Электронная библиотека » Джон Голсуорси » » онлайн чтение - страница 11


  • Текст добавлен: 31 декабря 2017, 16:40


Автор книги: Джон Голсуорси


Жанр: Классическая проза, Классика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Брови тети Мэй опять напряженно сдвинулись.

– Кажется, припоминаю, – сказала она, – кто-то, по-моему, говорил, что это галиматья!

Майкл простонал:

– А вы, мистер Джемс?

– Насколько я помню, это что-то связанное с валютой?

– Вот, полюбуйтесь, – сказал Майкл, – три интеллигентных, общественно настроенных человека никогда не слышали о фоггартизме, а я больше года только о нем и слышу.

– Ну что ж, – сказал Хилери, – а ты слышал о моем плане перестройки трущоб?

– Нет, конечно.

– По-моему, – сказала тетя Мэй, – вы сейчас покурите, а я приготовлю кофе. Я вспомнила, Майкл: твоя мама говорила, что не дождется, когда ты бросишь им заниматься. Я только забыла название. Это насчет того, что городских детей надо отнимать у родителей.

– Отчасти и это, – сказал удрученный Майкл.

– Не надо забывать, милый, что чем беднее люди, тем больше они держатся за своих детей.

– Весь смысл и радость их жизни, – вставил Хилери.

– А чем беднее дети, тем больше они держатся за свои мостовые, как я тебе уж говорила.

Майкл сунул руки в карманы.

– Никуда я не гожусь, – сказал он безнадежным тоном. – Нашли с кем связываться, дядя Хилери.

Хилери и его жена очень быстро встали и оба положили руки ему на плечо.

– Голубчик! – сказала тетя Мэй.

– Да что с тобой? – сказал Хилери. – Возьми папироску.

– Ничего, – сказал Майкл, ухмыляясь, – это полезно.

Папироска ли была полезна или что другое, но он послушался и прикурил у Хилери.

– Тетя Мэй, какое самое жалостное на свете зрелище, не считая, конечно, пары, танцующей чарльстон?

– Самое жалостное зрелище? – задумчиво повторила тетя Мэй. – О, пожалуй, богач, слушающий плохой граммофон.

– Неверно, – сказал Майкл. – Самое жалостное зрелище на свете – это политический деятель, уверенный в своей правоте. Вот он перед вами!

– Мэй, не зевай! Закипела твоя машинка. Мэй делает прекрасный кофе, Майкл, лучшее средство от плохого настроения. Выпей чашку, а потом мы с Джемсом покажем тебе дома, которые мы уже обновили. Джемс, пойдем-ка со мной на минутку.

– Упорство его вызывает восторги, – вполголоса продекламировал Майкл, когда они исчезли.

– Не только восторги, милый, но и страх.

– И все-таки из всех людей, которых я знаю, я бы больше всего хотел быть дядей Хилери.

– Он и правда милый, – сказала тетя Мэй. – Кофе налить?

– Во что он, собственно, верит, тетя Мэй?

– О, на это у него почти не остается времени.

– Да, по этой линии церковь еще может на что-то надеяться. Все остальное – только попытки переплюнуть математику, как теория Эйнштейна. Правоверная религия была придумана для монастырей, а монастырей больше нет.

– Рели-игия, – задумчиво протянула тетя Мэй, – в свое время сожгла много хороших людей, и не только в монастырях.

– Совершенно верно, когда религия вышла за монастырские стены, она превратилась в самую непримиримую политику, потом стала кастовым признаком, а теперь это кроссворд. Когда их разгадываешь, в чувствах нет ни малейшей необходимости.

Тетя Мэй улыбнулась.

– У тебя ужасные формулировки, милый.

– У нас в палате, тетя Мэй, мы только формулировками и занимаемся, от них всякая движущая сила гибнет. Но вернемся к трущобам; вы правда советуете мне попробовать?

– Если хочешь спокойной жизни – тогда нет.

– Пожалуй, что и не хочу. После войны хотел, а теперь нет. Но, видите ли, я попробовал насаждать фоггартизм, а ни один здравомыслящий человек на него и смотреть не хочет. Не могу я опять браться за безнадежное дело. Как вы думаете, есть шансы получить поддержку общества?

– Шансы минимальные, голубчик.

– А вы на моем месте взялись бы?

– Я, голубчик, пристрастна – Хилери так этого хочется; но и помимо этого мне думается, что ни в одном другом деле я не потерпела бы поражения с такой радостью. То есть это не совсем точно; просто нет ничего важнее, как создать для городского населения приличные жилищные условия.

– Вроде как перейти в лагерь противника, – пробормотал Майкл. – Мы не должны связывать свое будущее с городами.

– Оно все равно с ними связано, что бы ни делать. «Лучше синицу в руки», и такая большая синица, Майкл! А, вот и Хилери!

Хилери и архитектор потащили Майкла в «Луга». Моросил дождь, и этот лишенный цветов квартал выглядел более безрадостным, чем когда-либо. По дороге Хилери прославлял добродетели своих прихожан. Они пьют, но куда меньше, чем было бы естественно в данных обстоятельствах; они грязные, но он, живя в их условиях, был бы грязнее. Они не ходят в церковь, – но кто, скажите, ждет от них иного? Они так мало бьют своих жен, что об этом и говорить не стоит; они очень добры и очень неразумны по отношению к своим детям. Они обладают чудотворным умением прожить, не имея прожиточного минимума. Они помогают друг другу гораздо лучше, чем те, у кого есть на это средства; никогда не пользуются сберегательной кассой, так как сберегать им нечего, и не заботятся о завтрашнем дне, который может оказаться хуже сегодняшнего. Учреждений они гнушаются. Уровень их нравственности вполне нормальный для людей, живущих в такой тесноте. Философского мышления у них хоть отбавляй, религиозности, собственно, никакой. Их развлечения – это кино, улица, дешевые папиросы, бары и воскресные газеты. Они любят попеть, не прочь потанцевать, если представится случай. У них свои понятия о честности, требующие особого изучения. Несчастные? Да пожалуй, и нет, раз они махнули рукой на всякое будущее, в этой ли жизни или в иной, – реалисты они до кончиков своих заросших ногтей. Англичане? Да, почти все, и по преимуществу уроженцы Лондона. Кое-кто в молодости пришел из деревни и, конечно, не вернется туда в старости.

– Ты их полюбил бы, Майкл; их нельзя не полюбить, если узнаешь поближе. А теперь, голубчик, до свидания, и обдумай все это. На вас, молодежь, только и надеяться Англии. Всего тебе хорошего!

И слова эти еще звучали у Майкла в ушах, когда он вернулся домой и узнал, что его сынишка заболел корью.

V
Корь

Диагноз болезни Кита скоро подтвердился, и Флер перешла на положение затворницы.

Развлечения, которые Сомс старался найти для внука, прибывали почти каждый день. У одного были уши кролика и морда собаки, у другого хвост мула легко отделялся от туловища льва, третье издавало звук, похожий на жужжание роя пчел; четвертое умещалось в жилетном кармане, но при желании растягивалось на целый фут. Все утра в городе Сомс проводил в добывании этих сокровищ, а также самых лучших мандаринов, винограда «мускат» и меда, качество которого оправдывало бы этикетку. Он жил на Грин-стрит, куда в ответ на умело составленную телеграмму о болезни мальчика явилась и Аннет. Сомс, который еще не целиком ушел в духовную жизнь, искренне ей обрадовался. Но после одной ночи он почувствовал, что может уступить ее Флер. Для нее будет облегчением знать, что мать с ней рядом. Может быть, к тому времени, когда кончится ее затворничество, этот молодой человек окажется вне ее поля зрения. Такая серьезная домашняя забота может даже заставить ее забыть о нем. Сомс был недостаточно философом, чтобы до конца понять томление своей дочери. В глазах человека, родившегося в 1855 году, любовь была чисто личным чувством или если не была таковым, то должна была быть. Ему и в голову не приходило, что в тоске Флер по Джону могла проявиться ее жажда жизни, всей жизни и только жизни; что Джон олицетворял собой ее первое серьезное поражение в борьбе за совершенную полноту – поражение, за которое, может быть, еще не поздно было расквитаться. Душа современной молодежи, пресыщенная и сложная, была для Сомса книгой если не за семью печатями, то с еще не разрезанными страницами. «Желать невозможного» стало принципом, когда для него всякие принципы уже утеряли свое значение. Сознание, что есть предел человеческой жизни и счастью, было у него в крови, и его собственный опыт лишний раз убеждал его в этом. Он, правда, не определял жизнь как «наилучшее использование скверной ситуации», но, хотя был твердо убежден, что когда у вас есть почти все, то нужно добиваться остального, он все же считал, что нечего выходить из себя, если это не удается. Яд поизносившейся религиозности, который до конца жизни заставлял истинно неверующих старых Форсайтов повторять положенные молитвы в смутной надежде, что после смерти они что-то за это получат, – этот яд до сих пор оказывал свое сдерживающее действие в организме их ненабожного отпрыска Сомса; так что хоть он и был в общем уверен, что ничего не получит после смерти, но все же не считал, что получит все до смерти. Он сильно отстал от взглядов нового века, которые отнюдь не предполагали покорности судьбе, – от века, который либо верил, опираясь на спиритизм, что есть немало шансов получить кое-что и после смерти, либо считал, что, так как умираешь раз и навсегда, надо постараться получить все, пока жив. Покорность судьбе! Сомс, разумеется, стал бы отрицать, что верит в такие вещи; и, уж конечно, он считал, что для дочери его все недостаточно хорошо! А вместе с тем в глубине души он чувствовал, что предел есть, а Флер этого чувства не знала, – и этой небольшой разницей, вызванной несходством двух эпох, и объяснялось, почему он не мог уследить за ее метаниями.

Даже в детской, огорченная и встревоженная тоскливым бредом лихорадящего сынишки, Флер продолжала метаться. Когда она сидела у кроватки, а он беспокойно двигался, и лепетал, и жаловался, что ему жарко, дух ее тоже метался, роптал и жаловался. По распоряжению доктора она каждый день, приняв ванну и переодевшись, гуляла в течение часа одна; если не считать этого, она была совершенно отрезана от мира, только уход за Китом немного утолял боль в ее сердце. Майкл был к ней бесконечно внимателен и ласков; и в ее манере держаться ничто не выдавало желания, чтобы на месте его был другой. Она твердо придерживалась своей программы не дать ни о чем догадаться, но для нее было большим облегчением не видеть на себе полный заботы пытливый взгляд отца. Она никому не писала, но получила от Джона коротенькое сочувственное письмо.

«Уонсдон, 22 июня

Милая Флер!

Мы с большим огорчением узнали о болезни Кита. Ты, должно быть, очень переволновалась. Бедный малыш! От всей души надеемся, что самое неприятное уже позади. У меня в памяти корь осталась как два отвратительных дня, а потом масса чего-то вкусного и мягкого. Но он, наверно, еще слишком мал и понимает только, что ему очень не по себе.

Рондавелю скачки, говорят, пошли на пользу. Приятно, что мы побывали там вместе.

До свиданья, Флер, желаю тебе всего лучшего.

Любящий тебя друг Джон».

Она сохранила это письмо, как хранила когда-то его прежние письма, но не носила с собой, как те; на слове «друг» появился мутный кружок, подозрительно похожий на слезу; кроме того, Майкл мог застать ее на любой стадии туалета. И она убрала письмо в шкатулку с драгоценностями, ключ от которой хранился только у нее.

Эти дни она много читала вслух Киту и еще больше сама, так как чувствовала, что за последнее время отстала от новейших течений в литературе; и развлечение она находила не столько в персонажах, слишком полных жизни, чтобы быть живыми, сколько в попытке угнаться за современностью. Так много было души в этих персонажах, и такой замысловатой души, что она никак не могла сосредоточиться на них, чтобы понять, почему же они не живые. Майкл приносил ей книгу за книгой и сообщал: «Говорят, умно написано», или: «Вот последняя вещь Нэйзинга», или: «Опять наш старый приятель Кэлвин – не так солено, как та его книга, но все-таки здорово». И она сидела и держала их на коленях и постепенно начинала чувствовать, что знает достаточно, чтобы при случае сказать: «О да, „Мегеры“ я читала, очень напоминает Пруста»[37]37
  Пруст Марсель (1871–1922) – французский писатель, автор эпопеи «В поисках утраченного времени» (1912–1922). Родившись в семье известного врача, впоследствии занимавшего крупный пост в министерстве здравоохранения, Пруст получил доступ в великосветское общество, которое он пристально изучал и которое так глубоко изобразил в своих произведениях. Заболев в детстве астмой, он к концу своей жизни превратился в добровольного узника комнаты, обитой пробкой и непроницаемой для света и воздуха.


[Закрыть]
, или: «Любовь-хамелеон»? Да, это сильнее, чем ее «Зеленые пещеры», но все-таки не то, что «Обнаженные души», или: «Непременно прочтите „Карусель“, дорогая, там такой изумительно непонятный конец».

Порой она беседовала с Аннет, но сдержанно, как подобает дочери с матерью после известного возраста; беседы их, собственно, сводились к выяснению проблем, так или иначе касающихся туалетов. Будущее, по словам Аннет, было полно тайны. Короче или длиннее юбки будут носить осенью? Если короче, то ее лично это не коснется; для Флер это, конечно, имеет значение, но сама она дошла до предела – выше колен юбку она не наденет. Что касается фасона шляп, то и тут ничего нельзя сказать определенно. Самая элегантная кокотка Парижа, по слухам, ратует за большие поля, но против нее орудуют темные силы – автомобильная езда и мадам де Мишель-Анж, «qui еst tоutе роur lа viеillе сlосhе»[38]38
  Которая никак не желает отказаться от шляп без полей (фр.).


[Закрыть]
. Флер интересовало, слышала ли она что-нибудь новое относительно стрижки. Аннет, которая еще не остриглась, хотя голова ее уже давно трепетала на плахе, призналась, что она desespéréе[39]39
  Совсем сбилась с толку (фр.).


[Закрыть]
. Все теперь зависит от беретов. Если они привьются, женщины будут продолжать стричься; если нет – возможно, что волосы опять войдут в моду. Во всяком случае, модным оттенком будет чистое золото; «еt сеlа est impossiblе. Тоn рérе аurаit unе арорlехiе»[40]40
  А это будет невыполнимо: твоего отца хватил бы удар (фр.).


[Закрыть]
. Так или иначе, Аннет опасалась, что осуждена до конца дней своих носить длинные волосы. Может быть, добрый Бог поставит ей за это хорошую отметку.

– Если тебе хочется остричься, мама, я бы не стала смущаться. Папа просто консерватор – он сам не знает, что ему нравится, пусть испытает новое ощущение.

Аннет скорчила гримасу.

– Ма сhérе, jе n’еn sаis riеn[41]41
  Ну, не знаю, милая (фр.).


[Закрыть]
. Твой отец на все способен.

Человек, «способный на все», ежедневно приходил на полчаса, сидел перед картиной Фрагонара, выпытывая новости у Майкла или Аннет, потом неожиданно изрекал: «Ну, привет Флер; рад слышать, что малышу получше!» Или: «Боли у него, наверно, от газов. А все-таки лучше пригласили бы опять этого, как его… Привет Флер». И в холле он останавливался на минутку около саркофага, прислушивался. Потом, поправив шляпу, бормотал что-то вроде: «Ничего не поделаешь!» – или: «Мало она бывает на воздухе» – и уходил.

А Флер с облегчением, которого она сама стыдилась, смотрела из окна детской, как он удаляется угрюмой, размеренной походкой. Бедный, старый папа! Не его вина, что сейчас он олицетворяет в ее глазах угрюмую, размеренную поступь семейной добродетели. Да, надежда Сомса, что вынужденное сидение дома исцелит ее, что-то не оправдывалась. После первых тревожных дней, когда у Кита еще держалась высокая температура, Флер испытала как раз обратное. Ее чувство к Джону, в котором был теперь элемент страсти, незнакомой ей до замужества, росло, как всегда растут такие чувства, когда ум не занят, а тело лишено воздуха и движения. Оно расцветало, как пересаженный в теплицу цветок. Мысль, что ее обобрали, не давала ей покоя. Неужели им с Джоном никогда не вкусить золотого яблока? Неужели оно так и будет висеть, недосягаемое, среди темной глянцевитой листвы, совсем не похожей на листву яблони? Она достала свой старый ящик с акварельными красками – давно она не извлекала его на свет – и изобразила фантастическое дерево с большими золотыми плодами.

За этим занятием застал ее Майкл.

– А здорово, – сказал он. – Ты напрасно забросила акварель, старушка.

Флер ответила напряженно, словно прислушиваясь к тому, что крылось за его словами:

– Просто от нечего делать.

– А какие это фрукты?

Флер рассмеялась.

– Вот в том-то и суть! Но это, Майкл, душа, а не тело фруктового дерева.

– Как я не сообразил, – устыдился Майкл. – Во всяком случае, можно мне повесить его в кабинете, когда будет готово? Сделано с большим чувством.

В душе Флер шевельнулась благодарность.

– Сделать надпись «Несъедобный плод»?

– Ни в коем случае, он такой сочный и вкусный на вид. Только есть его пришлось бы над миской, как манго.

Флер опять засмеялась.

– Как тогда на пароходе, – сказала она и подставила щеку наклонившемуся над ней Майклу. Пусть хоть он не догадывается о ее чувствах.

И правда, французская кровь в ней никогда не остывала в близости с тем, кто будил нежность, но не любовь; а пряная горечь, которой была окрашена кровь почти всех Форсайтов, помогала ей видеть забавную сторону ее положения. Она по-прежнему была далеко не несчастной женой хорошего товарища и прекрасного человека, который, что бы она ни сделала, сам никогда не поступит низко или невеликодушно. Брезгливое отвращение к нелюбимым мужьям, о котором она читала в старинных романах и которым, она знала, так грешила первая жена ее отца, казалось ей порядочной нелепостью. Совместительство было в моде; духовная верность, логически распространяющаяся на движения тела, была чем-то от каменного века или, во всяком случае, от века Виктории и мещанства. Следуя по этому пути, никогда не достигнешь полноты жизни. А между тем откровенное язычество, воспеваемое некоторыми мастерами французской и английской литературы, тоже претило Флер своей неумолимо логичной привычкой во всем доходить до конца. Для этого в ее крови не хватало яда. Флер отнюдь не была одержима манией пола; до сих пор она почти и не сталкивалась с этим мучительным вопросом. Но теперь в ее чувстве к Джону было не только прежнее, но и новое; и целые дни проходили в планах: как бы, снова вырвавшись на свободу, увидеть его, и услышать его голос, и прижаться к нему, как прижималась она к нему у ограды ипподрома, когда мимо них стрелой проносились лошади.

VI
Формирование комитета

Майкл между тем был не так ослеплен, как она думала, потому что, когда двое живут вместе и один из них еще влюблен, он чутьем улавливает всякую перемену, как газель чует засуху. Еще были неприятно свежи воспоминания об этом завтраке и о визите к Джун. Он старался найти утешение в общественной жизни – великом болеутоляющем средстве от жизни личной – и решил не жалеть сил для осуществления планов дяди Хилери по перестройке трущоб. Подобрав необходимую литературу и сознавая, что общественные группы действуют по принципу центрифуги, он стал обдумывать, с кого начать свой поход. Какую фигуру видного общественного деятеля поставить ему в центре комитета? Сэр Тимоти Фэнфилд и маркиз Шропшир очень пригодятся в свое время, но, хотя они достаточно известны своими причудами, не им пробить дорогу к широкой публике. Необходима известная доля магнетизма. Им не обладал ни один из банкиров, которых он мог припомнить, уж конечно, ни один юрист или представитель духовенства, а всякому военному, который пустился бы в реформы, было обеспечено презрение общества до тех пор, пока его реформы не претворятся в жизнь, то есть фактически до самой смерти. Хорошо бы адмирала, но до них не добраться. На отставных премьер-министров слишком большой спрос, к тому же им идет во вред принадлежность к той или иной партии; а литературные кумиры либо слишком стары, либо слишком заняты собой, либо ленивы, либо очень уж неустойчивы в своих взглядах. Остаются врачи, дельцы, генерал-губернаторы, герцоги и владельцы газет. Вот тут-то Майкл решил обратиться за советом к своему отцу.

Сэр Лоренс, который во время болезни Кита тоже почти каждый день заходил на Саут-сквер, вставил в глаз монокль и добрых две минуты молчал.

– Что ты понимаешь под магнетизмом, Майкл? Лучи заходящего или восходящего солнца?

– По возможности и то и другое, папа.

– Трудно, – сказал сэр Лоренс, – трудно. Верно одно – умный человек для вас слишком большая роскошь.

– То есть как?

– Слишком тяжко пришлось публике от умных людей. Да в Англии, Майкл, ум не так уж и ценят. Характер, мой милый, характер!

Майкл застонал.

– Знаю, знаю, – сказал сэр Лоренс, – вы, молодежь, считаете, что это понятие устарелое. – И вдруг он так вздернул свободную бровь, что монокль упал на стол. – Эврика! Уилфрид Бентуорт! Как раз подходит: «Последний из помещиков возглавляет трущобную реформу» – вот это здорово, как теперь говорят.

– Старик Бентуорт? – нерешительно повторил Майкл.

– Он не старше меня – шестьдесят восемь – и не имеет никакого касательства к политике.

– Но ведь он глуп?

– Ну, заговорило молодое поколение! Грубоват и смахивает на лакея с усами, но глуп – нет. Три раза отказывался от звания пэра. Подумай, какое впечатление это произведет на публику!

– Уилфрид Бентуорт? Никогда бы я не вспомнил о нем – всегда думал, что он честный человек и больше ничего, – удивлялся Майкл.

– Но он и правда честный!

– Да, но он всегда сам об этом говорит.

– Это верно, – сказал сэр Лоренс, – но нельзя же совсем без недостатков. У него двадцать тысяч акров, он увлекается вопросом откорма скота. Состоит членом правления железной дороги, почетный председатель крикетного клуба в своем графстве, попечитель крупной больницы. Его все знают. Члены королевского дома приезжают к нему охотиться, родословную ведет еще от саксов и больше чем кто бы то ни было в наше время приближается к типу Джона Буля. Во всякой другой стране его участие погубило бы любой проект, но в Англии… Да, если тебе удастся его залучить, дело твое наполовину сделано.

Майкл с веселой усмешкой взглянул на своего родителя. Вполне ли Барт понимает современную Англию? Он наспех окинул мысленным взором разные области общественной жизни. А ведь – честное слово – понимает!

– Как к нему подъехать, папа? А сами вы не хотели бы войти в комитет? Вы с ним знакомы, мы могли бы отправиться вместе.

– Если тебе правда этого хочется, – в тоне сэра Лоренса прозвучала грустная нотка, – я согласен. Пора мне опять заняться делом.

– Чудесно! Я начинаю понимать ваше мнение о Бентуорте. Вне всяких подозрений: богат настолько, что выиграть ему на этом деле нечего, и недостаточно умен, чтобы обмануть кого-нибудь, если б и захотел.

Сэр Лоренс кивнул.

– Еще прибавь его внешность; это колоссально много значит в глазах народа, который махнул рукой на сельское хозяйство. Нам все еще мила мысль о говядине. Этим объясняется немало случаев подбора наших вождей за последнее время. Народ, который оторвался от корня и плывет по течению сам не зная куда, ищет в своих вождях грубости, говядины, грога или хотя бы портвейна. В этом есть что-то умилительное, Майкл. Что у нас сегодня – четверг? Помнится, в этот день у Бентуорта заседание правления. Что ж, будем ковать железо, пока горячо? Мы почти наверно поймаем его в клубе.

– Отлично! – сказал Майкл.

И они отправились.

– Этот клуб, собственно, объединяет путешественников, – говорил сэр Лоренс, поднимаясь по ступеням «Бэртон-клуба», – а Бентуорт, кажется, на милю не отъезжал от Англии. Видишь, в каком он почете. Впрочем, я несправедлив. Сейчас вспомнил – он в бурскую войну командовал отрядом кавалерии. Что, Помещик в клубе, Смайлмен?

– Да, сэр Лоренс, только что пришел.

«Последний из помещиков» действительно оказался у телеграфного аппарата. Его румяное лицо с подстриженными белыми усами и жесткими белыми бачками словно говорило, что не он пришел за новостями, а они явились к нему. Казалось, пусть обесценивается валюта и падают правительства, пусть вспыхивают войны и проваливаются стачки, но не согнется плотная фигура, не дрогнут спокойные голубые глаза под приподнятыми у наружных концов бровями. Большая лысина, коротко подстриженные остатки волос, выбрит как никто; а усы, доходящие как раз до углов губ, придавали необычайную твердость добродушному выражению обветренной физиономии.

Переводя взгляд с него на своего отца – тонкого, быстрого, верткого, смуглого, полного причуд, как болото бекасов, – Майкл смутился. Да, Уилфриду Бентуорту вряд ли свойственны причуды! «И как ему удалось не впутаться в политику – ума не приложу!» – думал Майкл.

– Бентуорт, это мой сын, государственный деятель в пеленках. Мы пришли просить вас возглавить безнадежное предприятие. Не улыбайтесь! Вам не отвертеться, как говорят в наш просвещенный век. Мы намерены прикрыть вами прорыв.

– А? Что? Садитесь. Вы о чем?

– Дело идет о трущобах; «не поймите превратно», как сказала дама. Начинай, Майкл.

Майкл начал. Он развил тезисы Хилери, привел ряд цифр, разукрасил их всеми живописными подробностями, какие смог припомнить, и все время чувствовал себя мухой, которая нападает на быка и с интересом следит за его хвостом.

– И когда в стенку вбивают гвоздь, сэр, – закончил он, – оттуда так и ползет.

– Боже милостивый, – сказал вдруг Помещик, – боже милостивый!

– Насчет «милости» приходится усомниться, – ввернул сэр Лоренс.

Помещик уставился на него.

– Богохульник вы эдакий, – сказал он. – Я незнаком с Черрелом; говорят, он выжил из ума.

– Нет, я не сказал бы, – мягко возразил сэр Лоренс, – он просто оригинален, как почти все представители старинных фамилий.

Образчик старой Англии, сидевший напротив него, подмигнул.

– Вы ведь знаете, – продолжал сэр Лоренс, – род Черрелов был уже стар, когда этот пройдоха адвокат, первый Монт, положил нам начало при Иакове Первом.

– О, – сказал Помещик, – так это ему вы обязаны жизнью? Не знал.

– Вы никогда не занимались трущобами, сэр? – спросил Майкл, чувствуя, что нельзя их пускать в странствия по лабиринтам родословных.

– Что? Нет. Надо бы, наверно. Бедняги!

– Тут важна не столько гуманитарная сторона, – нашелся Майкл, – сколько ухудшение породы.

– Мм, – сказал Помещик, – а вы что-нибудь понимаете в улучшении породы?

Майкл покачал головой.

– Ну, так поверьте мне, тут почти все дело в наследственности. Население трущоб можно откормить, но переделать его характер невозможно.

– Не думаю, что у них такой уж плохой характер, – сказал Майкл, – детишки почти все светловолосые, а это, по всей вероятности, значит, что в них сохранились англосаксонские черты.

Он заметил, как его отец подмигнул. «Ай да дипломат!» – казалось, говорил он.

– Кого вы имеете в виду для комитета? – неожиданно спросил Помещик.

– Моего отца, – сказал Майкл. – Думали еще о маркизе Шропшире.

– Да из него песок сыплется!

– Но он еще молодцом, – сказал сэр Лоренс. – У него хватит резвости электрифицировать весь мир.

– Еще кто?

– Сэр Тимоти Фэнфилд…

– Ох и бесцеремонный старикашка! Да?

– Сэр Томас Морсел…

– Гм!

Майкл поспешил добавить:

– Или какой-нибудь другой представитель медицинского мира, о ком вы лучшего мнения, сэр.

– Нет таких. Вы это уверены – насчет клопов?

– Безусловно!

– Что ж, надо мне повидать Черелла. Он, я слышал, способен кого угодно заговорить до потери сознания.

– Хилери – хороший человек, – вставил сэр Лоренс, – правда хороший.

– Итак, Монт, если он придется мне по вкусу, я согласен. Я не люблю паразитов.

– Серьезное национальное начинание, сэр, – начал Майкл, – и никто…

Помещик покачал головой.

– Не заблуждайтесь, – сказал он. – Может, соберете несколько фунтов, может, отделаетесь от нескольких клопов; но национальные начинания – этого у нас не существует…

– Крепкий старик, – сказал сэр Лоренс, спускаясь по ступеням клуба. – Ни разу в жизни не выказал энтузиазма. Из него выйдет превосходный председатель. По-моему, ты убедил его, Майкл. Ты хорошо сыграл на клопах. Теперь можно поговорить с маркизом. К Бентуорту и герцог пошел бы на службу. Они знают, что он более древнего рода, чем они сами, и что-то в нем есть еще.

– Да, но что?

– Как тебе сказать, он не думает о себе; неизменно спокоен, и ему в высшей степени наплевать на все и на всех.

– Не может быть, что только в этом дело.

– Ну, скажу еще. Дело в том, что он мыслит как мыслит Англия, а не так, как ей мыслится, что она мыслит.

– Ого! – сказал Майкл. – Ну и диагноз! Пообедаем, сэр?

– Да, зайдем в «Партенеум». Когда меня принимали в члены, я думал, что и заходить сюда не буду, а вот, знаешь ли, провожу тут довольно много времени. Во всем Лондоне не найти места, которое больше напоминало бы Восток. Йог не нашел бы к чему придраться. Я прихожу сюда и сижу в трансе, пока не наступит время уходить. Ни звука, никто не подойдет. Нет низменного, материального комфорта. Преобладающий цвет – цвет Ганга. И непостижимой мудрости здесь больше, чем где бы то ни было на Западе. Не будем заказывать ничего экстренного. Клубный обед готовится с расчетом умерить всякие восторги. Завтрак получить нельзя, если член клуба приводит гостя. Где-то ведь нужно положить предел гостеприимству.

– Теперь, – начал он снова, когда они умерили свои восторги, – можно пойти к маркизу. Я не встречался с ним после этой истории с Марджори Феррар. Будем надеяться, что у него нет подагры…

На Керзон-стрит им сказали, что маркиз пообедал и прошел в кабинет.

– Если он уснул, не будите, – сказал сэр Лоренс.

– Его светлость никогда не спит, сэр Лоренс.

Маркиз писал что-то, когда они вошли; он отложил перо и выглянул из-за письменного стола.

– А, Монт, – сказал он, – очень рад! – Потом осекся. – Надеюсь, не по поводу моей внучки?

– Совсем нет, маркиз. Нам просто нужна ваша помощь в общественном начинании в пользу бедных. Дело идет о трущобах.

Маркиз покачал головой.

– Не люблю вмешиваться в дела бедных: чем беднее люди, тем больше надо считаться с их чувствами.

– Мы совершенно с вами согласны, сэр; но позвольте моему сыну объяснить, в чем дело.

– Так, садитесь. – Маркиз встал, поставил ногу на стул и, опершись локтем о колено, склонил голову набок.

Во второй раз за этот день Майкл пустился в объяснения.

– Бентуорт? – сказал маркиз. – У него шортгорны не плохи; крепкий старик, но отстал от века.

– Поэтому мы и приглашаем вас, маркиз.

– Дорогой мой Монт, я стар.

– Мы пришли к вам именно потому, что вы так молоды.

– Честно говоря, сэр, – сказал Майкл, – мы думали, что вам захочется вступить в инициативный комитет, потому что по плану моего дяди предусмотрена электрификация кухонь; нам нужен человек авторитетный в этом деле, который смог бы продвигать его.

– А, – сказал маркиз, – Хилери Черрел – я как-то слышал его проповедь в соборе Святого Павла. Очень занимательно! А как относятся к электрификации обитатели трущоб?

– Пока ее нет – разумеется, никак; но, когда дело будет сделано, они сумеют ее оценить.

– Гм, – сказал маркиз. – На своего дядюшку вы, надо полагать, возлагаете большие надежды?

– О да, – подхватил Майкл, – а на электрификацию – тем более.

Маркиз кивнул.

– С этого и надо начинать. Я подумаю. Горе в том, что у меня нет денег; а я не люблю взывать к другим, когда сам не могу оказать сколько-нибудь существенного содействия.

Отец с сыном переглянулись. Отговорка была уважительная, и они ее не предусмотрели.

– Вряд ли вы слышали, – продолжал маркиз, – чтобы кто-нибудь хотел купить кружева роint dе Vеnise[42]42
  Венецианские (фр.).


[Закрыть]
, настоящие? Или, – прибавил он, – у меня есть картина Морланда…[43]43
  Морланд Джордж (1763–1804) – английский художник-пейзажист.


[Закрыть]

– Морланд?! – воскликнул Майкл. – Мой тесть как раз недавно говорил, что ему нужен Морланд.

– А помещение у него хорошее? – печально спросил маркиз. – Это белый пони.

– О да, сэр; он серьезный коллекционер.

– И можно надеяться, что со временем картина перейдет государству?


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации