Читать книгу "Член палаты Мильтоун"

Джон Голсуорси
Член палаты Мильтоун

John Galsworthy

«THE PATRICIAN»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I

Первые лучи утреннего солнца, ворвавшиеся в огромную, высокую комнату, – такую высокую, что ее сводчатый потолок нельзя было хорошенько рассмотреть при таком освещении, – точно с холодным любопытством скользили по ее стенам, заглядывали во все ее углы. Действительно, они могли открыть много интересного в странном убранстве этой комнаты, напоминавшем исторический музей.

Тут, в этой громадной столовой, одной из красивейших в Англии, были собраны все трофеи и старинные документы владельцев замка, доказывающие древнее происхождение семьи Карадоков. Кругом этой залы были сделаны новые пристройки, отреставрированы старые строения, но монументальная столовая замка Монкленд Коурта осталась в прежнем виде и сохранила в неприкосновенности свой старинный полу-монастырский характер. Однако, беспристрастные лучи утреннего солнца обнаруживали следы разрушения на всех этих предметах, составляющих гордость семьи Карадоков, как будто указывали те перемены, которые произошли в жизни владельцев замка.

Скользнув по строгим рисункам старинных ковров, обоев, мебели и по монументальному камину, луч солнца осветил потом современные предметы, попавшие в эту историческую залу, точно намеренно подчеркивая контраст настоящего с великим прошлым, отличавшимся аскетизмом и словно порицающим современных графов и графинь Карадоков за их уступки духу времени.

Часы проходили, но огромная столовая оставалась безмолвной и пустынной, пока солнце не взошло достаточно высоко и не осветило всей комнаты. Тогда только явились первые посетители. Это были три девушки, румяные, веселые и болтливые, с щетками в руках, энергично принявшиеся за работу. Затем пришли два лакея. Они постояли молча несколько мгновений, как бы обозревая комнату, и наконец, принялись накрывать на стол. Наконец, в дверь заглянула еще одна посетительница, маленькая девочка лет шести, в платье с широким кушаком и в переднике. Это была Энн Шроптон, дочь сэра Вилльяма Шроптона и леди Агаты, единственной замужней дочери лорда Валлейса из семьи Карадоков.

Маленькая Энн пришла посмотреть, нет ли чего-нибудь интересного в столовой. Это был ее обычный утренний визит. Девочка поднялась на цыпочки, надеясь что-нибудь высмотреть. У нее было круглое, маленькое личико с большими темными глазами газели, весело и открыто смотрящими на окружающий мир, и маленький, вздернутый носик, придающий ее личику какое-то особенно задорное выражение.

– Вон там сидит шмель, Вилльям, – обратилась она к лакею. Как вы думаете, не могу ли я приручить его, если посажу в свою стеклянную коробочку?

– Нет, я этого не думаю, мисс Энн. Берегитесь, он может вас укусить.

– Он меня не укусит.

– А почему?

– Потому что не укусит!

– Конечно… если вы так говорите.

– К которому часу заказан автомобиль? – вдруг спросила она.

– К девяти.

– Ну, так я поеду с дедушкой до заставы.

– А если он вас не возьмет.

– Но я все равно поеду.

– Конечно.

– Как вы думаете, Вилльям, будет дядя Евстафий выбран в парламент?

– Конечно.

– Как вы думаете, будет он хорошим членом парламента?

– Лорд Мильтоун очень умен, мисс Энн.

– Разве?

– А вы разве этого не находите, мисс Энн?

– И Чарльз тоже так думает?

– Спросите его.

– Вилльям!

– Что угодно?

– Я терпеть не могу Лондон. Я люблю этот дом, люблю Каттон и наш дом, люблю Пендридни и люблю Равентэм.

– Его сиятельство заедет в Равентэм по дороге, как я слышал.

– О, так он увидит прабабушку! Вилльям!..

– Вот мисс Уоллес.

В дверях показалась дама с добродушным бледным лицом.

– Пойдем, Энн, – сказала она.

– Хорошо, – ответила девочка.

Дверь тихо закрылась и в огромной комнате наступила тишина, какая бывает обыкновенно в минуты, предшествующие появлению хозяев. Вдруг накрывавшие на стол стали у стены. Вошел лорд Валлейс. Он медленно приближался к столу, не спуская слегка нахмуренных глаз с листка голубой бумаги, которую держал в руках. Лицо у него было строгое, борода и усы уже начали седеть, но держался он прямо, с какой-то солдатской выправкой. Вся его наружность носила отпечаток той самоуверенности, которая является результатом внутреннего удовлетворения условиями свой жизни и своими мыслями. Но, вместе с тем, все его движения указывали, что он не замечает окружающей обстановки, относясь к ней с тою особенною бессознательностью, которая характеризует людей, проводящих большую часть своей жизни на глазах общества и имеющих всегда под рукой весь необходимый механизм для своего материального существования.

Он рассеянно сел на свое место и, продолжая держать письмо перед глазами, начал есть то, что было поставлено перед ним. Заметив, что его старшая дочь Агата входит в комнату и садится рядом с ним, он сказал:

– Досадно уезжать в такую погоду.

– Сегодня заседание кабинета? – спросила она.

– Да, опять этот проклятый вопрос о воздушных шарах.

Темные глаза, резко выделявшиеся на нежном, тонком личике Агаты, были с беспокойством устремлены на буфет, где стоял поднос с кушаньями на особом приборе для разогревания. Она думала:

«Мне кажется, этот прибор лучше того, который был у меня… Хотела бы я знать, наконец, находит ли Вильгельм, в самом деле, этот прибор более удобным, чем прибор с горячей водой?..»

Тем не менее, хотя и занятая этими мыслями, Агата все же заставила себя обратиться к отцу и своим тихим, кротким голосом (ее движения и голос всегда были тихи и кротки, если ничто не угрожало благосостоянию ее мужа и детей) спросила его:

– Как вы думаете, разговоры о войне увеличивают шансы Евстафия?

Но отец не ответил ей. Он ласково кивал головой высокому, красивому молодому человеку, входившему в комнату.

Клод Френэ, виконт Гарбинджер, представлял собой так называемый нормандский тип. У него были правильные черты лица и слегка согнутый орлиный нос, но то, что было лишь слегка намечено в лице старика Валлейса, получало гораздо большую определенность в лице молодого человека. Он казался более уверенным в себе и в то же время как будто боялся сказать что-нибудь лишнее, тогда как старик, не замечая того сам, бессознательно держал себя так, точно он должен служить образцом для всех, и, действительно, внушал это окружающим.

За молодым человеком вошла высокая, представительная женщина с темными волосами, леди Валлейс. Ее старшему сыну было уже тридцать лет, а ей было немного более пятидесяти. По ее голосу, манере держать себя и говорить можно было догадаться, что некогда она считалась всеми признанной красавицей. Теперь она погрубела, но производила впечатление человека, обладающего избытком сил и энергии и не лишенного юмора. «Добрый товарищ» и «настоящая светская женщина», – эти слова, казалось, были написаны в каждой черте ее добродушного, веселого и все еще красивого лица. Это она ответила на вопрос Агаты:

– Конечно, моя милая. Угроза войны – самое лучшее, что может быть для Евстафия. Лорд Гарбинджер кивнул головой в знак согласия и обратился к Агате:

– Между прочим, вы знаете, что Бребрук будет выступать по поводу войны. Слышали вы его когда-нибудь, леди Агата? Он начинает так:

«Мистер спикер, я встаю, и вместе со мной встает демократический принцип».

Но Агата только улыбнулась на его слова. Она думала в эту минуту:

«Если я позволю Энн поехать на автомобиле до заставы, то завтра она потребует еще чего-нибудь.»

Леди Агата не интересовалась общественными делами. Вся унаследованная ею властность характера обращалась поэтому на домашние дела и выражалась в том, что она до мельчайших подробностей устанавливала домашний порядок и следила за его соблюдением. Это был своего рода культ, страсть, как будто она и в самом деле чувствовала себя воплощением идеи национального домашнего быта и передовым вождем патриотического движения в этом направлении.

Лорд Валлейс, покончив с завтраком, встал:

– Надо что-нибудь передать твоей матери, Гертруда? – спросил он, обращаясь к жене.

– Нет, я писала ей вчера.

– Скажи Мильтоуну, чтобы он обратил внимание на Куртье. Я слышал в прошлый раз, как он говорит. Он – недурной оратор.

Леди Валлейс, даже не присевшая за стол, проводила своего мужа до дверей.

– Кстати, – сказала она. – Я написала матери об этой женщине, Джоф.

– Разве это было так нужно? – спросил он.

– Я думала… меня это все-таки беспокоит. Мать, ведь, имеет некоторое влияние на Мильтоуна.

Лорд Валлейс пожал плечами и, слегка притронувшись к руке жены, вышел. Его тоже немного тревожило то, о чем говорила ему жена, но он, вообще, не любил беспокоить себя ничем и поэтому тщательно избегал думать о чем-нибудь неприятном. Он не принадлежал к числу людей, обладающих чувствительными нервами, и даже могло показаться, что он совсем лишен чувствительности, что, впрочем, часто наблюдается у людей его класса. Он находил, что злободневные вопросы причиняют ему и так достаточно беспокойства, и увеличивать это беспокойство не зачем. Старший сын давно уже являлся для него загадкой, от разрешения которой он отказывался, в особенности в той области, которая касалась женщин.

Выйдя в переднюю, лорд Валлейс на мгновение остановился, вспомнив, что еще не видел своей младшей и любимой дочери.

– Леди Барбара уже встала? – спросил он.

Узнав, что она еще не выходила, он надел плащ, который подал ему дворецкий Симонс, и вышел на крыльцо, украшенное белыми каменными изображениями соколов, эмблемы Карадоков.

Звонкий голосок маленькой Энн, сидевшей в автомобиле, позвал его:

– Иди сюда, дедушка!

Лорд Валлейс невольно состроил гримасу. Слово «дедушка» как-то странно звучало в ушах этого пятидесяти шестилетнего человека, далеко не чувствовавшего себя стариком. Махнув рукой маленькой Энн, он спросил:

– Тебя послали сюда?

– Нет, я сама пришла.

Шум автомобиля прекратил дальнейший разговор.

Лорд Валлейс сам управлял машиной твердой и уверенной рукой, и, хотя неожиданное заседание кабинета, нарушавшее его праздничный отдых, было ему неприятно и даже вызывало некоторое беспокойство, он все же наслаждался поездкой в это раннее летнее утро. Автомобиль быстро и плавно катился по ровной дороге, обсаженной деревьями, и теплый, мягкий ветерок приятно обвевал его. Рядом с ним сидела девочка, молчаливая и притихшая. Ехать в автомобиле было для нее величайшим наслаждением, тем более, что дома это удовольствие ей запрещали. Личико ее выражало величайший восторг, и она только однажды нарушила молчание, когда автомобиль замедлил ход вблизи ворот парка, и у сторожки она увидела маленькую девочку Сузи, дочь сторожа.

– Привет, Сузи! – крикнула ей Энн.

Ответа не последовало, но маленькое, бледное личико Сузи выражало столько смирения и преданности, что даже лорд Валлейс вообще, не наблюдательный от природы, заметил это с чувством некоторого удовлетворения.

«Нет, чтобы не говорили, а наша страна в корне здорова», – почему-то подумал он.

Глава II

Равентэм, у самой границы Ричмондского парка, был загородным домом семьи Кастерлей. Он был выстроен лордом Кастерлей, когда вошло в обыкновение иметь резиденцию где-нибудь на небольшом расстоянии от Вестминстера.

В большой оранжерее, примыкавшей к зале, леди Кастерлей стояла возле куста японских лилий, держа в руке письмо. Это была маленькая, худенькая старушка с восковым лицом и с проницательными, живыми глазами, полуприкрытыми красиво изогнутыми ресницами. Она была в сером платье, цвет которого гармонировал с ее седыми волосами, и казалась маленькой, изящной фигуркой, выточенной из стали. Письмо, которое она читала, было от ее дочери, и как всегда, не отличалось последовательностью. Ход мыслей автора по обыкновению делал постоянные скачки: «Дорогая мама. Джоффрей поедет завтра на своем автомобиле. Он заедет к вам, если будет можно. Эти новые страхи войны захватили и его. Я не поеду в город раньше выборов Мильтоуна. Я не решаюсь оставлять его одного. Он видит свою «незнакомку» каждый день. Этот мистер Куртье, написавший книгу против войны, – немного странно для человека, так отличавшегося на войне не правда ли? – живет здесь в гостинице и ведет усиленную агитацию в пользу радикалов.

Он тоже знаком с ней и надо надеяться, что он знаком с ней даже слишком хорошо. Он – привлекательный человек, с рыжими усами, пожалуй, даже красивый, но сумасбродный. Берти только что приехал. Я хочу заставить его поговорить с Мильтоуном и прозондировать почву. Берти можно довериться: он, действительно, очень хитер. Я должна сознаться, что «незнакомка» очень мила, но про нее абсолютно ничего не известно, кроме того, что она разведена с мужем. Как узнать что-нибудь? От Мильтоуна ничего не добьешься. Серьезность нашего молодого поколения просто поразительна. Я не помню, чтобы у меня были такие серьезные взгляды на жизнь в молодости…».

Прочтя эти строки, леди Кастерлей невольно усмехнулась, смотря на листок почтовой бумаги, украшенный короной. Она еще не забыла молодости своей дочери…

«Я уверена, что Джоффрей и я, мы чувствуем себя моложе, неужели Мильтоун или Агата, хотя мы и произвели их на свет. К счастью, этого не чувствуешь с Берти или Барбарой. Запугивание войной оказывает прекрасное влияние на продвижение кандидатуры Мильтоуна. Клод Гарбинджер гостит у нас. Он приехал, чтобы агитировать в пользу Мильтоуна, но на самом деле, как мне кажется, он ухаживает за Баб. Пожалуй, это немного рано, когда подумаешь, что Баб еще нет двадцати лет. Но Клод все же может считаться для нее хорошей партией. О нем теперь много говорят. Он выдвигается в первые ряды среди молодых тори…».

Леди Кастерлей во второй раз бросила чтение письма. Она прислушивалась. Странный, заглушенный шум, гиканье и крики доносились откуда-то и, проникнув в стены теплицы, заставили задрожать бледные лепестки лилий, как будто выражавших свои чувства в волнах аромата…

Леди Кастерлей вышла в смежную с теплицей переднюю, где стоял старик слуга с бледным, болезненным лицом и большими белыми бакенбардами.

– Что это за шум, Клифтон?

– Это толпа социалистов, миледи. Они идут в Путней, где устраивается демонстрация.

– Они произносят речи, Клифтон?

– Наверное, городят какую-нибудь чепуху, миледи.

– Я хочу пойти послушать их. Дайте мне мою черную палку.

Над темными, развесистыми кедрами, возвышавшимися по обе стороны дороги, повисла грозная огромная туча, принимавшая местами пурпурный оттенок, а внизу небольшая группа запыленных мужчин и женщин окружала, словно оберегая, какого-то человека, одетого в черный сюртук. Он говорил, и слушатели ободряли его своими возгласами.

Леди Кастерлей со своим мажордомом стояла за железной решеткой в нескольких шагах от этого места и наблюдала происходившее.

Голос оратора то возвышался, то понижался. Он резко протестовал против эксплуатации народа и с выражением едкой иронии говорил о христианстве. Он требовал с жаром, чтобы народ освободили от всевозрастающего бремени «бессмысленных военных налогов», и пригрозил, что народ, наконец, сам возьмет дело в свои руки…

Леди Кастерлей повернула голову к своему мажордому.

«Он говорит вздор Клифтон… Сейчас пойдет дождь. Надо идти домой».

Под каменным портиком она остановилась. Туча разразилась проливным дождем, заставившим толпу быстро разойтись.

Леди Кастерлей чуть-чуть усмехнулась.

– Это принесет им пользу и умерит их пыл. – сказала она. Но вы вымокнете, Клифтон, зачем вы стоите там? Идите скорее сюда. Я ожидаю к обеду лорда Валлейса. Приготовьте для него комнату, чтобы он мог переодеться. Он едет сюда из Монкленда на своем автомобиле.

Глава III

В высокой просторной комнате, обшитой белыми панелями и почти без всякой отделки, леди Кастерлей встретила своего зятя, лорда Валлейса, который почтительно поцеловал ей руку.

– Я выехал в девять часов. Недурно проехался, – сказал он.

– Я рада видеть вас. Когда будут выборы Мильтоуна?

– Двадцать девятого.

– Жаль. Его надо бы удалить из Монкленда, пока эта незнакомка живет там.

– Вы уже слышали о ней?

Меди Кастерлей резко возразила:

– Вы слишком снисходительны, Джоффрей.

Лорд Валлейс улыбнулся:

– Эти толки о войне начинают надоедать. Трудно сказать, что действительно думает страна по этому поводу…

Леди Кастерлей встала со своего места.

– Она ровно ничего не думает в данную минуту, а когда будет война, то и чувства будут такие, как нужно. Всегда так бывает… Теперь дайте мне вашу руку. Вы голодны?.. Когда лорд Валлейс говорил о войне, то тон его речей был такой, какой бывает у людей, вращающихся в кругу тех, кто управляет судьбами государства. Насквозь пропитанный предрассудками и взглядами своего класса, он не мог разделять чувства и видеть глазами тех, кто находится за его пределами. Но, как человек положительный и здравомыслящий, он все же не избегал соприкосновения с мнением простых граждан и совершенно искренне говорил, что ему лучше известно, чего желает народ, чем тем, кто много болтает по этому поводу. В политике он отличался отсутствием воображения и большой практичностью. Он хотел быть действующей силой, но не слишком усердствовать и не стремиться к тому, чтобы доводить идеи до их логического заключения. Он не проявлял ни узости взглядов, ни пуританства, пока соблюдались внешние формы, и даже был либеральным лендлордом, пока это серьезно не угрожало его собственным интересам. Он доброжелательно относился к искусствам, пока эти искусства не выходили из пределов того, что ему хорошо было известно. Он считал своей обязанностью иметь твердый взгляд, железные нервы и обращение, свободное от всякой чопорности.

От природы он был покладистым супругом, снисходительным отцом и в политике известен был своей прямотой. Он любил удовольствия, любил свою работу и упражнения на свежем воздухе. Он восхищался своей женой, любил ее и никогда не раскаивался в своем браке. Впрочем, он, вообще, ни в чем не раскаивался и ни о чем не сожалел, разве только о том, что до сих пор еще не взял приза на скачках в Дерби, или что ему не удалось развести абсолютно чистой породы пойнтеров, о которой он мечтал.

Свою тещу он уважал, как уважают принцип. В этой маленькой старушке чувствовалась накопленная сила многих поколений, унаследованная уверенность тех, чей престиж никогда не подвергался сомнениям, и кто благодаря долгой безнаказанности и привычке повелевать даже не допускал возможности таких сомнений. Вынужденная необходимостью, как и все люди ее класса, быть осведомленной в общественных делах, вооруженная традициями культуры столь необходимой для тех, кто управляет, всегда вдохновляемая одними и теми же идеями, леди Кастерлей, к тому же, обладала умом, столь же острым, как и грозные мечи ее предков Фин-Гарольдов, сражавшихся при Аженкуре или при Пуатье. Она инстинктивно противилась всякому анализу, самоуглублению и познаванию самого себя и других, так как находила, что подобного рода действия подрывают авторитет.

Если можно было назвать лорда Валлейса остовом аристократической машины, то леди Кастерлей была ее пружиной. Жизнь ее была очень проста, привычки очень умеренны; она вставала рано, целый день что-нибудь делала, и в семьдесят восемь лет была так же бодра, как большинство женщин в пятьдесят. У нее был только один слабый пункт, но в этом заключалась и ее сила, – она обманывалась насчет значения, занимаемого ею места в мировой системе. Но поэтому-то она и была типичной представительницей своего класса и была своего рода силой.

Убранство столовой, куда она вошла под руку с лордом Валлейсом, как нельзя более гармонировало с ее наружностью. Серые стены, украшенные фризами и живописью в стиле Фрагонара, эти нимфы и розы, побледневшие от времени, старинная мебель, пережиток давно прошедшей эпохи, – все это была рамка, подходящая для такой женщины, как леди Кастерлей. На столах не было обычных букетов цветов, и только пять лилий красовались в старинном серебряном кубке. На стене, над большим буфетом, висел портрет покойного лорда Кастерлей.

Леди Кастерлей заговорила первая.

– Я надеюсь, Мильтоун наметил уже линию своего поведения.

– В том то и беда! Он страдает чрезмерным обилием принципов. Надо пожелать только, чтобы он их оставил в стороне в своих речах.

– Постарайтесь удалить его от этой женщины, как только выборы пройдут. Как ее настоящее имя?

– Кажется, миссис… Линс Ноэль, или что-то в этом роде.

– Как давно она живет там?

– Должно быть около года.

– И вы ничего не знаете о ней?..

Лорд Валлейс пожал плечами.

– Вижу, – воскликнула леди Кастерлей. – Вы предоставили дело собственному течению… Я поеду сама. Я думаю, Гертруда может поместить меня… Какое отношение имеет мистер Куртье к этой милой особе?

Лорд Валлейс улыбнулся и в этой улыбке выразилась вся его учтивая и удобная философия. Как будто он хотел сказать: «Я никогда не вмешиваюсь в чужие дела.»

– Он – подстрекатель, – продолжала леди Кастерлей, несколько задетая за живое улыбкой лорда Валлейса. – Я читала эту… его книгу против войны. Очень сильная вещь.

И я только что видела ее результаты, – за оградой моего парка видела толпу агитаторов против войны…

Лорд Валлейс подавил зевок.

– В самом деле? Я не думал, что Куртье имеет такое влияние.

– Он опасный человек.

– Я бы искренно желал, чтобы эти запугивания войной прекратились, – пробормотал лорд Валлейс. – В конце концов, это становится глупым…

Леди Кастерлей подняла свой стакан, наполненный красным вином, и сказала:

– Война спасла бы нас.

– Война не шутка.

– Но она может послужить началом лучшего положения вещей.

– Вы думаете?

– Конечно. Мы снова заняли бы руководящее место, а демократия отодвинулась бы назад на пять-десять лет.

Лорд Валлейс, слегка приподняв брови, точно он сам удивлялся тому, что хотел сказать, проговорил вполголоса:

– В сущности, я бы должен был сказать, что мы все демократы… Что нужно, Клифтон?

– Ваш шофер спрашивает, когда вы поедете? – ответил слуга.

– Сейчас после обеда.

Спустя двадцать минут он уже выезжал на дорогу в Лондон через железные ворота парка. Стало совсем темно, так как небо покрылось тучами, и в воздухе запахло дождем. Но автомобиль быстро и плавно подвигался вперед, освещая дорогу фонарями. Только на Путнейском мосту он должен был замедлить ход из-за вереницы фургонов. Лорд Валлейс смотрел направо и налево. В реке отражались тысячи огней от освещенных зданий на ее берегах и фонарей на набережной и на баржах. Но извилистая, бледная полоса воды, вечно текущей к морю, не вызывала в уме лорда Валлейса никаких символических представлений.

Ему пришлось иметь дело с этой рекой несколько лет тому назад, когда он был в министерстве промышленности и торговли, и он помнил только одно, что она очень грязна, очень узка и мелка именно там, где ей следовало бы быть широкой и глубокой… Автомобиль теперь ехал по длинной дороге, ведущей в самый центр фешенебельных кварталов Лондона. Движение было большое. Снаружи книжных лавок были расклеены объявления вечерних газет мало успокоительного характера:

Заговор подтверждается.

Новые разоблачения.

Угрожает опасность.

Около каждого такого объявления всегда останавливались прохожие. Группы сходились и расходились. Лорд Валлейс видел это и задавался вопросом: что думают все эти люди, читая такие вещи? Как они относятся к угрожающей опасности? Лица их, однако, ничего не выражали – ни желаний, ни энтузиазма, ни даже страха. Бедняги! Но, ведь это дело было вне их власти. Они также мало могли помешать этому, как и муравьи, которые хотели бы воспрепятствовать разрушению своего муравейника каким-нибудь проходящим мимо шалуном. Это правда, что народ почти не имеет голоса В вопросах о войне. И лорду Валлейсу припомнились слова одной радикальной еженедельной газеты, которую он, как беспристрастный человек, всегда заставлял себя читать.

«Несведущий и загипнотизированный словами: «страна», «патриотизм», находящийся во власти врожденного предубеждения против иностранцев, беспомощный вследствие своего терпения; стоицизма, чистосердечной веры и доверия к тем, кто находится над ним, а также в силу своего преклонения перед ними вследствие своей беспечности, взаимного недоверия и отсутствия общественного духа, – как жалок и бессилен человек улицы, когда перед ним выдвигается грозный призрак войны!..»

«Конечно, в этих словах много преувеличений, – думал лорд Валлейс, – но все же с некоторыми положениями этой радикальной газеты нельзя не согласиться.»

Тут мысли его сделали скачок. Он вспомнил о своей новой лошади, на которую возлагал столько надежд, но тотчас же, словно устыдившись, вернулся к прежней теме, к вопросу о войне и к сомнениям насчет того, принимаются-ли во внимание все возможности. Он сам занимал в правительстве один из тех спокойных, почти номинальных постов, которые обыкновенно предоставляются таким лицам, присутствие которых в кабинете признается желательным и полезным, если для них не находится в ту минуту более ответственного поста.

Мысли лорда Валлейса снова сделали скачок и вернулись к леди Кастерлей.

«Что за удивительная старуха! Какой из нее вышел бы государственный деятель! Положим, немного слишком реакционный. И как она пошла прямо к цели относительной этой миссис Линс Ноэль. Он видел ее только раз утром, когда она проезжала мимо. Нельзя отрицать ее привлекательности. Изящная головка, с черными волнистыми волосами, завернутыми узлом на затылке… Одета хорошо…, наверное, у нее есть какая-нибудь история, но это не его дело. Он всегда жалеет таких женщин.»

Отряд пехотинцев, шедших ему навстречу, заставил его остановиться. Он высунулся из автомобиля и рассматривал проходивших мимо него солдат таким же холодно сдержанным, проницательным и критическим взглядом, каким бы он рассматривал свору охотничьих собак. Вид их отвлек его мысли в другую сторону.

«Недурной подбор людей, – думал он, глядя на их раскрасневшиеся от долгой ходьбы лица, выражавшие пассивность и своего рода самодовольство. – Уж они-то, конечно не смущаются разными отвлеченными сомнениями и кровавыми призраками войны…»

Кто-то крикнул:

– Ура, пехотинцы!

Лорд Валлейс увидел около себя несколько шапок, которые раскачивались в воздухе, и услышал громкий, пронзительный возглас, перешедший скоро в хриплый гул множества голосов.

«Хорошо, – подумал он. – Агитация, видно, мало действует. В стране еще много воинственного духа…»

И снова дрожь удовольствия охватила его при этой мысли…

Когда последний солдат прошел мимо него, он дал ход автомобилю, медленно прокладывавшему дорогу в толпе, двигающейся за полком. Тут были люди всех возрастов, мальчики и старики, несколько женщин и молодых девушек. Давая дорогу автомобилю, они небрежно взглядывали на сидевшего в нем человека, по-видимому, нисколько им не интересуясь, как будто между ними лежала целая пропасть, мешающая им понимать и интересоваться друг другом.