительны, Майкл, по сравнению с ними улитка кажется скороходом. Кроме того, они как раз занимаются переселением, так как взимают слишком высокую квартирную плату. Да это и не в английском духе, голубчик. Не любим мы почему-то быть обязанными властям и нести перед ними ответственность. А для муниципалитетов остается достаточно работы в трущобах, они и делают много полезного, но без помощи им с этим делом не сладить. Тут нужно человеческое отношение, нужно чувство юмора и вера, а это уж вопрос частной инициативы в каждом городе, где есть трущобы.

– А кто вам даст этот основной фонд? – спросил Майкл, поглядывая на брови тети Мэй, которые уже начали подергиваться.

– А вот, – подмигивая, сказал Хилери, – тут-то можно начать разговор о тебе. Я, собственно, затем и пригласил тебя сегодня.

– Вот так так! – сказал Майкл, чуть не подскочив над тарелкой с кашей.

– Совершенно верно, – сказал Хилери. – Но разве ты бы не мог устроить, чтобы объединенная комиссия от обеих палат выпустила воззвание? Основываясь на проделанной нами работе, Джемс сможет дать тебе точные цифры. Пусть сами посмотрят, что тут творится. Ведь не может быть, Майкл, чтобы не нашлось десяти справедливых людей, которые дадут подбить себя на такое дело.

– Десять апостолов, – слабо ввернул Майкл.

– Пусть так, но Христа, собственно, незачем вмешивать в это дело, тут нет ничего абстрактного или сентиментального; ты бы мог к ним подъехать с любой стороны. Например, старый сэр Тимоти Фэнфилд с восторгом повоевал бы с трущобными домовладельцами. Дальше: мы ведь электрифицировали все кухни и собираемся продолжать в том же духе, – значит, есть приманка и для старика Шропшира. Да и нет надобности создавать комиссию только из членов обеих палат – в нее согласился бы войти сэр Томас Морсел, да, я думаю, и любой из известных врачей; можно бы завербовать парочку банкиров с примесью квакерской крови; и всюду найдется достаточно отставных генерал-губернаторов не у дел. Да если бы тебе еще удалось залучить в председатели члена королевской фамилии – дело было бы в шляпе.

– Бедный Майкл! – сказал ласковый голос тети Мэй. – Дай ты ему доесть кашу, Хилери!

Но Майкл не собирался браться за ложку: он видел, что здесь заваривается каша другого рода.

– Основной капитал для перестройки трущоб, – продолжал Хилери, – обслуживающий все общества по перестройке трущоб, существующие и проектируемые, если только они следуют принципу не переселять теперешних жильцов. Понимаешь, какой это создаст нам престиж в глазах жильцов? Мы пускаем их по верному пути и, уж конечно, будем следить, чтобы они опять не запустили своих жилищ.

– И вы думаете, что все это в ваших силах? – сказал Майкл.

– А ты наслушался разговоров, что в ваннах хранят уголь и овощи и все такое? Поверь мне, Майкл, все это преувеличено. Во всяком случае, у нас, частных работников, большое преимущество перед властями. Им приходится править – мы пытаемся руководить.

– Подогреть тебе кашу, милый? – предложила тетя Мэй.

Майкл отказался. Он понял, что тут и без подогревания жарко будет. Опять крестовый поход! В дяде Хилери, он всегда это знал, сохранилась кровь крестоносцев – во времена великих походов его предки именовались Керуаль, а теперь имя перешло в Чаруэл, а произносилось Черрел, согласно здравому английскому обычаю доставлять неприятности иностранцам.

– Я не для того хочу завербовать тебя, Майкл, чтобы ты сделал себе на этом карьеру, ведь ты как-никак аристократ.

– Спасибо на добром слове, – отозвался Майкл.

– Нет. Мне кажется, тебе просто нужно что-то делать, чтобы оправдать свое положение.

– Вы совершенно правы, – смиренно сказал Майкл, – вопрос только в том, это ли нужно делать.

– Безусловно, это, – сказал Хилери, размахивая ложечкой для соли, на которой был выгравирован герб Чаруэлов. – А что же иначе?

– Вы никогда не слышали о фоггартизме, дядя Хилери?

– Нет. Что это такое?

– Не может быть! – сказал Майкл. – Нет, вы правда ничего о нем не слышали?

– Фоггартизм? К фанатизму отношения не имеет?

– Нет, – твердо сказал Майкл. – Вы здесь, конечно, погрязли в нищете и пороках, но все-таки это уж слишком. Вы-то, тетя Мэй, знаете, что это такое?


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации