Читать книгу "Кошачья философия. Кошки и смысл жизни"

Как кошки приручили людей

Люди никогда не приручали кошек. Отдельный вид кошек – felis silvestris, дикая кошка камышовой расцветки – распространился по миру, научившись жить рядом с людьми. Нынешние домашние кошки – потомки одного из подвидов этого вида, felis silvestris lybica, которые стали жить с людьми около 12 000 лет назад в районах Ближнего Востока, теперь входящих в Турцию, Ирак и Израиль. Наводнив деревни в этих районах, эти кошки сумели заставить людей перейти к более оседлому образу жизни, который был выгоден им самим. Охотясь за грызунами и другой живностью, которую привлекали хранилища зерна и семян, и подбирая остатки мяса убитых животных, кошки сделали из человеческих поселений надежный источник пропитания.

Недавно полученные свидетельства показывают, что похожие процессы независимо происходили в Китае около 5000 лет тому назад, когда центрально-азиатская разновидность felis silvestris применила ту же стратегию. Когда кошки начали жить в тесной близости с человеком, он очень быстро понял их полезность. Обычной практикой стало использование кошек для борьбы с вредителями на фермах и кораблях, отправлявшихся в плавание. В качестве тайных пассажиров, случайных путешественников или охотников на крыс кошки на кораблях добрались до тех частей света, где их никогда не было раньше. Сегодня во многих странах они превосходят по численности собак и любые другие виды животных, живущих в домах[21]21
  Авторитетное описание приручения домашних кошек см. в: Abigail Tucker's, The Lion in the Living Room: How House Cats Tamed Us and Took over the World (New York and London: Simon and Schuster, 2016), p. 31–35.


[Закрыть].

Кошки начали процесс одомашнивания и сделали это на своих условиях. В отличие от других видов, находивших пропитание в поселениях человека, они продолжали жить рядом с людьми, не меняя своей дикой природы. Геном домашних кошек лишь немного отличается от генома их диких сородичей. У них чуть короче лапы и более разнообразная расцветка. Но при всем при этом, как отмечает Абигейл Такер, «кошки так мало изменились физически за время своего пребывания рядом с людьми, что даже сегодня эксперты часто не могут отличить домашних кошек камышового окраса от диких. Это существенно усложняет изучение приручения кошек. Практически невозможно показать этапы перехода кошек к жизни с людьми, опираясь на древние останки, которые мало изменились даже по сравнению с современностью»[22]22
  Ibid., p. 32.


[Закрыть].

Когда домашних кошек не держат взаперти, их поведение мало чем отличается от поведения диких сородичей. Хотя кошка может считать своими несколько домов, дом – это база, где она кормится, спит и рожает. Есть четкие территориальные границы, у котов они немного шире, чем у кошек, и при необходимости эти границы защищаются от других кошек. Размер мозга домашних кошек немного уменьшился по сравнению с дикими, но это не делает домашних кошек менее умными или хуже приспосабливающимися. Поскольку уменьшилась та часть мозга, которая отвечает за реакцию «бей или беги», домашние кошки научились терпеть ситуации, которые бы вызвали стресс у диких, – например встречи с людьми и другими кошками.

Одной из причин, по которым люди стали держать кошек, была их помощь в сокращении численности грызунов. И тысячи лет назад они уже охотились на мышей, поедавших зерно, запасенное людьми. Однако во многих случаях кошки и мыши не являются естественными врагами, а взаимодействуя друг с другом, они часто делят общий ресурс, например домашний мусор. Кошки не очень эффективны для борьбы с распространением вредителей. Домашние мыши, возможно, эволюционировали вместе с домашними кошками и научились сосуществовать с ними. Есть фотографии, на которых кошки и мыши вместе: их разделяют всего несколько сантиметров, и кошки не проявляют никакого интереса к мышам[23]23
  Tucker, The Lion in the Living Room, p. 47.


[Закрыть].

Более фундаментальная причина, по которой люди впустили кошек в свои дома, в том, что кошки научили людей их любить. Это главный мотив для одомашнивания кошек. Они так зачаровывают, что на них часто смотрят как на существ не от мира сего. Человек нуждается в чем-то помимо своего человеческого мира, в противном случае он сойдет с ума. Анимизм, старейшая и самая универсальная религия, отвечал этой потребности тем, что признавал в нечеловеческих животных нашу духовную ровню, даже существ более высокого порядка. Поклоняясь этим созданиям, наши предки получали возможность взаимодействовать с жизнью за пределами их собственной.

С того момента, как они приручили людей, кошкам уже не нужно было полагаться на охоту ради пропитания. Но кошки остаются охотниками по своей природе, и, когда люди перестают их кормить, они возвращаются к своей охотничьей жизни. Как пишет Элизабет Маршалл Томас в книге «Племя тигра: кошки и их культура»: «История кошек – это история мяса»[24]24
  Elizabeth Marshall Thomas, The Tribe of Tiger: Cats and Their Culture, illustrated by Jared Taylor Williams (London: Orion Books, 1995), p. 3.


[Закрыть]. Неважно, большие или маленькие, кошки – суперхищники: в природе они едят только мясо. Именно поэтому большие кошки сегодня находятся в опасности. Рост численности людей означает разрастание их поселений и сокращение открытых пространств. Кошки – в высшей степени приспособляемые существа, процветающие в джунглях, пустынях и горах, а также на открытых просторах саванны. В эволюционном отношении они необыкновенно успешны. Но они также крайне уязвимы. Когда их места обитания и источники пропитания исчезают, они вынуждены вступать в конфликты с людьми, неизбежно проигрывая последним.

Охота и убийство добычи заложено в инстинктах кошек, и, когда котята играют, они играют именно в охоту. Мясо нужно кошкам, чтобы жить. Они могут усваивать жизненно важные жирные кислоты только из мяса других животных. Жизнь без мяса, предложенная философом-моралистом, грозила бы кошкам гибелью.

То, как кошки охотятся, может многое о них рассказать. В отличие от львов, охотящихся стаями, кошки охотятся в одиночку, устраивая засаду на свою добычу, особенно по ночам. Благодаря этому они развили ловкость, навыки прыжков и атаки в погоне за мелкой добычей. Волки, эволюционные предки собак, охотятся на более крупную добычу группами, скрепленными отношениями господства и подчинения. У кошек нельзя найти никаких черт поведения волков. То, как кошки относятся друг к другу, определяется их природой одиноких охотников.

Кошки не всегда живут в одиночку. Да и как они могли бы так жить? Они сходятся друг с другом, чтобы спариться, они рождаются в семьях, а при наличии бесперебойного питания могут образовать колонии. Когда в одном месте живут несколько кошек, среди них может появиться доминирующая кошка. Кошки могут самым жестоким образом конкурировать за территорию и партнеров для спаривания. Но среди них нет никаких устоявшихся иерархий, которые определяют взаимодействие среди людей и их ближайших эволюционных родственников. В отличие от шимпанзе и горилл, у кошек не бывает альфа-самцов или вожаков. Когда нужно, они сотрудничают ради удовлетворения своих потребностей, но они не сливаются ни с одной социальной группой. Не существует кошачьих стай, стад или конгрегаций.

То, что кошки не признают вожаков, возможно, объясняет, почему они не подчиняются человеку. Они не повинуются людям, с которыми живут, и не пресмыкаются перед ними. Даже полагаясь на нас, они сохраняют свою независимость. Если они проявляют к нам чувства, то это не только любовь по расчету. Если им не нравится наше общество, они уходят. Если остаются, то потому, что хотят побыть с нами. Это тоже причина, почему многие из нас так их любят.

Не все любят кошек. В недавние времена их демонизировали, считая «загрязнителями природы… наподобие ДДТ»[25]25
  См.: Peter P. Marra and Chris Santella, Cat Wars: The Devastating Consequences of a Cuddly Killer (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), p. 19.


[Закрыть], разносчиками таких болезней, как бешенство, паразитический токсоплазмос, и патогенов, вызывающих чуму. Помет птиц представляет гораздо большую угрозу для здоровья людей, но кошек чаще всего обвиняют в том, что они убивают слишком много птиц. Их винят в том, что они нарушают природный баланс. Но неприязнь к кошкам трудно объяснить с точки зрения рисков, которые они могут создавать для окружающей среды.

С распространением болезней можно бороться при помощи специальных программ, которые широко применяются в США: уличных кошек ловят, привозят в клиники для вакцинации и кастрации, а потом выпускают обратно. Риск для птиц может быть уменьшен при помощи колокольчиков и других приспособлений, надетых на кошку. Странно выделять один нечеловеческий вид в качестве разрушителя экологического многообразия, когда главным виновником этого является само человеческое животное. Кошки с их превосходными навыками охоты могли изменить экосистему в некоторых частях мира. Но движущая сила общепланетарного вымирания видов, которое сейчас происходит, – люди.

Враждебное отношение к кошкам – не новость. Во Франции в эпоху раннего модерна оно стало источником народного культа. Кошек издавна связывали с дьяволом и с оккультным началом. Религиозные празднества часто заканчивались сжиганием кошки на костре или сбрасыванием ее с крыши. Иногда для демонстрации человеческой изобретательности кошек вешали над костром и зажаривали живьем. В Париже бытовал обычай сжигать корзину, бочку или мешок с живыми кошками, подвесив их на высокую мачту. Кошек замуровывали живьем под досками пола, когда строили дом: считалось, что такая практика приносит удачу его обитателям[26]26
  Carl Van Vechten, The Tiger in the House (New York: Dover Publications, 1996), p. 75.


[Закрыть].

В новогодний праздник 1638 года в соборе Эли кошку зажарили живьем на вертеле в присутствии ликующей толпы. Несколько лет спустя парламентские войска, воевавшие с роялистами во время Гражданской войны в Англии, использовали гончих, чтобы гонять кошек по Личфилдскому собору. В период правления Карла II на процессиях, на которых сжигалась фигура папы, чучела набивали живыми кошками: их вопли добавляли драматический эффект. На деревенских ярмарках популярным развлечением было стрелять по кошкам, подвешенным в корзинах[27]27
  Keith Thomas, Man and the Natural World: Changing Attitudes in England 1500–1800 (London: Allen Lane, 1983), p. 109–110.


[Закрыть].

В некоторых французских городах любители помучить кошек устраивали еще более оживленное шоу: поджигали их и гоняли по улице. Среди прочих развлечений был обычай передавать кошку по кругу, чтобы ощипать с нее шерсть. В Германии вопли кошек, которых мучили на подобных празднествах, назывался Katzenmusik. Многие карнавалы заканчивались потешным судом, после которого кошку забивали дубинками, а потом вешали – это зрелище вызывало приступы неудержимого хохота. Часто кошек калечили и убивали, считая их воплощением запретных сексуальных желаний. Начиная с апостола Павла, христиане смотрели на секс как на разрушительную или даже демоническую силу. Свобода кошек от человеческой морали могла ассоциироваться в средневековом сознании с бунтом женщин и прочих групп против религиозных запретов, касавшихся секса. На фоне такого рода теизма в кошках неизбежно должны были увидеть олицетворение зла. В большей части Европы их считали пособницами колдовства и мучили и сжигали вместе с ведьмами или вместо них[28]28
  Robert Darnton, The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History (New York: Basic Books, 2009), p. 96; Роберт Дарнтон, Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры (Москва: Новое литературное обозрение, 2002), с. 103.


[Закрыть].

Традиция мучить кошек не прекратилась с окончанием охоты на ведьм. Живший в XIX веке невролог Паоло Мантегацца (1831–1910), профессор Института высших исследований во Флоренции, основатель Итальянского антропологического общества, а позднее прогрессивный член итальянского сената, был ярым дарвинистом, полагавшим, что человечество в результате эволюции образовало расовую иерархию, в которой на вершине стояли «арийцы», а в самом низу – «негроиды». Почтенный профессор придумал машину, которую добродушно назвал «Мучителем». Кошек «прибивали тонкими длинными гвоздями» так, чтобы любое их движение вызывало агонию; затем с них снимали шкуру, гнули и ломали им кости до тех пор, пока их не освобождала смерть. Целью опыта было изучение физиологии боли. Подобно Декарту, не пожелавшему отказаться от теистической догмы о том, что у животных нет души, признанный невролог полагал, что стремление к знаниям оправдывает пытки животных. Наука усугубила жестокость религии[29]29
  Van Vechten, The Tiger in the House, p. 74–75.


[Закрыть].

Если заглянуть поглубже, ненависть к кошкам могла быть выражением зависти. Мучение других живых созданий приносит облегчение, потому что подвергает их еще большим страданиям. Мучить кошек – особое удовольствие, потому что они так довольны собой. Ненависть к кошкам – это очень часто ненависть людей, придавленных бременем страданий, к самим себе, ненависть, перенаправленная на существ, которые, по их мнению, живут не так уж плохо.

Если кошки живут, следуя своей природе, то люди, наоборот, подавляют ее. Парадоксальным образом в этом и состоит их природа. Отсюда также неизбывная притягательность варварства. Для многих людей цивилизованность – состояние ограничений. Движимые страхом, снедаемые сексуальными желаниями и переполняющиеся яростью, которую они боятся выплеснуть, такие люди не могут не обозлиться на существо, живущее ради самоутверждения. Мучение животных отвлекает этих людей от ужасающего убожества их собственной жизни. Средневековые карнавалы, на которых кошек мучили и жгли, были праздниками для людей в депрессии.

Кошек презирают за их внешнее безразличие к тем, кто о них заботится. Мы даем им еду и кров, но они не считают нас своими хозяевами или господами и ничего не дают нам взамен, кроме своего общества. Если мы обращаемся с ними уважительно, они к нам привязываются, но они не будут по нам скучать, когда нас не станет. Оставшись без нашей поддержки, они вскоре снова одичают. Хотя они не выказывают особой озабоченности будущим, они, кажется, решили нас пережить. Распространившись по планете на кораблях, которые люди использовали для расширения своих владений, кошки, похоже, собираются еще долго прожить после того, как люди и плоды их трудов исчезнут без следа.

2. Почему кошки не стремятся изо всех сил быть счастливыми

Когда люди говорят, что их цель в жизни – быть счастливыми, это означает, что они глубоко не счастны. Рассматривая счастье как проект, они стремятся осуществить его в какой-то момент в будущем. Настоящее ускользает от них, закрадывается тревога. Люди боятся, что их поступательное движение в будущее будет нарушено какими-то событиями. Поэтому они обращаются к философии, а в наши дни – к терапии, предлагающей избавление от этого беспокойства.

Выдавая себя за лекарство, философия – сама симптом болезни, которую она якобы лечит. Другим животным не нужно отвлекать себя от условий своей жизни. Если у людей счастье – искусственное состояние, у кошек оно естественно. Если только они не оказались в непривычном для них месте, из которого не могут выбраться, кошки никогда не скучают. Скука – это страх остаться наедине с собой. Кошки счастливы быть собой, тогда как люди пытаются стать счастливыми, сбежав от себя.

Именно этим кошки больше всего отличаются от людей. Как понял основатель психоанализа Зигмунд Фрейд, этот странный род несчастья для человека – норма. Фрейд так и не объяснил это состояние или не считал, что психоанализ может от него излечить. Сегодня есть бесчисленное количество методов, обещающих избавление от этой болезни. Эти разные виды терапии могут дать людям средства для того, чтобы они лучше себя чувствовали рядом с другими людьми. Но они не могут избавить от беспокойства, которое неотделимо от человеческого бытия. Поэтому так много людей любят кошек. Любителей кошек часто обвиняют в антропоморфизации – практике, приписывающей другим животным человеческие эмоции, которых те лишены. Но любители кошек любят их не за то, что узнают в них себя. Они любят кошек, потому что кошки так непохожи на них.

В отличие от собак кошки не стали наполовину людьми. Они общаются с нами и могут даже по-своему полюбить нас, но на самом глубинном уровне своего бытия они не такие, как мы. Войдя в мир человека, они дали нам возможность выглянуть за его пределы. Освободившись из ловушки наших собственных мыслей, мы можем понять благодаря им, что наша лихорадочная погоня за счастьем обречена на провал.

Когда философы говорят о счастье

В философии редко бывает так, чтобы вопрос не преследовал какой-то цели. Во времена Средневековья философия была служанкой теологии. Сегодня она заточена на практику разоблачения предрассудков академических ученых из среднего класса. В самых ранних своих формах она была нацелена на обучение невозмутимости.

Среди древних философов эпикурейцы полагали, что могут достичь счастья, умерив свои желания. Когда сегодня кого-то называют эпикурейцем, мы воображаем человека, наслаждающегося изысканной едой, вином и прочими радостями жизни. Но изначально эпикурейцы были аскетами, стремившимися свести удовольствия к минимуму. Они ели простую пищу, в основном хлеб, сыр и оливки. Они ничего не имели против секса, если занимались им в медицинских целях, чтобы преодолеть неудовлетворенность, и к нему не примешивалась влюбленность или то, что мы сегодня называем романтической любовью, которая только тревожит покой нашего ума. По той же самой причине они презирали любые формы честолюбия или участия в политике. Они полагали, что если уединиться в правильно устроенном саду, то это гарантирует избавление от боли и тревоги и позволит достичь атараксии.

У Эпикура есть общие черты с Буддой. Оба обещают избавление от страданий через отказ от желаний. Но Будда более реалистичен, потому что признает, что это достижимо, только если вырваться из круговорота смертей и рождений – иными словами, если прекратить существование в качестве отдельного индивида. Просветленные люди могут испытать состояние блаженства еще при жизни, но от страданий они смогут освободиться только тогда, когда больше не будут перерождаться.

Если вы верите в миф о реинкарнации, у этой истории могут быть свои плюсы. Сложнее принять всерьез воззрения Эпикура. Для Эпикура и его учеников вселенная – хаос атомов, парящих в пустоте. Боги, может быть, и существуют, но к нам они безразличны. Задача человека – устранить источники страданий, которые находятся в нем самом. До этого момента все очень напоминает буддизм. Отличие в том, что Эпикур может обещать избавление только от тех страданий, которые порождаются ошибочными верованиями и чрезмерными желаниями. Смерть может быть принята с радостью, как в случае самого Эпикура, который оставался таким же радостным и продолжал учить, даже когда был смертельно болен. Но неясно, что Эпикур мог бы сказать тем, кто постоянно страдает от голода и каторжного труда, преследований или нищеты.

Вы можете насладиться эпикурейским уходом от мира, только если живете в такое время и в таком месте, которые позволяют подобную роскошь, и если вы достаточно удачливы, чтобы ее себе позволить. Но это было не так для большинства людей, и едва ли будет так когда-либо. Там, где подобные места существовали, они давали убежище немногим, и их разрушали войны и революции. Более серьезное ограничение философии эпикурейства – та духовная бедность, на которую она обрекает. Это неврастенический взгляд на счастье. Как в палате для выздоравливающих, любой шум запрещен. Остается только тихо лежать. Но тогда жизнь останавливается, и значительная часть радости из нее уходит.

Испано-американский философ Джордж Сантаяна уловил это, обсуждая римского поэта-философа Лукреция, представившего воззрения Эпикура в своей поэме «О природе вещей»:

Представление Лукреция [… ] о том, к чему стоит стремиться или что достижимо, крайне скудно: свобода от предрассудков, при таком только развитии науки, которое может обеспечить эту свободу, и не более того, дружба и немного дешевых и здоровых животных удовольствий. Ни любви, ни патриотизма, ни предприимчивости, ни религии[30]30
  George Santayana, Three Philosophical Poets: Lucretius, Dante, Goethe (New York: Doubleday, Anchor Books, 1953), p. 183.


[Закрыть].

Эпикурейцы стремились достичь безмятежности тем, что урезали жизненные блага до тех пор, пока (как казалось этим мудрецам) их оставалось столько, чтобы ими можно было наслаждаться при любых обстоятельствах. Стоики пришли к той же цели иным путем. Они полагали, что, научившись контролировать свои мысли, они могли бы принять все, что с ними случается. Космос управляется Логосом, или разумом. Если вы почувствовали, что событие катастрофично, то это оттого, что вы не понимаете, что оно – часть космического порядка. Путь к покою лежит в отождествлении себя с этим порядком. В этом случае вы найдете самореализацию в том, что играете свою роль в устройстве вещей.

Философия стоиков нашла сторонников во многих слоях общества, от рабов до правителей. Иллюстрацию того, как она используется, можно найти в «Размышлениях» императора Марка Аврелия (121–180 до н. э.). «Размышления» – духовный дневник, в котором он заставляет себя принять свое место в мире и выполнять свой долг, – проникнуты страхом перед жизнью. Марк Аврелий побуждает себя задуматься:

Как быстро все исчезает: самые тела в мире, память о них в вечности! Каково все воспринимаемое чувствами, в особенности то, что манит нас наслаждением, или отпугивает страданием, или прославляется тщеславием? Как это все ничтожно, презренно, низменно, бренно и мертво! Вот на что следует направлять способность мышления. Что представляют собой те, убеждения и голоса которых рождают славу? Что такое смерть? Если взять ее самое по себе и отвлечься от всего, что вымышлено по ее поводу, то тотчас же убедишься, что она не что иное, как действие природы[31]31
  Marcus Aurelius, Meditations, translated by A. S. L. Farquharson (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 13; Марк Аврелий, Размышления (Санкт-Петербург, 1993), с. 11.


[Закрыть].

Это не утверждение жизни, это деланое безразличие к ней. Составляя в уме рациональную схему вещей, необходимой частью которой он является, Марк Аврелий стремился примириться с несчастьем и смертью. Император-философ полагал, что, если бы он смог найти рациональный порядок внутри самого себя, это спасло бы его от тревоги и отчаяния. Потому что рациональна не только вселенная, рациональны сами добро и зло. В этом выдуманном единстве Марк Аврелий надеялся обрести покой.

С точки зрения Марка Аврелия, разум требует волевого подавления воли. Результатом становится горестное прославление выдержки и смирения. Император-философ мечтает стать чем-то вроде неподвижной статуи в безмолвном римском мавзолее. Но жизнь пробуждает его ото сна, и ему приходится заново ткать полотно философии, чтобы облачиться в него.

Русский поэт и эссеист Иосиф Бродский писал:

Для древних философия не являлась побочным продуктом жизни, но ровно наоборот, и стоицизм был особенно требователен. Возможно, мы должны здесь обойтись без слова «философия» вообще, ибо стоицизм, особенно римский его вариант, не следует характеризовать как любовь к знанию. Это был скорее длящийся всю жизнь эксперимент на выносливость…[32]32
  Joseph Brodsky, «Homage to Marcus Aurelius», in Joseph Brodsky, On Grief and Reason: Essays (London: Penguin Books, 2011), p. 245; Иосиф Бродский, «Дань Марку Аврелию», в: Иосиф Бродский, Сочинения Иосифа Бродского, т. VI (Санкт-Петербург: Пушкинский фонд, 2003), с. 234.


[Закрыть]

Мрачно выполняя свои обязанности императора – роль в жизни, которая, как он хотел верить, отведена ему космосом, – Марк Аврелий находит удовлетворение в созерцании собственной тоски.

Стоики принимали тот факт, что даже наимудрейший мудрец не в состоянии бестрепетно переносить тяжелые жизненные страдания. В этих случаях самоубийство позволительно. Марк Аврелий отговаривал от самоубийства, если на человека возложено выполнение каких-то важных общественных обязанностей, но в то же время допускал, что тот может захотеть покончить с жизнью, если рациональное существование в силу разных обстоятельств стало для него невозможно.

Философ-стоик, государственный деятель и драматург Сенека пошел еще дальше. Он считал, что самоубийство вполне разумно, если человеку просто надоело жить. Давая совет юному ученику, он задал вопрос:

Есть ли ради чего ждать? Все наслаждения, которые тебя удерживают и не пускают, ты уже перепробовал, ни одно для тебя ни ново, ни одно не приелось и не стало мерзко. Вкус вина и меда тебе знаком, и нет разницы, сто или тысяча кувшинов пройдет через твой мочевой пузырь [… ] Жизнь – как пьеса: не то важно, длинна ли она, а то, хорошо ли сыграна. К делу не относится, тут ты ее оборвешь или там. Где хочешь, там и оборви, только бы развязка была хороша! Будь здоров[33]33
  Seneca, Epistles 66–92, translated by Richard M. Gummere (Cambridge, MA, and London: Harvard University Press, 2006), pp. 177, 179, 181; Сенека, Нравственные письма к Луциллию (Москва: Наука, 1977), с. 152–153 (Письмо LXXVII).


[Закрыть].

Сенека покончил с собой, пусть и не по своей воле. Когда его обвинили в участии в заговоре против императора Нерона, тот приказал ему совершить самоубийство. По словам римского историка Тацита, Сенека подчинился приказу и вскрыл себе вены. Но кровь вытекала медленно, поэтому он принял яд. Это тоже не подействовало, и тогда солдаты положили его в горячую ванну, в которой он в итоге задохнулся.

Как способ жизни атараксия – это иллюзия. Эпикурейцы стремились упростить свою жизнь, чтобы свести к минимуму удовольствия, которых они могут лишиться. Но они не могли найти для себя спокойный сад, который был бы надежно защищен от бурь истории. Мудрец-стоик утверждает, что, хотя нам не подвластны события, которые с нами происходят, нам подвластны мысли о них. Но это так лишь в очень узком зазоре. Лихорадка, муха цеце или травматический опыт могут привести разум в смятение в важный момент или даже навсегда. Ученики Пиррона пытались установить внутреннее равновесие, приостанавливая суждение. Но скептическое сомнение не может избавить от беспокойства, появляющегося вместе с самим бытием человека.

Даже если атараксии можно достичь, это было бы очень тусклое существование. К счастью, мертвенный покой – не то состояние, в котором люди могут оставаться долго.