Текст книги "В ожидании"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-ozhidanii-21032.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Классическая проза, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Она поднялась рано: ей пришло в голову, что можно успеть заложить подвеску, достать деньги и передать их Джин ещё до её отъезда. Девушка решила посоветоваться с дворецким Блором. В конце концов, она знает его с пяти лёг. Это – не человек, а нечто незыблемое. В детстве она поверяла ему свои горести, и он никогда её не выдавал.
Поэтому она подошла к нему, как только он появился, неся кофейницу её тётки, сделанную по особому заказу.
– Блор!
– Да, мисс Динни?
– Будьте так любезны, скажите мне по секрету, кто самый известный ростовщик в Лондоне?
Удивлённый, но бесстрастный, – в наши дни у любого может явиться необходимость что-нибудь заложить, – дворецкий опустил кофейную машину на верхний конец стола и погрузился в размышления.
– Что ж, мисс Динни, есть, конечно, Эттенборо, но я слышал, что знатные люди обращаются к некоему Феруэну на Саут-Молтон-стрит. Могу разыскать вам адрес по телефонной книге. Говорят, он человек надёжный и честный.
– Великолепно, Блор! У меня ещё один вопрос…
– Какой, мисс?
– Да так… Блор, назвали бы вы… назвать ли мне своё имя?
– Нет, мисс Динни. Осмелюсь посоветовать: назовите имя моей жены и дайте наш адрес. Если нужно будет что-нибудь передать, я вам позвоню и никто ничего не узнает.
– Ох, вы сняли с меня такую тяжесть! А миссис Блор не станет возражать?
– Что вы, мисс, она будет рада услужить вам. Если угодно, я сам все сделаю вместо вас.
– Благодарю, Блор, но боюсь, что мне придётся сделать это самой.
Дворецкий погладил себя по подбородку и взглянул на Динни; взгляд его показался ей благожелательным, но чуть-чуть насмешливым.
– Смотрите, мисс, даже с лучшими из них надо держаться, я бы сказал, малость свысока. Если этот не даст настоящей цены, найдутся другие.
– Страшно признательна вам, Блор. Я извещу вас, если с ним ничего не выйдет. Половина девятого – это не слишком рано?
– Мне говорили, это самое подходящее время: вы застанете его свежим и сердечным.
– Какой вы милый, Блор!
– Я слышал, он человек понимающий и сразу узнает, когда к нему заходит леди. Он вас не спутает с разными вертихвостками.
Динни приложила палец к губам:
– Ручайтесь головой, Блор…
– О, тайна абсолютная, мисс. Мистер Майкл и вы всегда были моими любимцами.
– А вы моим, Блор.
В эту минуту вошёл её отец. Динни взялась за "Тайме", Блор удалился.
– Хорошо спалось, папа?
Генерал кивнул.
– Как мамина голова?
– Лучше. Мать спустилась к завтраку. Мы решили, что нет смысла Зря убиваться, Динни.
– Конечно, нет, дорогой. Как ты думаешь, можно нам позавтракать?
– Эм не выйдет к столу. Лоренс завтракает в восемь. Завари кофе.
Динни, разделявшая пристрастие тётки к хорошему кофе, благоговейно взялась за работу.
– Как Джин? – неожиданно спросил генерал. – Она переедет к нам?
– Вряд ли, папа: у нас ей было бы слишком тяжело. Думаю, что в одиночку она лучше справится. Будь я на её месте, я так бы и сделала.
– Бедная девочка! Мужества, во всяком случае, у неё хватает. Рад, что Хьюберт женился на смелой девушке. У всех Тесбери сердце на месте. Я знавал в Индии одного из её дядей. Смелый парень. Командовал полком, турки на него молились. Подожди-ка, где он убит?
Динни ещё ниже склонилась над кофе.
Около половины девятого она вышла из дому, надев свою лучшую шляпу и спрятав подвеску в сумочку. Точно в половине девятого она вошла в контору на Саут-Молтон-стрит и поднялась на второй этаж. В просторной комнате за столом красного дерева сидели два джентльмена, которых девушка приняла бы за букмекеров высшего разбора, если бы знала, как таковые выглядят. Она с опаской взглянула на них: никаких признаков сердечности, но вид у обоих свежий. Один из них направился к ней.
Динни незаметно провела языком по губам.
– Насколько я слышала, вы так любезны, что ссужаете деньги под ювелирные изделия.
– Совершенно верно, мадам.
Джентльмен был седой, лысоватый, довольно краснолицый, глаза светлые. Он взглянул на неё через пенсне, которое держал в руке, водрузил его на нос, придвинул к столу стул, сделал приглашающий жест и вернулся на своё место.
– Мне нужно порядочно – пятьсот фунтов, – сказала девушка и улыбнулась. – У меня фамильная вещь, очень недурная.
Оба джентльмена, не вставая, поклонились.
– И деньги мне нужны немедленно: мне предстоит платёж. Вот она.
Динни вынула подвеску из сумочки, развернула, положила на стол и подвинула к ним. Затем, вспомнив, что держаться надо "малость свысока", откинулась назад и заложила ногу на ногу.
Оба джентльмена с минуту смотрели на подвеску, не шевелясь и не говоря ни слова. Затем второй из них выдвинул ящик стола и вынул лупу. Пока он разглядывал подвеску, первый – Динни чувствовала это – разглядывал девушку. Очевидно, предположила она, у них принято такое разделение труда. Интересно, кого они сочтут более подлинной – её или драгоценность? У Динни слегка перехватило дыхание, но она не опустила чуть приподнятых бровей и не подняла приспущенных ресниц.
– Это ваша собственность, мадам? – спросил первый джентльмен.
Снова вспомнив старую школьную поговорку, Динни подчёркнуто бросила:
– Да.
Второй джентльмен отложил лупу и взял подвеску в руку, словно прикидывая, сколько она весит.
– Недурна, – сказал он, – старомодна, но недурна. А на какой срок желательно вам получить деньги?
Динни, у которой на этот счёт не было никаких соображений, храбро ответила:
– На полгода. Но думаю, что смогу выкупить раньше.
– Вот как? Вы сказали – пятьсот?
– Совершенно верно.
– Если вы не возражаете, мистер Бонди, – сказал второй джентльмен, я согласен.
Динни подняла глаза на мистера Бонди. Неужели он скажет: "Нет, она мне только что солгала"? Однако тот лишь выпятил верхнюю губу, поклонился девушке и произнёс:
– Нисколько.
"Интересно, – подумала девушка, – всегда они верят тому, что слышат, или, наоборот, никогда. Впрочем, всё равно – подвеска у них. Это не они мне, а я, или, вернее, Джин, должна им верить".
Тем временем второй джентльмен спрятал подвеску, достал конторскую книгу и начал писать. Мистер Бонди направился к сейфу:
– Мадам угодно получить кредитными билетами?
– Да, пожалуйста.
Второй джентльмен, у которого были усы, гетры и слегка выпученные глаза, протянул девушке книгу:
– Вашу фамилию и адрес, мадам.
Пока Динни писала фамилию миссис Блор и номер дома тётки на Маунт-стрит, в голове её раздавалось "караул!" и она сжимала левую руку, пряча палец, на котором полагалось быть кольцу: её перчатки плотно облегали руку и выдавали отсутствие необходимой выпуклости.
– Если вы пожелаете выкупить заклад, вы должны будете уплатить пятьсот пятьдесят фунтов до двадцать девятого апреля. Если по истечении данного срока вы не явитесь за ним, он поступит в продажу.
– Да, конечно. А если я выкуплю его раньше?
– Тогда сумма соответственно уменьшается. Мы взимаем двадцать процентов, так что, скажем, через месяц, считая с сегодняшнего дня, мы потребуем пятьсот восемь фунтов шесть шиллингов восемь пенсов.
– Понятно.
Первый джентльмен оторвал полоску бумаги и подал девушке:
– Вот квитанция.
– Разрешается ли выкупить заклад другому лицу, которое предъявит квитанцию, если я не смогу явиться сама?
– Да, мадам.
Динни как можно глубже засунула в сумочку квитанцию и левую руку и стала слушать, как мистер Бонди отсчитывает у стола кредитки. Он считал превосходно; бумажки тоже издавали приятный хруст и казались совсем новенькими. Она взяла их правой рукой, опустила в сумочку и, придерживая её спрятанной туда левой рукой, поднялась:
– Весьма признательна.
– Не за что, мадам. Счастливы были вам услужить. До свидания.
Динни поклонилась и медленно направилась к двери. Там, взглянув из-под опущенных ресниц, она отчётливо увидела, как первый джентльмен прищурил один глаз.
Спускаясь по лестнице и застёгивая сумочку, она размышляла: "Интересно, что они вообразили: я жду ребёнка или просто проигралась на скачках в Ньюмаркете?" Как бы то ни было, деньги в кармане, а времени только четверть десятого. Обменять их можно у Томаса Кука, а если нельзя, там скажут, где достать бельгийские.
Но прежде чем большую часть полученной суммы удалось превратить в бельгийскую валюту, Динни потратила целый час на визиты в различные учреждения, и, когда она с перронным билетом проследовала через турникет вокзала Виктория, ей было довольно жарко. Она медленно шла вдоль поезда, заглядывая в каждый вагон, и миновала уже две трети состава, когда за её спиной раздался возглас:
– Динни!
Она оглянулась и увидела Джин в дверях купе.
– Вот ты где, Джин! Фу, как жарко, – я так торопилась. Нос у меня блестит?
– Ты никогда не выглядишь разгорячённой, Динни.
– Итак, всё готово. Вот результат – пятьсот, почти целиком бельгийскими.
– Великолепно.
– Держи квитанцию. Она на предъявителя. Они берут двадцать процентов годовых, день в день, но после двадцать восьмого апреля подвеска пойдёт в продажу, если ты её не выкупишь.
– Храни её у себя, Динни, – понизила голос Джин. – Если придётся действовать, нас здесь не будет. Существует несколько стран, у которых нет Дипломатических отношений с Боливией. Там мы и обоснуемся, пока все так или иначе не устроится.
– О! – беспомощно вздохнула Динни. – Я могла бы получить больше. Они прямо-таки схватились за неё.
– Ничего. Ну, пора садиться. Брюссель, главный почтамт. До свидания! Передай Хьюберту мой самый горячий привет и скажи, что всё в порядке.
Джин обняла Динни, прижала к себе и вскочила в вагон. Поезд тут же тронулся, и Динни долго махала рукой, глядя на повёрнутое к ней смуглое, сверкающее здоровьем лицо.
XXXIV
Оборотная сторона успеха, которого добилась Динни, так деятельно начав день, заключалась в том, что девушка оказалась теперь вовсе без дела.
Отсутствие министра внутренних дел и боливийского посла неизбежно парализовало всякую попытку воздействовать на них, даже если бы она могла принести пользу, что было маловероятно. Оставалось одно – ждать, изнывая от тоски! Динни все утро пробродила по городу, разглядывая витрины и людей, разглядывавших витрины. Позавтракала яичницей в закусочной и пошла в кино, смутно чувствуя, что планы Алена и Джин покажутся ей более правдоподобными, если она увидит нечто похожее на экране. Но ей не повезло. В фильме, который она смотрела, не показывали ни самолётов, ни бескрайних просторов, ни сыщиков, ни бегства от правосудия. Это было подробнейшее повествование о некоем французском джентльмене не первой молодости, попадающем в чужие спальни, хотя никто из персонажей до самого конца так и не поступается своей добродетелью. Динни непритворно наслаждалась картиной, – герой был очень милый и, вероятно, самый законченный из всех виденных ею лжецов.
Посидев в тепле и уюте, она вновь направила путь на Маунт-стрит.
Там выяснилось, что её родители уехали дневным поездом в Кондафорд.
Динни заколебалась. Что делать? Уехать и ограничиться пассивной ролью преданной дочери или остаться и ждать, не подвернётся ли случай что-нибудь сделать?
Так и не приняв решения, она ушла к себе в комнату и нехотя начала укладывать вещи. Выдвинула ящик комода, увидела дневник Хьюберта, который по-прежнему возила с собой, бесцельно полистала страницы и неожиданно наткнулась на место, показавшееся ей незнакомым, так как оно не имело никакого касательства к лишениям, перенесённым её братом.
"В книге, которую читаю, попалась фраза: "Мы принадлежим к особому поколению. Оно много видело, убедилось в тщете всего и обладает достаточным мужеством, чтобы сказать себе: нам осталось одно – развлекаться, кто как умеет". Да, это действительно моё поколение, видевшее войну и её последствия, и такова точка зрения очень и очень многих. Но если хорошенько подумать, оказывается, что такие же слова мог необдуманно бросить представитель любого поколения, например предыдущего, на чьих глазах Дарвин нанёс удар религии. Стоит ли бросать такие фразы? Предположим, вы до конца поняли, что такое религия, брак, порядочность, коммерческая честность и всякие идеалы, поняли, что они отнюдь не безусловны и сами по себе ещё не дают права на определённую награду ни в этом, ни в потустороннем мире, которого, может быть, нет, и что безусловно лишь одно удовольствие, которое вы и намерены получить. Разве, поняв все это, вы облегчили себе получение удовольствия? Нет! Напротив, затруднили. Если каждый беззастенчиво объявит своим кредо: "Хватай наслажденье любою ценой", – то каждому придётся хватать его за счёт ближнего, а в выигрыше неизменно останется дьявол: поскольку так будут поступать почти все, особенно лентяи, которым это кредо наиболее близко, – урвать наслаждение наверняка почти никому не удастся. Всё то, что вы так мудро поняли до конца, представляет собой лишь правила движения, выработанные человечеством на его тысячелетнем пути для того, чтобы держать людей в узде и предоставлять каждому из них разумный шанс на наслаждение, которое в противном случае досталось бы лишь немногим сильным, бессердечным, опасным и умелым. Все наши установления, религия, брак, порядочность, закон и прочее – лишь формы нашего уважения к другим, без которых другие не будут уважать вас. Без них общество превратилось бы в моторизованное скопище жалких бандитов и проституток, порабощённых немногими архиплутами. Поэтому, отказывая в уважении другим, человек превращается в идиота и лишает себя возможности получить наслаждение. Самое смешное, что мы прекрасно отдаём себе в этом отчёт, какие бы фразы мы при этом ни произносили. Люди, которые бросаются словами, как этот парень в книге, забывают о своём кредо, как только доходит до дела. Даже моторизованные бандиты не выдают сообщников. В сущности, эта новая философия, которая призывает быть достаточно мужественным и хватать наслаждение, свидетельствует лишь о неумении глубоко мыслить, хоть она и казалась мне весьма приемлемой, когда я читал книгу".
Динни изменилась в лице и, как ужаленная, выронила тетрадь. Эту перемену вызвали не слова, которые она прочла, – смысл их еле доходил до её сознания. Нет! На неё низошло вдохновение, и девушка не могла понять, почему это не случилось раньше. Она бросилась вниз к телефону и позвонила Флёр.
– Слушаю, – донёсся голос Флёр.
– Флёр, мне нужен Майкл. Он дома?
– Да. Майкл, тебя просит Динни.
– Майкл? Можешь немедленно приехать? Насчёт дневника Хьюберта. У меня родилась одна мысль, но лучше не по телефону. Не приехать ли мне самой? Значит, приедешь? Хорошо. Захвати Флёр, если она хочет; если нет – её голову.
Майкл приехал через десять минут один. Он прибыл в состоянии деловитой возбуждённости: в голосе Динни было что-то заразительное. Она увела его в нишу и уселась с ним на диване под клеткой попугая.
– Майкл, дорогой, мне вдруг пришла такая мысль: если бы мы могли быстро напечатать дневник Хьюберта, – в нём тысяч пятнадцать слов, держать весь тираж наготове и назвать книжку как-нибудь позвучней, например "Преданный"…
– "Покинутый", – вставил Майкл.
– Вот именно – "Покинутый"… Написать хлёсткое предисловие и показать её до выпуска в свет министру внутренних дел, это, вероятно, Удержало бы его от приказа о выдаче. С таким заглавием и предисловием, Да ещё разрекламированная прессой, книжка произвела бы сенсацию и была бы для него неприятным сюрпризом. В предисловии нужно нажать на то, как соотечественника покинули в беде, на раболепство перед иностранцами и так далее. А уж газеты за это ухватятся.
Майкл взъерошил себе волосы:
– Это мысль, Динни! Но есть несколько щекотливых моментов. Вопервых, как сделать, чтобы нас не заподозрили в шантаже. Без этого не стоит и начинать. Если Уолтер почует, что пахнет шантажом, он упрётся.
– Но ведь суть в этом и заключается. Пусть почувствует, что, отдав приказ, он о нём пожалеет.
– Дитя моё, – сказал Майкл, пустив клуб дыма в попугая, – это нужно сделать гораздо тоньше. Ты не знаешь государственных деятелей. Вся штука в том, чтобы заставить их поступать себе же на благо из высоких побуждений и по собственному почину. Мы должны вынудить Уолтера отдать приказ из низких побуждений, но уверить его, что они высокие. Это непременное условие.
– Так ли обязательно, чтобы он в это уверовал? Пусть просто скажет, что они высокие.
– Нет, он должен в это верить – хотя бы при дневном свете. То, о чём он думает в три часа ночи, не имеет значения. Но он не дурак. – Майкл снова взъерошил себе волосы. – По-моему, единственный, кто сумел бы все устроить, это Бобби Феррар. Он знает Уолтера до косточек.
– А он хороший человек? Он согласится?
– Бобби – сфинкс, но сфинкс благожелательный. Кроме того, он всегда всё знает. Он вроде звукоулавливателя: до него доходит любой слух. Нам даже не придётся открыто предпринимать никаких шагов.
– Но, Майкл, разве не самое главное – напечатать дневник и сделать вид, что мы готовы выпустить его в продажу?
– Это полезно, но главное – предисловие.
– Почему?
– Мы хотим, чтобы Уолтер прочёл напечатанный дневник и на основании его сделал вывод: отдать приказ – значит нанести дьявольски тяжёлый удар Хьюберту, как оно, впрочем, будет и на самом деле. Иными словами, мы хотим воздействовать на него как на частное лицо. Я уже представляю себе, что он скажет, прочитав дневник. "Да, это большое горе для молодого Черрела, но суд вынес постановление, боливийцы нажимают, да и сам он принадлежит к высшему классу. Следует быть осторожным, чтобы не пошли разговоры о лицеприятии…"
– Как это несправедливо! – горячо перебила Майкла Динни. Неужели с человеком можно обращаться хуже, чем с другими, лишь потому, что он не простолюдин? Это трусость.
– Эх, Динни, все мы трусы в этом смысле. Так о чём говорил Уолтер, когда ты его прервала? "Однако чрезмерная уступчивость тоже нежелательна. Малые страны требуют, чтобы мы относились к ним с особым почтением…"
– Погоди! – снова воскликнула Динни. – Это кажется…
Майкл предостерегающе поднял руку:
– Понял, Динни, понял. Это и мне самому кажется тем психологическим моментом, когда Бобби Феррар должен внезапно объявить: "Между прочим, к дневнику есть предисловие. Мне его показывали. В нём проводится мысль, что Англия вечно проявляет справедливость и великодушие за счёт собственных подданных. Материал благодарный, сэр. Газеты за него ухватятся. Это их старая и популярная песенка: "Не умеем мы стоять за своих". И знаете, сэр, – продолжает Бобби, – мне всегда казалось, что такой сильный человек, как вы, просто обязан поколебать мнение, будто мы не умеем постоять за своих. Оно ошибочно – иначе и быть не может, но оно существует, и многие его разделяют. Вы, сэр, больше чем кто-либо способны восстановить равновесие в этом вопросе. Случай, разумеется частный, но он даёт нам неплохую возможность вернуть утраченное доверие к себе. По-моему, было бы правильно, – скажет Бобби, – не отдавать приказ, потому что шрам подозрений не внушает, выстрел был действительно актом самозащиты, а стране полезно почувствовать, что она снова может полагаться на правительство, которое не даст своих в обиду". И тут Бобби прервёт разговор. Уолтер поверит, что никто на него не нападает и что он сам смело совершает поступок, идущий на благо страны, – это непременное условие для каждого государственного мужа.
Майкл закатил глаза. Потом продолжал:
– Разумеется, Уолтер великолепно поймёт, хоть и не признается себе в этом, что, если он не отдаст приказ, предисловие не появится. Смею полагать, что к середине ночи он станет откровенен сам с собой, но уже в шесть утра сочтёт, что, не отдав приказ, совершит смелый поступок, и то, о чём он думал в три ночи, потеряет всякое значение. Поняла?
– Ты замечательно всё растолковал, Майкл. А вдруг он захочет прочесть предисловие?
– Едва ли. Но оно должно быть у Бобби в кармане на тот случай, если ему понадобится осадная артиллерия. На Бобби можно положиться.
– Пойдёт ли на это мистер Феррар?
– Да, – отрезал Майкл. – В целом – да. Мой отец оказал ему однажды большую услугу, а старый Шропшир – его дядя.
– А кто напишет предисловие?
– Надеюсь, что уломаю старого Блайта. В нашей партии его до сих пор побаиваются, – он умеет задать жару, когда захочет.
Динни захлопала в ладоши:
– Ты думаешь, он согласится?
– Всё зависит от дневника.
– Тогда согласится.
– Можно мне его прочесть раньше, чем сдать в типографию?
– Конечно! Только помни, Майкл: Хьюберт не хочет, чтобы он увидел свет.
– Ясно! Если это подействует на Уолтера и он не отдаст приказ, выпускать книгу незачем; если не подействует, – опять-таки незачем, потому что "дело уже сделано", как говаривал старый Форсайт.
– Во сколько обойдётся печатание?
– Недорого. Скажем, фунтов двадцать.
– Тогда справлюсь, – объявила Динни, и мысль её обратилась к двум Джентльменам, так как в денежных делах ей, как обычно, приходилось туговато.
– Насчёт этого не беспокойся.
– Майкл, это моя идея, и платить буду я. Ты не представляешь себе, как ужасно сидеть сложа руки, когда Хьюберт в опасности! Я ведь знаю, что, если его выдадут, у него не будет уже никаких шансов.
– Там, где замешаны государственные мужи, нельзя ничего предсказать заранее, – заметил Майкл. – Люди их недооценивают. Они куда сложнее, чем мы думаем, может быть, даже принципиальнее и уж подавно проницательнее. Но неважно: если мы как следует обработаем Блайта и Бобби Феррара, успех за нами. Я возьмусь за Блайта, а на Бобби напущу Барта. Тем временем дневник отпечатают.
Майкл взял тетрадь:
– До свиданья, Динни, и не волнуйся больше, чем нужно, дорогая.
Динни поцеловала его, он ушёл, но в тот же вечер около десяти позвонил ей:
– Дорогая, я все прочёл. Если это не проймёт Уолтера, значит, у него кожа дублёная. Во всяком случае он над ним не заснёт, как тот чурбан: какой он ни есть, добросовестности от него не отнимешь. Он обязан понять всю серьёзность положения – речь ведь идёт по существу об отмене приговора. Если дневник попадёт к нему в руки, он его обязательно прочтёт, а материал там красноречивый и к тому же проливающий новый свет на события. Итак, выше нос!
Динни пылко воскликнула: "Дай-то бог!" – и, когда она легла спать, у неё впервые за трое суток немного отлегло от сердца.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.