Читать книгу "Член палаты Мильтоун"

Глава IV

В Монкленде как раз в этот же самый час в маленькой, выбеленной известью уединенной комнате тоже маленького коттеджа с соломенной крышей сидели у камина двое мужчин и разговаривали. Между ними на низеньком кресле сидела темноволосая и темноглазая женщина. Откинувшись на спинку кресла, она смотрела на огонь. По временам какое-нибудь обгоревшее полено падало вниз, и огонь, вспыхивая сильнее, озарял ярким светом уютную комнату и ее простое убранство, наполняя ее теплом и светом.

Из открытых окон сада, вместе с запахом цветов, залетали в комнату маленькие, серебристые мотыльки, которые кружились около букета красных роз, стоящего в зеленой фарфоровой вазе и весь этот старенький, беленький коттедж с соломенной крышей, утонувший в зелени, казалось, был пропитан ароматом леса, цветущей травы и шиповника.

Мужчина, сидевший слева от камина, был средних лет и производил впечатление сильного, крепкого и здорового человека, с лицом сангвиника, вспыхивающим при малейшем поводе. У него были голубые глаза и светлые, почти рыжие волосы. Его пышные усы топорщились и придавали его лицу несколько вызывающее, дерзкое выражение.

Тот, который сидел справа, казался моложе. Он был высок ростом и очень тонок. Он сидел, согнувшись в маленьком кресле, обвив руками колени и тоже смотрел на огонь. На его худом, гладко выбритом лице блуждала улыбка, а глубоко сидящие, очень живые глаза слегка блестели и казались красивыми.

Эти два человека, так удивительно непохожие, сошлись здесь, по-видимому, на нейтральной почве. Они взглядывали друг на друга, точно два враждующих пса, понимающих, однако, что здесь они не могут вцепиться друг в друга. А женщина, сидевшая между ними, не спускала глаз с обоих, точно и в самом деле опасалась столкновения.

– Итак, мистер Куртье, – проговорил молодой человек сухим, ироническим тоном, который так же, как и его холодная усмешка, скрывал горячность его натуры, – все, что вы говорили до сих пор, сводится лишь к защите так называемого либерального принципа, как вы сами видите. Извините же мою наивность, но мне кажется, что, так как этот принцип является лишь продуктом философских умозаключений, то он оказывается несостоятельным, как только вопрос переходит на почву практических дел.

Мужчина с рыжими усами иронически рассмеялся.

– Великолепно. И я ничуть не опровергаю этого. Но, ведь, сущность всякой политики составляет компромисс, и такие верховные жрецы своей касты и идеи власти, как вы, лорд Мильтоун, так же мало способны на компромисс, как и любой проповедник либеральной идеи.

– Я не согласен.

– Согласны вы или нет, это – все равно, но ваше отношение к общественным делам напоминает отношение церкви к вопросу о браке и разводе; церковь столь же далека от действительной жизни в этом вопросе, как и проповедник свободной любви, поэтому она не соприкасается с действительностью.

Смертный приговор вашей точке зрения заложен в ней самой, в ее чрезмерной жестокости и отдаленности от вещей, чтобы понимать их. А если вы не понимаете, то вы не можете управлять. Вы можете с такой же пользой сидеть, заложив руки в карманы, как и заниматься политикой, имея такие взгляды.

– Я думаю, что мы никогда не сойдемся с вами.

– Может быть… Допускаю, что я делаю вам слишком большой комплимент. Но, во всяком случае, вы – патриций.

Темноволосая и темноглазая женщина вздрогнула и подняла руки, точно она хотела предупредить дальнейший обмен резкостей.

Рыжий человек встал и почтительно заметил:

– Мы утомляем своими спорами миссис Ноэль. Спокойной ночи, Одри. Мне уже давно пора уходить.

Подойди к стеклянной двери, открывающейся в сад, он не мог удержаться, чтобы на прощание не нанести еще одного удара своему противнику. Стоя на пороге, он проговорил:

– Я хотел сказать вам, лорд Мильтон, что ваш класс, это – самый отсталый, самый жесткий и вредный класс в государстве, и будет по меньшей мере удивительно, если он не отучит вас от поэтических мечтаний. Прощайте.

С этими словами он спрыгнул на лужайку и исчез в темноте.

Молодой человек сидел неподвижно. Вдруг свет от огня, вспыхнувшего в камине, озарил его лицо и заиграл на его губах. Он поднял голову и проговорил:

– Вы верите этому, миссис Ноэль?

Одри Ноэль улыбнулась, затем встала и подошла к окну.

– Посмотрите-ка на мою миленькую ящерицу, сказала она. – Она каждый вечер является сюда.

На подоконнике, как раз в круге света, падавшего от лампы, сидела маленькая золотистая ящерица. Но, как только Мильтоун подошел к окну, она быстро шмыгнула в сторону и исчезла.

– Как тихо и мирно в вашем саду, – сказал Мильтоун и, нежно взяв руку миссис Ноэль, бережно поднес ее к своим губам и затем медленно подошел к двери.

Через несколько минут он скрылся в темноте, как и его противник.

В саду было тихо. Нигде не слышно было ни звука, не видно было огней. Казалось, все в природе отдыхало. Ночь как будто прислушивалась к биению сердца молодой женщины, стоявшей у окна и смотревшей на небо, в темной оправе которого сверкали звезды. Деревья точно заснули и стояли темные и неподвижные. Ни один лист не шевелился на них. Не слышно было птиц, и только тихое журчанье ручейка доносилось откуда-то издали…

Какими ничтожными и детскими казались все споры перед этим величием ночного безмолвия! Мир и спокойствие воцарилось кругом. Но женщина, прислонившаяся к двери, как будто не чувствовала этого. Ее руки дрожали и щеки пылали огнем, а с полуоткрытых губ сорвался не то вздох, не то стон…

Глава V

Евстафий Карадок, виконт Мильтоун, вел очень уединенную жизнь с тех пор, как начал сознательно относиться ко всем особенностям человеческого существования. Кроме Клифтона, мажордома его бабушки, у него не было в детстве никаких близких друзей. Все его няньки, гувернантки, учителя, по их собственному признанию, не понимали его и находили, что у него какой-то не по годам серьезный взгляд на вещи. Он даже пугал своих воспитателей своей скрытностью и способностью молча переносить всякое огорчение и даже страдание. Он был, однако, любимцем леди Кастерлей и поэтому проводил много времени в Равентэме. Ей правились сдержанность и серьезность мальчика, – качества, которых недоставало ее дочери.

Но юный Евстафий открывал свою душу только одному Клифтону, пятидесятилетнему человеку, с длинными черными бакенбардами с проседью, всегда державшему себя очень степенно. Часто сидя на буфете или на ручке огромного кресла в комнате Клифтона, мальчик говорил ему:

– Я рассказываю вам об этом, Клифтон, потому что считаю вас своим другом.

И Клифтон, склонив голову немного на бок и слушая с серьезным видом подчас довольно сбивчивые рассказы мальчика и его признания, отвечал неизменно:

– Конечно, милорд, – но еще чаще он говорил – Конечно, мой дорогой.

Было в этой дружбе что-то удивительно красивое и трогательное, потому что ни с той ни с другой стороны она никогда не переходила в пошлую фамильярность, сохраняя в то же время оттенок взаимного доверия и уважения.

С течением времени, следуя семейным традициям, Евстафий был отправлен в Гарроу. В этой школе он пробыл пять лет, но и там остался одиноким среди товарищей. Он не делал блестящих успехов в латыни и греческом языке, но свой родной язык изучил хорошо и под конец своего пребывания в школе поразил всех своим умением писать сочинения и произносить речи. Школу он оставил без особенного сожаления. Но, когда он, сидя уже в поезде, издали увидел холм, покрытый деревьями, среди которых виделось старинное здание школы, то ему вдруг стало грустно, и, когда холм этот постепенно исчез из вида, то словно какой-то клубок подступил ему к горлу, и он забился в угол вагона, чтобы никто не заметил его волнения.

В Оксфорде он чувствовал себя счастливым, но сравнительно был тоже одинок. Именно там он развил себе способность к труду и дисциплинировал свою волю. Несмотря на то, что он плохо знал греческий и латынь и не любил эти предметы, он заставил себя заниматься ими и даже получил ученую степень. В студенческой жизни он почти не участвовал – редко показывался где-нибудь. Однако, он был все же известен, потому что обратил на себя внимание своею первой речью, сказанною в студенческом клубе «Union» во время дебатов о цензуре. Он выступил горячим защитником цензуры и, пожалуй, одержал бы даже победу, если бы не выступил с возражением один ирландец и не указал на опасность, грозящую в таком случае старому завету.

– Лучше такой риск, чем отсутствие всякого риска, – отвечал Мильтоун и с этой минуты приобрел известность среди оксфордцев.

Он пробыл четыре года в Оксфорде и, когда покинул его, то испытал такое чувство как будто лишился чего-то в жизни. В Оксфорде о нем составилось мнение как «о чудаке, который покажет себя со временем».

Как раз около этого времени у него произошел разговор с отцом очень характерный для обоих. Разговор этот происходил в библиотеке Монкленд Коурта в один ноябрьский вечер.

Высокая обширная комната была освещена огнем камина и восемью свечами, горевшими в тонких серебряных канделябрах, стоявших на каминной доске, украшенной резьбой. Над камином висел большой портрет кардинала Карадока, того самого, который пострадал в шестнадцатом веке за свою веру. Его аскетическое, истощенное лицо, с тонкой улыбкой на устах, взирало с высоты на сидящих в комнате лорда Валлейса и его сына, точно прислушиваясь к их разговору.

Отец и сын, вообще, виделись редко, а до этого разговора они даже довольно долго не виделись друг с другом; поэтому они не знали с чего начать. Наконец, лорд Валлейс первый прервал молчание:

– Ну, мой друг, что же ты теперь намерен делать? Я думаю, что тебе обеспечено место в парламенте, если ты захочешь выступить на выборах.

Да, – отвечал Мильтоун. – Но пока я еще не намерен вступать в парламент.

Лорд Валлейс с любопытством наблюдал сквозь тонкую струю сигарного дыма тощую, длинную фигуру сына, сидевшего напротив.

– Отчего? – наконец, спросил лорд Валлейс. – Может быть, ты думаешь, что должен раньше совершить кругосветное путешествие?

– Прежде, чем сам вступлю в него! – отвечал Мильтоун.

Лорд Валлейс насмешливо улыбнулся.

– В политике нет ничего, с чем бы ты не мог совладать сам, без чужой помощи, – заметил лорд Валлейс. – Сколько же тебе лет?

– Двадцать четыре.

– Ты выглядишь старше.

Глаза лорда Валлейса пытливо устремились на сына. Может быть, ему только показалось, что по лицу Мильтоуна скользнула усмешка.

– Может быть, моя теория покажется вам нелепой, – проговорил Мильтоун, – но я нахожу, что прежде надо хорошенько ознакомиться с условиями современной жизни. Я намерен посвятить этому пять лет.

– Потеря времени, – возразил лорд Валлейс, поднимая брови. – Ты гораздо больше будешь знать через пять лет, если теперь же вступишь в парламент. Ты чересчур серьезно относишься к делу.

– Без сомнения.

Несколько минут лорд Валлейс не находил ответа. Он был сбит с толку. Наконец, он сказал:

– Впрочем, как хочешь, голубчик.

Мильтоун готовил себя к политической деятельности в течение пяти лет не только во владениях своего отца, но и в лондонских трущобах, и в камерах судей. Он объездил Германию, Америку и британские колонии. Он читал много, но медленно и с одинаковым упорством как поэзию, так и труды по философии и социологии, по религии и истории. Но беллетристику, особенно иностранную, он не очень ценил. Страстно желал расширить свой кругозор и быть беспристрастным, он, однако, усваивал лишь то, что отвечало требованиям его натуры. Он бессознательно отбрасывал все, что противоречило его коренным убеждениям, вытекающим непосредственно из самых свойств его характера. Пренебрегая вульгарным блеском богатства и ранга, он в то же время был глубоко убежден в своей способности руководить, в своем духовном превосходстве над теми, кого он хотел облагодетельствовать своей политической деятельностью. Он не был лишен ума, но совершенно лишен был способности заглядывать внутрь себя и видеть то, что скрыто от взоров. Он видел прямые линии даже там, где был круг, и совершенно не замечал, что вселенная также состоит из двух символов, точка примирения которых еще не найдена. Таков был Мильтоун, когда депутат его родного округа был сделан пэром, и место его в парламенте стало вакантным.

Мильтоуну тогда уже минуло тридцать лет. Он никогда не был влюблен и вел абсолютно целомудренную жизнь, один только раз нарушив ее. Женщины боялись его, да, пожалуй, и он немного побаивался их. В теории женщина казалась ему привлекательной и желанной, на практике же она либо скоро надоедала, либо становилась грубой и неприятной. Он питал некоторую привязанность к своей младшей сестре Барбаре, но никогда не был близок со своею матерью, бабушкой или старшей сестрой Агатой.

Было даже странно видеть леди Валлейс с ее первенцем. Она отличалась экспансивностью, веселостью и общительностью, и ее сильная и здоровая натура нуждалась в постоянном обществе и откровенности. Но Мильтоун никогда не удостаивал ее своим доверием; даже когда был ребенком, он никогда не был откровенен с ней. Она, впрочем, не сердилась на него за это. Он всегда был странный мальчик – и больше ничего. Однако, ничто так не смущало ее, как его поведение с женщинами. Она находила это ненормальным и противопоставляла ему «нормальность» своего младшего сына и мужа. Именно это чувство и заставило ее так близко принять к сердцу его дружбу с «незнакомкой» и увидеть в этой дружбе опасность.

Знакомство Мильтоуна с миссис Ноэль произошло совершенно случайно. Как-то в декабре он поехал на ферму, где только что умер арендатор. Вдова встретила Мильтоуна в состоянии полнейшей растерянности. Мильтоун постарался успокоить ее насчет аренды, и, когда уже выходил, то в воротах встретился с какой-то дамой в меховой жакетке и шапочке, державшей на руках маленького плачущего мальчика, до крови разбившего себе лоб. Мильтоун взял ребенка на руки и пытался успокоить его. Он, однако, заметил, что незнакомка была очень мила. Выражение лица у нее было серьезное и кроткое. Он узнал ее имя: Одри Линс Ноэль, и после этой встречи ее красивое лицо постоянно вспоминалось ему.

Спустя несколько дней он снова увидел ее. Она шла по деревне и остановилась у калитки одного коттеджа. Тогда он подошел к ней и спросил, не надо ли исправить крышу коттеджа? За этим последовал осмотр крыши, и они довольно долго, разговаривая, простояли у калитки. До сих пор он всегда вращался среди женщин своего круга, привыкших смотреть на себя, как на привилегированные создания. Миссис Ноэль была совсем другая. Она, очевидно, жила в уединении, вне светской жизни, и ее кротость и застенчивость производила чарующее впечатление на Мильтоуна. И вот благодаря случайности между этими двумя одинокими людьми возникла и быстро развилась дружба, подобно редкому, благоухающему цветку, выросшему, не сообразуясь с условиями местности и почвы. И эта дружба в короткий промежуток времени заполнила огромное пространство двух жизней.

Однажды она спросила его:

– Я думаю, вы слышали обо мне?

Мильтоун кивнул головой. Он, действительно слышал о ней от викария.

– Да… мне говорили.

– Но история довольно печальна, – сказал ему викарий. – Развод…

– То есть, она развелась или?..

Несколько мгновений викарий как будто колебался, затем ответил:

– О, нет… нет! Я уверен, что не она виновна. Прекрасная женщина, насколько я мог судить. Только она, кажется, не принадлежит к моей конгрегации…

Мильтоун удовольствовался этим. Когда она спросила его, знает ли он ее историю, то он ответил, что знает, потому что ни за что на свете не мог бы допустить ее снова вспоминать свое прошлое, что, разумеется причинило бы ей страдание. Какова бы ни была ее история, но она сама, наверное, не была достойна осуждения. И Мильтоун бессознательно представлял ее себе такою, какою, он хотел, чтобы она была. В ней он уже видел не обыкновенное человеческое существо, а воплощение своего идеала…

Через три дня после своей стычки с Куртье он снова сидел в маленьком белом коттедже, скрывавшемся за высокими стенами сада. Здесь все дышало уединением. Потонувший среди роз и зелени, окружавшей его со всех сторон, маленький домик со своими большими окнами и крыльцом старинного фасона казался как бы отрезанным от мира.

Мильтоун нашел миссис Ноэль за перешиванием какого-то платья. Она сидела, нагнувшись над работой, со свойственной ей грацией, но встала сейчас же, как только увидела его.

Он пришел к ней после целого дня утомительной предвыборной работы, после двух митингов, на которых ему порядочно-таки досталось, и чувствовал себя измученным и печальным. Смотреть на нее всегда было для него наслаждением, но никогда еще ее ласковое внимание и ее присутствие не действовали на него так успокоительно, как в данную минуту.

Растянувшись в удобном кресле, он слушал, как она играла на рояле. Над холмами, вдали, медленно всплывала луна, и точно какой-то прозрачный, серебристый туман окутывал все деревья в долине, сгущаясь книзу в настоящее белое покрывало. Наконец, луна показалась за большим развесистым липовым деревом выглядывая из-за его ветвей, и казалось, будто огромный светлый шар повис на темно-синем небе.

Мильтоун наблюдал игру света и теней и слушал музыку, чувствуя, как постепенно спокойствие снисходит в его душу.

Вдруг какие-то крики и пронзительное гиканье, доносившиеся издалека, нарушили гармонию музыки. Крики то замирали вдали, то опять возобновлялись…

Мильтоун встал.

– Очарование нарушено, – сказал он. – Миссис Ноэль, мне бы хотелось высказать вам то, что у меня на душе…

Она прекратила игру и, опустив руки на клавиши, сидела неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то. Он смотрел на нее с глубоким и безмолвным обожанием.

В дверях раздался чей-то испуганный голос:

– О сударыня!.. О, милорд!.. Они напали на джентльмена там, на лугу.

Глава VI

Чарльз Куртье всегда изумлял своим поведением соотечественников. Они не решались смеяться над ним только потому, что про храбрость его и подвиги рассказывали чудеса. Говорили также, что он убил нескольких мужчин и любил многих женщин. Куртье был сыном одного оксфордского священника и с восемнадцати лет скитался по свету. Постоянное странствование стало также естественно для него, как для других сидение в какой-нибудь канцелярии. Он, однако, не извлек никакой существенной выгоды из своих странствований, не нажил капитала, от того что его темперамент соответствовал цвету его волос, который многие сравнивали с пламенем, пожирающим все. Его недостатки были явны для всех.

Он был неизлечимый оптимист и пламенный поклонник красоты, так что порою забывал, которую из женщин он любил больше. Сердце у него было горячее, он ненавидел хвастовство и обман и обыкновенно пренебрегал собственными интересами.

Он не был женат, имел много друзей и столько же врагов. Сам он был тверд, как сталь, но душа у него была раскалена до бела.

Пожалуй, можно было назвать непоследовательным то, что он добровольно принимавший участие в пяти войнах, теперь впутался в избирательную агитацию на дополнительных выборах в парламент только для того, чтобы служить делу мира. Но это была непоследовательность только кажущаяся. Он всегда боролся за слабейшую сторону, а именно таким проигрышным делом казалось ему теперь дело мира. Он не был ни великим политиком, ни оратором, но пламенный взгляд его глаз, подкрепляемый спокойною язвительностью его речей, всегда производил впечатление на слушателей. Вряд ли можно было найти другой уголок в Англии, где бы речи по поводу мира могли найти так мало сочувствия, как в этом округе. Мало было сказать, что Куртье был не популярен среди населения округа Бекландбюри, весьма положительного и деловитого, но отличавшегося тупостью и упорством.

Куртье вооружил жителей этого округа против себя тем, что попирал их укоренившиеся взгляды и вызвал их подозрительность. Они никак не могли понять, что он за человек. Хотя в Лондоне он был хорошо известен, так как его похождения и его книга: «Мир – погибшее дело» вызывало много толков в обществе, но в сельском округе, конечно, о нем не слыхали. А его вмешательство в дополнительные выборы казалось только лишним примером того, что он любит совать нос не в свое дело. Ведь, все знают, что нации могли бы и должны были бы жить в мире, но, ведь, также не подлежит сомнению факт, что этого никогда не бывает.

В Монкленде, почти сплошь представляющем владение Карадоков, конечно, нашлось очень мало людей, поддерживавших Куртье. Сначала проповедник мира возбудил только любопытство и насмешки, но вскоре эти насмешки перешли в угрозы; когда же поведение Куртье сделалось вызывающим, а речи его чересчур пламенными, то лишь своевременное вмешательство викария помешало слушателям расправиться с ним. Между тем, эти люди привлекали его к себе с непреодолимою силой. Они казались ему солидными и независимыми. Ожидая своей очереди говорить на митинге, он наблюдал аудиторию. Хотя Куртье знал, что против непопулярной идеи всегда есть большинство, но он не мог поверить, чтобы эти люди с открытыми, честными лицами и, по-видимому, независимым суждением могли быть увлечены воинственными идеями.

– Это невозможно, – говорил он себе, но ему снова пришлось разочароваться.

Он, конечно, пошел напролом, но, чем горячее становилась его речь, тем сильнее возмущалась его аудитория. Они разошлись, не поняв друг друга, но слушатели не простили ему попрания своих закоснелых идей.

Куртье жил в маленькой деревенской гостинице, в которой была только одна комната в мезонине для приезжающих, и другая внизу, нечто вроде гостиной, где Куртье обыкновенно обедал. Нижний этаж дома состоял лишь из одной большой комнаты с деревянными столами и скамьями. Эта была таверна, где днем и ночью толпился народ и раздавались громкие голоса местных жителей.

Порою в дверях показывалась фигура, нетвердо стоящая на ногах, и останавливалась на некоторое время, прислонившись к двери, чтобы закурить трубку, затем медленно и шатаясь исчезала в темноте. Но в этот вечер из гостиницы вышло несколько человек и к ним тотчас же присоединились другие, дожидавшиеся на лугу. Крадучись, они обошли кругом гостиницы, освещенной бледным светом луны, и остановились против единственного окна, где горела лампа и откуда к ним доносился голос человека, по-видимому, что-то читавшего вслух.

Подкравшиеся к окну люди злорадно хихикали и шептались, указывая на окно:

«Негодяй упражняется в своих речах…» – сказал кто-то в полголоса.

«Выкури-ка старую лисицу оттуда!» – послышался шепот.

«Красный перец лучшее средство.»

«Смотри… чихает… Мы задвинули засов двери… Ему не уйти!..»

В освещенном окне показалось чье-то лицо, и затем в группе людей, стоящей внизу, раздался взрыв грубого смеха.

В окне какой-то человек напрягал все силы, чтобы отодвинуть засов. Хохот внизу перешел в настоящий рев. Наконец, пленник вырвался на свободу и соскочил на землю из окна. Он поднялся, отбиваясь от набросившихся на него людей, зашатался и снова упал. Чей-то громкий голос крикнул:

– Это что такое?

Послышался испуганный шепот; и нападавшие быстро рассеялись. На лужайке под деревьями остались только двое: высокая, темная фигура мужчины и рядом с ней тонкая, белая женская фигура.

– Это вы, мистер Куртье? Вы ушиблись?

Человек, сидящий на земле, попытался приподняться.

– Ничего… Только мое колено… Бродяги! Они чуть не убили меня…