Текст книги "Черепахи – и нет им конца"
![](/books_files/covers/thumbs_240/cherepahi-i-net-im-konca-157253.jpg)
Автор книги: Джон Грин
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Я рассмеялась.
– А почему все в прошедшем времени?
– Потому что это случилось давным-давно в далекой-далекой галактике, Холмси. О «Звездных войнах» надо всегда говорить в прошедшем времени!
– Погоди, а люди могут говорить на шайри… языке вуки?
В ответ моя подруга очень достоверно изобразила Чубакку, а потом перевела саму себя.
– Я спросила, будешь ли ты доедать свою картошку.
Я подвинула ей коробочку, Дейзи взяла горсть и с набитым ртом снова издала звук Чубакки.
– А это что значит? – спросила я.
– Прошло больше суток. Пора написать Дэвису.
– У вуки есть эсэмэски?
– Были, – поправила она.
Глава 7
В понедельник утром я повезла маму в школу, потому что ее машина была в ремонте. Прямо перед уходом я смазала болячку дезинфицирующим средством. Палец теперь горел, и я сильнее прижимала пластырь, из-за чего боль одновременно слабела и усиливалась. За выходные я так и не написала Дэвису. Все время хотела это сделать, но вечер в «Эплби» кончился, а после я начала бояться, что пауза, наверное, слишком затянулась. Дейзи в субботу и воскресенье работала, а потому заставить меня было некому.
Мама, наверное, заметила, что я давлю на пластырь, и спросила:
– Ты завтра идешь к доктору Сингх, да?
– Ага.
– Как у тебя с лекарством?
– Нормально, кажется.
Однако это было не совсем так. С одной стороны, я сомневалась, что круглые белые таблетки приносят мне пользу, с другой – не принимала их так часто, как требовалось. Я про них забывала, но имелась еще одна, не очень понятная мне причина – какой-то глубинный страх, что принимать таблетку, чтобы стать самой собой, – неправильно.
– Ты вообще здесь, со мной? – спросила мама.
– Да.
Какая-то часть меня – но не я целиком – все еще находилась в Гарольде, чтобы слышать мамин голос и ехать в школу привычной дорогой.
– Только говори доктору правду, ладно? Страдать нет никакой необходимости.
Я бы возразила, что это фундаментальное непонимание доли человеческой, но ладно.
Я припарковалась на площадке у школы, попрощалась с мамой и встала в очередь к металлодетектору. Как только меня признали безоружной, я присоединилась к потоку тел, что плыли по коридорам, точно кровяные клетки – по венам.
Я остановилась возле своего шкафчика, и поскольку у меня было еще несколько свободных минут, стала читать про того репортера, которого обманула Дейзи, Адама Биттерли. Утром он поделился ссылкой на свою статью о попытках школьного комитета запретить какую-то книгу, так что, судя по всему, его не уволили. Дейзи была права – ничего не случилось.
Я собралась идти на урок, когда ко мне подбежал Майкл и потащил на скамейку.
– Как оно, Аза?
– Хорошо.
В тот момент я думала, как так получается, что одна часть тебя находится в каком-нибудь месте, а другие, самые важные, в это же время находятся в другом, за пределами шести чувств. Например, я сумела доехать до школы, хотя на самом деле не сидела в машине. Я старалась смотреть на Майкла, слышала гомон в коридоре, но я была не там, не по-настоящему, не вся целиком.
– Короче, – сказал он, – слушай, я не хочу портить нашу дружбу, потому что все просто супер, но… мне неловко, но как ты думаешь, серьезно, ты можешь отказаться…
Он умолк, но я уже поняла, что он хочет сказать.
– Я вряд ли смогу сейчас с кем-то встречаться. Я…
Майкл перебил.
– Все, теперь я смутился еще больше. Я хотел спросить, как ты думаешь, станет Дейзи со мной встречаться? В смысле, ты замечательная, Аза…
Я достаточно хорошо знала Майкла и потому не умерла от стыда, хотя была к этому очень близка.
– Да, – ответила я. – Да. Отличная идея. Лучше поговорить с Дейзи, а не со мной. Но да. Конечно, пригласи ее на свидание. Как неудобно. Такое неловкое положение. Спроси у Дейзи. Я сейчас встану, и давай закончим разговор, так я хоть немного сберегу самоуважение.
– Извини, – сказал он, когда я поднялась и начала отступать. – Ты красивая, Аза. Дело не в том.
– Нет. Нет. Ничего не говори больше. Это определенно моя ошибка. Я просто… Я пойду. Обязательно пригласи Дейзи.
К счастью, прозвучал звонок, позволив мне сбежать на урок биологии. Учителя еще не было, поэтому все болтали. Я села на свое место, ссутулившись, и сразу же написала Дейзи.
Я: Думала, что Майкл хочет пригласить меня на свидание, и решила ему побыстрее отказать, но он меня не пригласил. Он спрашивал, не смогу ли я пригласить на свидание тебя от его имени. Уровень унижения – рекордный. Но тебе стоит согласиться. Он красавчик.
Она: Боже. Паника. Он похож на гигантского пупса.
Я: Что?
Она: Похож на гигантского пупса. Так однажды сказала Молли Краусс, и с тех пор я только таким его и вижу. Не могу встречаться с гигантским пупсом.
Я: Из-за бритой головы?
Она: Из-за всего, Холмси. Потому что он – вылитый гигантский пупс.
Я: Нет.
Она: В следующий раз посмотри на него и скажи, что он не похож на пупса. Он выглядит в точности, как если бы у Дрейка и Бейонсе родился огромный ребенок.
Я: Был бы очень соблазнительный ребеночек.
Она: Я сохраню это сообщение, на случай, если понадобится тебя шантажировать. Кстати, ПРОЧИТАЛА РАПОРТ?
Я: Нет еще, а ты?
Она: Да, хотя мне пришлось закрывать ресторан вчера. И в субботу. И делать домашку по началам анализа, а она для меня как санскрит. И надевать костюм Чака целых двенадцать раз. Никаких зацепок я не нашла, но прочитала все полностью. Хотя отчет ужасно занудный. Я реально невоспетый герой этого расследования.
Я: По-моему, ты достаточно воспета. Сейчас прочитаю. Ну все, мне пора, а то мисс Парк странно на меня смотрит.
На биологии каждый раз, когда мисс Парк отворачивалась к доске, я читала с телефона отчет о пропавшем человеке.
Рапорт занимал всего несколько страниц, и до конца уроков я смогла изучить его полностью. Пропавшему было пятьдесят три, мужчина, седой, голубоглазый. На левом плече – татуировка с надписью Nolite te bastardes carborundorum (что, очевидно, значит «Не расстраивайся из-за ублюдков»). На животе – три шрама от операции по удалению желчного пузыря, рост – сто восемьдесят три, приблизительный вес – сто килограммов. Последний раз его видели в белой рубашке с горизонтальными синими полосами и голубых семейных трусах. Исчезновение обнаружили в пять часов тридцать пять минут утра, когда полиция приехала к нему домой по поводу обвинения в подкупе.
Рапорт почти целиком состоял из свидетельских показаний, но свидетели ничего не видели. Кроме Ноа и Дэвиса, в поместье не было в ту ночь никого. По данным с камеры на воротах, два работника, что ухаживали за полем для гольфа, уехали в пять сорок вечера. Зоолог Малик – в пять часов пятьдесят две минуты, Лайл – в шесть ноль две, а Роза – в шесть ноль четыре. Лайл, видимо, не соврал, сказав нам, что у персонала в поместье нет ночных смен.
Одна страница была посвящена показаниям Дэвиса:
Роза оставила нам пиццу. Мы с Ноа съели ее, пока вместе играли на компьютере. Папа спустился и посидел с нами несколько минут, тоже съел кусок пиццы и ушел наверх. Все как всегда. По вечерам мы с отцом встречаемся лишь ненадолго или вообще не видимся. Я не заметил, чтобы он волновался. Это был обычный день. После ужина мы с Ноа поставили посуду в раковину. Я помог брату с домашним заданием, а потом готовился на диване к урокам, а он играл на компьютере. Я пошел наверх примерно в десять, сделал домашнюю работу, потом наблюдал в телескоп за звездами – Ипсилоном Лиры и Вегой. Спать лег примерно в одиннадцать. Даже сейчас не могу вспомнить ничего странного.
[Свидетель также заявил, что не заметил ничего особенного, пока смотрел в телескоп: «Он не предназначен для наблюдений за тем, что происходит на земле. Вы увидите картинку вверх ногами, и все будет двигаться в обратном направлении».]
Дальше приводились показания Ноа:
Я играл в «Бэтлфронт» с Дэвисом. На ужин мы ели пиццу. Папа немного посидел с нами, мы поговорили о бейсбольном матче «Кабз». Он сказал Дэвису, что нужно лучше за мной присматривать, и Дэвис ответил, типа: я ему не отец. Но у них и раньше бывали такие стычки. Когда папа уходил, он положил руку мне на плечо, как-то странно. Я чувствовал, что он и в самом деле за меня держится. Даже чуть больно не стало. Потом он ушел наверх. Дэвис помог мне сделать алгебру, а потом я еще часа два играл в «Бэтлфронт». Примерно в двенадцать я пошел к себе и лег спать. Я не видел папу после того, как он пожелал нам спокойной ночи.
К отчету прилагались фотографии каждой комнаты в доме – почти сто штук.
Я не заметила никакого беспорядка. Стопки бумаг в своем кабинете Рассел Пикет, по-видимому, оставил только на вечер, а не навсегда. На его прикроватном столике лежал мобильный телефон. Ковры были такими чистыми, что я разглядела две цепочки следов: одна вела к столу, а вторая – в сторону от него. В гардеробных полно костюмов, развешанных в безупречном порядке, по цветам – от светло-серых до самых черных. В кухонной раковине лежали три грязные тарелки с пятнышками жира и томатного соуса. Если судить по фотографиям, Пикет, скорее, не пропал, а вознесся на небеса.
Однако я не нашла в рапорте ни единого упоминания о снимке с ночной камеры, а это значило, что у нас есть кое-что такое, чего нет у полицейских: точное время.
После уроков я села в Гарольда и взвизгнула, потому что на заднем сиденье вдруг появилась Дейзи.
– Черт, ты меня напугала!
– Прости, – сказала она. – Я пряталась от Майкла. Мы с ним в одном классе на истории, а я пока не хочу со всем этим разбираться, и еще мне нужно ответить на несколько комментариев. Тяжела жизнь скромного автора фанатских рассказов. Ты заметила что-нибудь в рапорте?
Я никак не могла отдышаться после испуга. Наконец ответила:
– Похоже, они знают чуть меньше, чем мы.
– Да. Погоди-ка, Холмси. Точно. Точно! Они знают чуть меньше, чем мы!
– И что?
– Награда – за помощь в поисках Рассела Дэвиса Пикета. Может, мы и не знаем, где он находится, но у нас есть информация, которой нет у них, и она поможет напасть на след.
– Или не поможет.
– Надо позвонить. И сказать им: типа, теоретически, если бы мы знали, где находился Пикет в ночь исчезновения, сколько бы мы получили за такую информацию? Может, не все сто тысяч, но хотя бы часть?
– Давай я поговорю об этом с Дэвисом, – предложила я.
Не хотелось его предавать, пусть даже я его почти не знала.
– Держи слово, разбивай сердца, Холмси.
– Просто… Кто знает, заплатят ли нам вообще? Это же всего лишь фотография. Тебя подвезти на работу?
– Вообще-то, да.
В тот вечер, пока мы с мамой ужинали и смотрели телевизор, я все думала: что если нам и правда заплатят? У нас действительно есть ценная информация. Возможно, Дэвис возненавидит меня, узнав обо всем, но почему я должна волноваться о каком-то мальчишке из «Грустного лагеря»?
Наконец я сказала маме, что мне нужно делать домашнюю работу, и сбежала в свою комнату. Я стала снова перечитывать рапорт, на всякий случай, – вдруг пропустила что-нибудь важное, и тут мне позвонила Дейзи. Не успела я открыть рот, как она сообщила:
– У меня был весьма теоретический разговор с горячей линией. Они сказали, что платит не полиция, а фирма, поэтому им и решать, какие сведения считать ценными. А выдадут награду только после того, как найдется Пикет. Наша информация определенно важна, однако вряд ли его разыщут по одному снимку, так что, наверное, мы получим только часть денег. А если его вообще не найдут, останемся с носом. И все же это лучше, чем ничего.
– Или равно ничему, ведь поиски могут не увенчаться успехом.
– Да, но у нас же улика. Должны заплатить хоть что-то.
– Только если его найдут.
– Жулика поймают. Нам заплатят. Не пойму, что тут гадать, Холмси.
Мой телефон зажужжал.
– Пока, – сказала я и повесила трубку.
Пришло сообщение от Дэвиса: Я раньше думал, нельзя дружить с теми, кто охотится за твоими деньгами или связями.
Я начала печатать ответ, но увидела многоточие, означавшее, что Дэвис продолжает писать.
Но что если деньги – часть меня? Вдруг они – и есть я?
Через секунду он добавил: Какая разница между тем, кто ты такой, и тем, что ты имеешь? Возможно, ее не существует.
Сейчас мне уже все равно, почему я кому-то нравлюсь. Мне просто чертовски одиноко. Я знаю, что это сопли. Но так и есть.
Лежу в песчаной «ловушке» на поле для гольфа и смотрю в небо. День вышел дерьмовый. Извини за сообщения.
Я залезла под одеяло и написала: Привет!
Он: Говорил тебе, что не умею вести светские беседы. Правильно. Вот так и надо начинать разговор. Привет.
Я: Ты – не твои деньги.
Он: Тогда что я? Что такое человек?
Я: Определить, что такое «Я», – сложнее всего на свете.
Он: А если ты – это что-то, чем ты не можешь не быть?
Я: Возможно. Какое сегодня небо?
Он: Прекрасное. Огромное. Потрясающее.
Я: Мне нравится на улице ночью. Тогда появляется такое странное чувство, будто я тоскую по дому, но не по своему, а по какому-то еще. Но чувство хорошее.
Он: Я сейчас им переполнен. А ты на улице?
Я: В кровати.
Он: Тут плохо смотреть на небо из-за светового загрязнения, но я вижу все восемь звезд Большой Медведицы, даже Алькор.
Я: А почему день дерьмовый?
Я смотрела на многоточие и ждала. Дэвис отвечал долго, и я представляла, как он печатает и стирает текст.
Он: Похоже, я совсем один.
Я: А как же Ноа?
Он: Ноа тоже один. Вот что хуже всего. Я не знаю, как с ним говорить. Как утешить. Он бросил учиться. Я даже не могу заставить его мыться каждый день. Он ведь уже не ребенок. Насильно с ним ничего не СДЕЛАЕШЬ.
Я: А если бы я кое-что рассказала… о твоем отце? Тебе стало бы от этого лучше или хуже?
Он очень долго печатал и наконец ответил: Намного хуже.
Я: Почему?
Он: Есть две причины. Лучше, если отца посадят, когда Ноа будет восемнадцать или шестнадцать, или хотя бы четырнадцать, но не когда ему тринадцать лет. Также если отца поймают, потому что он пытался с нами связаться, – еще ничего. Но если его все-таки поймают, хотя он с нами НЕ связался, это станет для Ноа настоящим ударом. Он еще верит, что папа нас любит и все такое.
На секунду – но лишь на секунду – я засомневалась: а не помог ли он отцу сбежать? Однако я не могла представить Дэвиса сообщником.
Я: Мне очень жаль. Не буду ничего говорить. Не волнуйся.
Он: Сегодня день рождения мамы. Ноа почти не помнит ее. Для него все совсем по-другому.
Я: Мне очень жаль.
Он: Когда потерял кого-то, начинаешь понимать, что в конце концов потеряешь всех.
Я: Да. И как только понял, уже никогда не забудешь этого.
Он: Облака находят. Надо спать. Спокойной ночи.
Я: Спокойной ночи.
Я положила телефон на столик и закуталась получше, думая об огромном небе и тяжести одеяла на мне, о Пикете-старшем и моем папе. Дэвис был прав: в конце концов уходят все.
Глава 8
На следующее утро, когда мы с Гарольдом приехали в школу, рядом с моим парковочным местом стояла Дейзи. В Индианаполисе лето не задерживается, и хотя сентябрь еще не кончился, моя подруга уже была одета не по погоде – в рубашку с коротким рукавом и юбку.
– У меня кризис, – объявила она, как только я вылезла из машины. Пока мы шли через парковку, Дейзи пояснила: – Вчера вечером Майкл позвонил, чтобы пригласить меня на свидание. Если бы он написал эсэмэску, я бы справилась, но по телефону страшно нервничаю. К тому же, я сомневаюсь, сможет ли он совладать со всем… этим. – Она повела рукой, указывая на себя. – Я дам гигантскому пупсику шанс. Однако в момент растерянности, не желая соглашаться на полноценное свидание, по-моему, я предложила, чтобы мы пошли на двойную встречу: я – с ним, а ты – с Дэвисом.
– Только не это.
– И он говорит, типа: «Аза сказала, что не хочет ни с кем встречаться», а я говорю: «Ну, она уже влюблена в того парня, который учится в «Аспен-Холле». А он такой: «Сынок миллиардера?», и я: «Да». И он: «Даже не верится, что она меня, типа, отшила, да еще и причину выдумала». Словом, в пятницу вечером мы с тобой, Дэвис и огромный пупс отправимся на пикник.
– Пикник?
– Ага. Будет здорово.
– Не люблю есть на природе. Почему бы не пойти в «Эплби» и не потратить два купона вместо одного?
Она обернулась. Мы стояли на ступенях школы, вокруг было полно народа, и я боялась, как бы нас не затоптали, но моя подруга обладала даром разверзать моря: люди обходили ее.
– Давай перечислю, что для меня важно. Во-первых, я не хочу оставаться один на один с Майклом на нашем первом и, возможно, единственном свидании. Во-вторых, я сказала ему, что ты влюбилась в парня из «Аспен-Холла», и взять слова обратно не могу. В-третьих, у меня уже очень давно не было романа с человеческим существом. В-четвертых, по этой причине я нервничаю и хочу, чтобы рядом была лучшая подруга. Как видишь, в этом списке из четырех важнейших вещей нет никакого пикника, так что если ты предлагаешь устроить это безобразие в «Эплби», я не возражаю.
Я немного подумала и ответила:
– Ладно.
И я написала Дэвису, пока ждала, когда начнется биология.
В пятницу пара друзей ужинает в «Эплби» на углу Восемьдесят шестой и Дитч-роуд. Ты свободен?
Он ответил тут же.
Да. Заехать за тобой или встретимся там?
Встретимся там. Семь подходит?
Да. Увидимся.
В тот день после школы мне нужно было ехать к доктору Сингх, в ее кабинет без окон в огромном медицинском центре при Индианском университете в городе Кармел. Мама предложила меня отвезти, но я хотела побыть наедине с Гарольдом.
Всю дорогу я представляла, что скажу доктору Сингх. Я не умею одновременно обдумывать что-то и слушать радио, поэтому в машине было тихо, лишь сердце Гарольда тихо отстукивало механический ритм. Я хотела сказать доктору, что мне уже лучше, как и полагается по сюжету: болезнь – препятствие, через которое ты перепрыгнул, битва, которую ты выиграл. Болезнь – история, рассказанная в прошедшем времени.
– И как у тебя дела? – спросила доктор Сингх, когда я зашла к ней и села.
Стены в ее кабинете были голыми, если не считать одной маленькой картинки: у моря стоит рыбак с сетью, перекинутой через плечо. Похоже на бесплатную фотографию, с которыми продаются рамки. Доктор Сингх даже не повесила здесь ни одного диплома.
– Я, пожалуй, не управляю автобусом своего сознания, – ответила я.
– Не можешь его контролировать.
– Наверное, да.
Она сидела, скрестив ноги, и постукивала по полу левой ступней, точно пыталась послать сигнал SOS с помощью азбуки Морзе. Доктор Карен Сингх постоянно двигалась, как плохо нарисованная мультяшка, зато у нее было уникальное, самое бесстрастное лицо на свете. Она ни разу не выдала отвращения, не показала, что удивлена. Помню, однажды я призналась, что иногда мне хочется оторвать средний палец и растоптать его. И она сказала: «Так происходит, потому что в нем находится локус твоей боли». «Может быть», – ответила я. Доктор Сингх пожала плечами: «В этом нет ничего необычного».
– Тревожные размышления или обсессивные мысли не приходят к тебе чаще обычного?
– Не знаю. Но они по-прежнему лезут в голову.
– Когда ты наклеила этот пластырь?
– Не знаю, – соврала я. Она смотрела на меня, не моргая. – После обеда.
– А как с боязнью клостридий?
– Не знаю. Иногда случается.
– Ты чувствуешь, что можешь сопротивляться…
– Нет. Я все еще чокнутая, если вы об этом. На фронте безумия – никаких перемен.
– Ты очень часто употребляешь слово «чокнутая». И злишься, когда его произносишь, почти что обзываешь себя.
– Ну, в наше время все сумасшедшие, доктор Сингх. Психически здоровые подростки – прошлый век.
– Мне кажется, ты к себе жестока.
Я ответила, помолчав секунду:
– А как можно быть каким-то с собой? Если ты можешь быть чем-то для себя, значит, «Я» – не что-то единственное.
– Ты увиливаешь. – Я смотрела на нее и ждала. – Да, ты права, Аза. «Я» – непростая штука. Может, даже не что-то единственное. Это множество, но множества можно объединять, верно? Подумай о радуге. Одна арка из света, но в то же время и семь разноцветных арок.
– Ммм, да, – согласилась я.
– Можешь объяснить на примере?
– Не знаю. Ну вот, я сижу в столовой и начинаю думать о том, как во мне живут все эти штуки, они едят для меня еду, и я, типа, ими всеми являюсь, будто бы я не столько человек, сколько отвратительный пузырь, кишащий бактериями. И я не могу очиститься, понимаете? Потому что грязь пронизывает меня. То есть я не могу найти в глубине себя чистую, незапятнанную часть – ту часть, где должна находиться моя душа. Выходит, что души у меня, наверное, не больше, чем у бактерий.
– Ничего необычного, – повторила она свою любимую фразу.
Потом доктор Сингх спросила, не хочу ли я снова попробовать экспозиционную терапию, которую проходила в самом начале. Если вкратце, надо, к примеру, трогать грязь пальцем, на котором есть болячка, а потом не мыть его и не приклеивать пластырь. Тогда это помогло на какое-то время, однако сейчас я помнила только свой ужас и боялась даже представить, что еще раз придется через все пройти. Поэтому я покачала головой.
– Ты принимаешь «Лексапро»? – спросила доктор Сингх.
– Да. – Она молчала, глядя на меня. – Мне страшно его пить, поэтому принимаю не каждый день.
– Страшно?
– Не знаю. – Она продолжала смотреть, постукивая ногой. В комнате стояла гробовая тишина. – Если таблетка меняет тебя, твою самую глубокую сущность… это же ненормально, правда? Кто решает, что я такое, – я сама или работники фабрики, выпускающей «Лексапро»? Во мне как будто живет демон, и я хочу его изгнать, однако сама идея сделать это посредством таблеток… Не знаю… Она странная. Но я справляюсь и не раз пила лекарство, потому что ненавижу демона.
– Ты часто пытаешься осмыслить свой опыт через метафоры, Аза. Демон внутри. Сознание ты называешь автобусом, тюрьмой, спиралью, водоворотом, или петлей, или даже… По-моему, ты однажды сравнила его с кругом, намалеванным от руки. Сравнение показалось мне интересным.
– Да.
– Одна из трудностей, связанных с болью – физической или психологической, – заключается в том, что мы можем приблизиться к ней только с помощью метафор. Ее нельзя представить, как мы представляем стол или тело. В каком-то смысле, боль – противоположность языка.
Она повернулась к компьютеру, пошевелила мышкой, чтобы вывести его из спящего режима, и щелкнула по файлу.
– Вот послушай, что писала Вирджиния Вулф: «В английском языке, который способен выразить мысли Гамлета и трагедию Лира, нет слов для озноба и головной боли. Когда самая обычная школьница влюбляется, к ее услугам Шекспир и Китс – они говорят за нее о чувствах; но попросите пациента описать головную боль, и слова тут будут бессильны». Мы настолько зависим от языка, что в каком-то смысле не можем и осознать того, для чего у нас нет названия. И тогда мы решаем, что оно не настоящее. Мы ссылаемся на него такими пространными терминами, как безумие или хроническая боль, – терминами, которые одновременно отвергают это явление и преуменьшают его. Хроническая боль никак не отражает мучительное, постоянное, неослабевающее и неизбежное страдание. А слово безумие даже отдаленно не передает того ужаса и тревоги, с которыми ты живешь. И точно так же эти термины не говорят об отваге, пример которой подают нам страдающие люди. Вот почему мне хотелось бы, чтобы ты описывала свое психическое состояние не словом чокнутая, а каким-то другим выражением.
– Да.
– Ты можешь назвать себя отважной?
Я поморщилась.
– Не заставляйте меня проходить эту терапию.
– Она тебе помогает.
– Я смелый воин в моей внутренней битве за Вальхаллу, – ответила я с каменным лицом.
Доктор Сингх почти улыбнулась.
– Давай обсудим вот какой план: ты будешь принимать лекарство каждый день.
Она заговорила о том, когда мне пить таблетки, утром или вечером, и как мы попробуем прекратить их прием и начать другие, но сделать это нужно в менее напряженный период, например, на летних каникулах, и так далее.
Тем временем у меня кольнуло в животе. Наверное, просто разыгрались нервы. Однако и заражение клостридиями выглядит точно так же – у тебя болит живот, потому что в нем поселилось несколько вредных бактерий, а потом кишечник разрушается, и через семьдесят два часа ты погибаешь.
Нужно почитать про тот случай с женщиной, страдавшей от боли. Но достать телефон нельзя, доктор Сингх рассердится. И все-таки имелись у той пациентки хоть какие-то другие симптомы или все, как у меня? Снова колет. У нее повышалась температура? Черт. Началось. Ты потеешь. Доктор все видит. Может, признаться? Она ведь врач. Наверное, лучше рассказать.
– Живот побаливает.
– Клостридий у тебя нет.
Я кивнула, сглотнув, и тихо добавила:
– Но вы же этого не знаете.
– Аза, у тебя диарея?
– Нет.
– Ты в последнее время принимала антибиотики?
– Нет.
– Недавно лежала в больнице?
– Нет.
– Клостридий у тебя нет.
Я кивнула, но она не была гастроэнтерологом. В любом случае, о клостридиях я знала больше. Почти тридцать процентов погибших заразились ими не в больницах, и более чем у двадцати процентов не было диареи. Доктор Сингх продолжила говорить о лекарствах, но пока я вполуха слушала ее, меня начало тошнить. Кишечник заболел уже по-настоящему, его крутило, будто бы триллионы бактерий освобождали место для новых гостей, которые разорвут меня изнутри.
Пот лился градом. Ну почему нельзя почитать о той женщине? Доктор Сингх заметила, что со мной происходит.
– Сделаем наше упражнение?
И мы начали его делать – глубокий вдох и медленный выдох, чтобы пламя свечи дрожало, но не гасло.
Доктор велела приехать через десять дней. По времени следующего визита к врачу можно определить степень моего сумасшествия. В прошлом году, бывало, меня отпускали на восемь недель. Теперь не получается и двух.
Пока я шла к Гарольду, прочитала отчет. У женщины действительно была температура. Я приказала себе расслабиться и, наверное, даже успокоилась, только ненадолго. Дома я снова услышала внутренний шепоток, что с животом, определенно, не все в порядке, ведь грызущая боль не утихла.
Тебе от этого не спастись, думаю я.
Твои мысли от тебя не зависят, думаю я.
Ты умираешь, в тебе жуки, они прогрызут твою кожу, думаю я.
Я думаю, думаю, думаю.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?