Текст книги "Лучше для мужчины нет"
![](/books_files/covers/thumbs_240/luchshe-dlya-muzhchiny-net-8069.jpg)
Автор книги: Джон О`Фаррелл
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Ох… Я порезал руку ножом.
– Покажи скорее Милли. Она никогда не видела кровь.
– Ты читала статью про то, как США пытаются заставить Европу закупать бананы у американских транснациональных корпора ций?
– Милли любит бананы.
Она вставила имя Милли в приветствие автоответчика. «Здравствуйте. Если желаете оставить сообщение для Катерины, Майкла или Милли, пожалуйста, говорите после сигнала». Поскольку Милли не умела пользоваться телефоном и говорить по-английски, то ничего удивительного, что сообщений ей приходило не слишком много.
Любой разговор переходил на ребенка. Я покупал в магазине новую стереосистему, и Катерина советовала:
– Ну, думаю, тебе следует купить вон те колонки, потому что у них хорошие басы, а низкие частоты успокаивают ребенка.
Понятное дело, самый важный критерий при покупке стереосистемы – хорошо ли она успокаивает ребенка. Я уже приглядел себе другую пару колонок, но боже упаси проявить безразличие к нуждам Ребенка.
– Вот эти лучше, – возразил я. – У них скругленные края, девочка не поранится, если ударится о них.
И Катерина осталась довольна моим выбором.
Вдруг выяснилось, что я никогда не делаю то, что мне хочется. Эта мысль поразила меня во время нашего первого семейного отпуска. Сначала я понял, что никакой это не отпуск. Ситуация, когда Милли ползает по коттеджу, где есть крутая лестница без перил, разболтанные электрические розетки и настоящий камин, плюющийся искрами, расслабляла не больше, чем обстановка родного дома, в котором Милли запихивает в видеомагнитофон недожеванный сухарик. Мой первый отпуск в качестве родителя напоминал мучительные каникулы – я снова был подростком, и меня сердито тянут с игровой площадки на детскую ферму. Все выглядело глупо, бессмысленно и жалко.
– Милли, посмотри на ламу, она ест сено.
Ох, она действительно посмотрела на ламу, так что мы приехали сюда не напрасно. Но почему не могли остаться дома в Лондоне? Я совсем не против выводить ее на улицу и говорить: «Посмотри, Милли, на эту собачку, она какает на тротуаре». На нее это произвело бы точно такое же впечатление. Но нет, мы потащились в Девон и жили в холодном домике, чтобы бедный растерявшийся ребенок мог просыпаться каждые два часа; затем тряслись в автомобиле, потому что в одиннадцати милях находится ферма, где есть ламы и нет удобных кресел, а качели поразительно похожи на те, что рядом с нашим домом. Все эти усилия предназначались не для Милли; они предназначались для нас. Мы изо всех сил пытались убедить себя, что делаем все возможное для нашего ребенка.
А еще, конечно, были ночи. Я помнил, как мы с Катериной прижимались друг другу и обнимались. Но теперь между нами пролезала Милли – в буквальном смысле между нами. Мы пытались укладывать ее в кроватку у нас в ногах, но Катерина пришла к выводу, что спит лучше, когда Милли у нее под боком – она не чувствует себя обязанной панически вскакивать при каждом стоне, всхлипе или даже при каждом молчании. Милли то засыпала, то просыпалась, прикладываясь к груди Катерины, – к той самой груди, которую мне больше не дозволяется трогать, – а я лежал без сна и думал с негодованием: «Честное слово! Разве ребенок не понимает, для кого предназначена эта грудь?»
Я обнаружил, что довольно трудно спать, свешиваясь с края, когда рядом сопит и брыкается Ребенок. Раза два я падал и припечатывался лицом к деревянному полу. Выяснилось, что и пол далек от уютной перины.
– Тс-с, Милли разбудишь, – прошептала Катерина, когда я надумал проверить, не течет ли из носа кровь.
После нескольких бессонных ночей Катерина предложила мне спать на диванчике внизу. Итак, теперь она больше не спала со своим мужем, она спала со своей новой любовью, с Младенцем. Казалось, она стала совершенно невосприимчива к чьим-либо чувствам, кроме чувств Младенца. Она была одурманена, зачарована, одержима. Примерно так же она вела себя, когда влюбилась в меня. Только сейчас это был не я.
Милли вытеснила меня. Она заняла мое место в постели, заняла все мысли и все время Катерины; она лишила меня даже дня рождения. «Какой прекрасный подарок ко дню рождения», – говорили все, когда она родилась в день моего тридцатилетия. Это был мой последний день рождения. Год спустя на наш «совместный» день рождения нам подарили: бочонок с дырочками различной формы, тележку с разноцветными кубиками, пластмассовую игрушку для ванны, детский спортивный комплекс, пищащую книжку и около тридцати мягких зверушек. Я получил фотоальбом со снимками Милли. С днем рождения, Майкл!
– Прости, что не так много, но у меня не было времени ходить по магазинам, – сказала Катерина, заполняя мешок для мусора упаковками из-под игрушек.
В тот вечер я предпочел бы куда-нибудь сходить, но Катерина сказала, что нельзя оставлять Милли в ее первый день рождения. Я заметил, что Милли не только быстро засыпает, но и вообще не осознает, что это ее день рождения, и если она проснется, то вполне удовольствуется обществом бабушки. Но Катерина возразила, что она не получит от вечера никакой радости, а потому я тоже не получу, и мы остались дома смотреть передачу о садоводстве.
В довершение того памятного вечера Катерина попросила меня сбегать в супермаркет за подгузниками, и поскольку это был мой день рождения, я побаловал себя двумя банками пива и пакетиком сырных чипсов. Но, возвращаясь домой, обратил внимания, что свет погашен. Я сразу же понял, что сделала Катерина. Мой жена, благослови ее Господь, тайком подготовилась отметить мой день рождения. Покупка подгузников была просто предлогом, чтобы на время спровадить меня из дома. Я пригладил волосы, глянув в автомобильное зеркальце, вошел в дом, на цыпочках проник в гостиную и направился к выключателю, готовясь изобразить удивление и радость, когда все закричат: «С днем рождения, Майкл!» Собрался с духом и щелкнул выключателем. Вероятно, на моем лице и в самом деле отразилось удивление. В комнате никого не было. Равно как и на кухне. Я поднялся наверх – Катерина спала. Я спустился вниз, упал на диван, выпил банку пива и пощелкал телевизионным пультом. В пакетике с чипсами обнаружилась бесплатная карточка со «Звездными войнами» – хоть какое-то утешение. «Бери от жизни все», – сообщила реклама в телевизоре, и перед тем, как лечь спать, я выпил вторую банку пива.
Я думал, что молодость и свобода будут длиться вечно. Когда мне исполнилось восемнадцать, я покинул дом и снял на паях квартиру, полагая, что наконец-то свободен и отныне могу делать все, что хочется – отныне и всегда. Никто не сказал мне, что это освобождение – временное, и я смогу наслаждаться им лишь краткий миг. В детстве я делал то, что от меня хотели родители; теперь же, став взрослым, я, похоже, обречен делать то, чего хотят мои дети. Я опять оказался в ловушке; мой дом превратился в тюрьму. Я больше не мог уходить и приходить, когда мне нравится; на окнах второго этажа появились решетки, мониторы, замки и сигнализация, а скоро к ним добавился вонючий горшок, который приходилось выносить. Этот едва родившийся младенец играл роли надзирателя и тюремного громилы одновременно. Младенец не позволял мне спать дольше шести утра, после чего я становился мальчиком на побегушках, лакеем и носильщиком. Младенец унижал меня, швыряя на пол столовые приборы и требуя, чтобы я их поднимал, а когда я подчинялся, проделывал все по-новой.
Любой заключенный мечтает о побеге. Свой побег поначалу я совершил неосознанно. Лежал себе в ванне и вдруг погрузился в воду с головой, так что заезженная пластинка с детским криком и сердитым внешним миром осталась гудеть глухим и далеким гомоном.
А как-то раз, когда Милли спала в коляске, я вызывался повозить ее по Хэмстедской пустоши, чтобы Катерина могла вздремнуть и расслабиться в пустом доме. Толкая коляску вверх и вниз по единственным в Лондоне крутым холмам, я понял, что причина моего щедрого предложения заключалась в том, что мне хотелось побыть одному. Теперь мне хотелось сбежать и от Катерины. Она вызывала во мне комплекс неполноценности. Выходило так, будто я все делаю неправильно. Я завалился в паб и выдул две пинты за столиком на открытом воздухе, ощущая беззаботную расслабленность – давно и прочно забытое чувство. Милли проспала всю прогулку, и вскоре мои беспокойства и тревоги смылись пенистым пивным приливом. Домой я вернулся в безмятежном и умиротворенном настроении, но взбешенное лицо Катерины, маячившее в окне, вернуло меня к реальности. Что же я теперь сделал не так? – спросил я себя. Ладно, попытаюсь не обращать внимания на ее недовольство. Но пока я весело шагал по дорожке, сунув руки в карманы, Катерина успела спуститься к двери.
– Где Милли? – спросила она.
– Милли?
– Да, твоя дочь, которую ты взял на прогулку по холмам…
Теперь я знаю, что от моего дома до паба можно добежать за четыре минуты сорок семь секунд.
Наверное, в этом происшествии часть вины лежит на мне. Бо льшая часть вины. Но Катерина, казалось, находила ошибки во всем, что я делал с детьми. Я вытирал их не тем полотенцем, я разбавлял детское молоко не той водой, я смазывал их задницы не тем количеством лосьона. У меня сложилось впечатление, что Катерине быстрее и проще все делать самой. Я послушно являлся к процедуре одевания, кормления и купания в надежде, что от меня будет какой-нибудь прок, но обычно лишь путался под ногами. Я предлагал руку помощи, но руки мои беспомощно висели вдоль тела. В стране детства Катерина была Королевой, а я принцем Филипом, который неловко маячит на заднем плане и отпускает глупые замечания.
Неужели у всех отцов то же самое? Не потому ли на протяжении тысячелетий мужчины исчезали с глаз долой: дабы избежать унижения, оказавшись на вторых ролях? Вскоре мое отсутствие стало привычным делом. Я начал задерживаться на совещаниях, я больше не мчался стремглав домой, чтобы получить указание положить пластмассовые ложечки в посудомоечную машину. Если я работал за городом, то садился на последний поезд и приезжал домой, когда Катерина уже крепко спала.
Однажды я вернулся домой и осторожно пробрался в комнату, которую упорно продолжал называть звукозаписывающей студией. И тут я увидел это . Целая стена была оклеена обоями с кротами и поросятами. Там, где раньше висел плакат с «Клэш», на котором Джо Страммер разбивает гитару, теперь красовались маленькие рисунки с мистером Кротом и Крыской[10]10
Персонажи детской книги английского писателя Кеннета Грэма (1859-1932) «Ветер в ивах» (1908)
[Закрыть] в твидовых костюмчиках и брюках гольф. Это была моя родительская Хрустальная Ночь[11]11
Еврейский погром в Германии в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, ставший точкой отсчета геноцида
[Закрыть]. Я понял, что меня выжили.
Мы с самого начала решили, что когда ребенок переселится в «детскую», мне придется снять для работы комнату, но переезд был одной из тех далеких проблем, которыми я предпочитал не забивать голову. Мое согласие вывезти вещи, еще не означало, что я и в самом деле собираюсь с этим торопиться. Я напирал на то, что поиск подходящей комнаты – занятие долгое и неблагодарное.
– В балхамском доме у брата Хитер есть свободная комната; ты можешь снять на какое-то время ее.
Все следующие выходные мы упаковывали мой скарб – студийную аппаратуру и всякие полезные мелочи. К полудню в коридоре громоздились груды коробок, вмещавших всю мою юность. Компакт-диски, катушки с записями, кассеты, музыкальные журналы, бейсболка с автографом Элвиса Костелло, все эти иронически-старомодные кружки, которые я покупал до тех пор, пока мы не стали жить вместе. Два дня рождения назад я подарил Катерине хромированную подставку под компакт-диски в форме электрогитары; теперь она тоже лежала в груде у входной двери. Такое чувство, будто Катерине не терпелось выставить из семейного дома какую-то часть моей натуры.
– Ты обязательно должен повесить у себя в студии зеркало с «Битлз». Там оно будет отлично смотреться, а для нашей спальни совсем не подходит, – сказала она, с довольным видом снимая зеркало со стены.
Так я начал мотаться в Южный Лондон. Это всего полчаса пути по Северной линии метро, но впечатление такое, будто уезжаешь в другой мир. Если Катерине нужно было со мной поговорить, она могла позвонить на мобильный – за исключением того времени, когда мне не хотелось ни с кем говорить, и я отключал телефон. Похоже, мне часто ни с кем не хотелось говорить. Ничто так благотворно не сказывается на браке, как регулярные разлуки. Чем больше времени я проводил в студии, тем больше мы нравились друг другу. Я и до этого вечно работал в неурочное время, так что теперь, когда между усилителями и клавишами раскладывался диван, я просто продолжал делать то же самое. С точки зрения Катерины, чем дольше я скрывался в студии, тем интенсивнее трудился, и она гордилась мужем-трудоголиком, который находит силы и для семьи.
– Откуда у тебя столько энергии? – спросила она, лежа в постели после ванны и наблюдая, как я раскачиваю Милли за руки.
– Перемена занятий – почти отдых, – скромно сказал я, а про себя подумал: отдых – много лучше перемены занятий.
Пока Катерина допивала в кровати бутылку вина, я быстро вымыл детей в надушенной воде, оставшейся после мамочки. Катерина заверила, что вовсе не пьяна и запросто почитает Милли перед сном. Она без запинки отбарабанила «Покахонтас», вырвав лишь две картонные фигурки из книжки-раскладки. Вскоре Милли с Альфи заснули, и на дом снизошла благодать. Катерина лежала в кровати, завернутая в большое полотенце, мягкое и присыпанное тальком, и все еще излучала тепло после часа в ванне. Она посмотрела на меня.
– Если мы заведем еще детей, здорово будет держать их всех вместе, правда?
Почему-то эта приманка не попала в «Эротическое руководство по сексуальному соблазнению». Катерина выглядела неотразимой, но двух детей мне было более чем достаточно.
– Альфи всего девять месяцев, куда спешить? – сказал я, избегая открытого конфликта.
Но Катерина всегда знала, что родит четверых детей, и сейчас у нее имелся очень веский аргумент, чтобы зачать третьего немедленно – она лежала голой на теплой мягкой постели. Мы не занимались любовью три недели и четыре дня, и сегодня она прижималась ко мне, влажно целуя в губы. Не стану делать вид, что искушение миновало меня, но твердость прежде всего. Без контрацептивов это окажется сродни лотерее. Я не готов за несколько минут удовольствия платить годами бессонных ночей, напряженностью в отношениях и дальнейшим обманом. А все это непременно случится, если мы заведем еще одного ребенка. С какой стороны ни посмотри, результат не стоил такого риска. Пять минут исступленного сексуального наслаждения по цене загубленной жизни.
Я ошибался – минут оказалось не пять, а полторы. Дойдя до кульминации, я проклял себя за слабость. Может, иные мужчины и выкрикивают в момент оргазма непристойности, но я лишь простонал: «Ни хрена себе!» Не в том смысле, что «Ух ты! Как здорово!», а скорее в смысле: «Ни хрена себе! Что же я наделал!» Секс был преступлением, и я только что нарушил данное себе слово. Я вел двойную жизнь, полагая, что это лишь временная мера – дети вырастут, и мы выйдем из зоны военных действий, именуемых младенчеством. И тогда я смогу стать обычным мужем и отцом. К счастью, вероятность зачатия была ничтожна. Катерина до сих пор раз в день кормила грудью, и я решил, что ничего страшного не произошло.
Две недели спустя Катерина сообщила мне, что беременна.
Глава третья
Сделай паузу
Когда Катерина ждала нашего первенца, в одной из книг, которые я читал для того, чтобы понять, что испытывает моя жена, предлагалось наполнить водой воздушный шар и на один день привязать его к животу. Чтобы продемонстрировать сопереживание, я выполнил все инструкции. В полном соответствии с приведенными рисунками привязал к поясу колышущийся водяной шар и принялся расхаживать по кухне, заложив руку за спину и пытаясь напустить на себя лучезарный вид. Отныне я чувствовал себя вправе глядеть жене в глаза и говорить, что наконец-то понял, каково это – носить под свитером воздушный шар, наполненный водой. Только продержался я всего час. Воды отошли, когда я подреза л розы.
Будущему отцу полагается сопереживать. Я читал, что самые чувствительные мужчины даже испытывают некоторые симптомы беременности. Вряд ли имелся в виду вылезающий из влагалища восьмифунтовый младенец. Синдром ложной беременности, как его называют, случился со мной во время первой беременности Катерины. Примерно в первые шесть недель, когда Катерина начала набирать вес, я, благодаря незнакомой прежде духовной общности, тоже начал толстеть. Поразительное дело – когда мы перестали играть вместе в бадминтон и завели привычку заказывать на дом пиццу и мороженое, моя талия стала разрастаться примерно с той же скоростью, что и ее. Воистину, природа – забавная штука.
Все эти идеи из книжек навели меня на мысль, что надо стать похожим на мать. Я должен превратиться в запасную мамашу. Мне полагалось знать, что она чувствует; мне следовало обзавестись материнскими инстинктами. Я чувствовал себя почти виноватым из-за того, что не начал причитать, когда у меня никак не хотело появляться молоко. Не удивительно, что я не годился на роль матери – мое желание вряд ли было осуществимо. Женщина из моей жены всегда получится лучше, чем из меня.
Наверное, мы были вполне обыкновенной парой, поскольку подчинялись половым стереотипам. Катерина решила, что повременит с карьерой актрисы, пока не вырастут дети. Она считала, что находится в творческом тупике – несмотря на то, что после рождения Милли перешла из разряда «актрис на проходных ролях» в разряд «актрис на проходных ролях с ребенком». И на полный рабочий день стала матерью.
– Ну что ж, это самая сложная роль в мире, – в сто двадцатый раз повторил ее нудный папаша.
Катерину сбивало с толку лишь внушенное ей чувство вины из-за упущенной карьеры. Когда она говорила людям, что бросила работу, те в замешательстве умолкали. Она объявила, что согласна ходить на вечеринки только в том случае, если ей на шею повесят колокольчик и табличку с надписью «Неинтересна». Она хотела всюду бывать с ребенком, и я поддержал ее в этом решении, хоть и радовался ее редким появлениям в телевизоре, не говоря уж о редком появлении чеков, падавших в наш почтовый ящик.
Нам всегда нравилось считать себя артистическими и богемными натурами: я музыкант, она актриса, – но на самом мы ничем не отличались от обычных бухгалтеров и страховых агентов, обитающих на нашей улице. Мы жили в маленьком доме с двумя спальнями, распложенном в Кентиш-тауне, – агенты по продаже недвижимости именуют такие домики «коттеджами». Это означает, что детская коляска во входную дверь проходит, но протиснуться еще и вам уже невозможно, так что спать придется в саду. Могу поручиться, что у нас в доме так тесно, что яблоку негде упасть, точнее, кошке – я видел, как Милли тщетно пыталась ее уронить.
Поскольку мы страстно хотели жить в районе, чей почтовый индекс почти совпадает с индексом самой престижной части Лондона, нам не оставалось ничего другого, как поселиться в крошечной конурке. Помню, как-то в магазине я забрался в детский домик и подумал: «Черт возьми, как здесь просторно!» Я совершенно не понимал, как нам удастся втиснуть в дом еще одного ребенка, но если это сумела сделать старушка, живущая в башмаке, то нам, наверное, тоже следует попробовать.Никогда по-настоящему не понимал этот детский стишок, пока не переехал в Лондон. Если бы такое случилось в наши дни, какой-нибудь застройщик купил бы башмак старушки и превратил его в многоквартирный дом.
Третий ребенок должен был появиться лишь через восемь месяцев и хотя был не больше полудюйма в длину, но уже научился вызывать у матери тошноту, усталость и слезливость. Наверное, это первый признак того, что размеры ребенка мало соответствуют размерам вызываемых им разрушений. Разумеется, эмбрион разрушает вашу жизнь не совсем так, как грудной младенец, а грудной младенец – не совсем так, как ребенок, начавший ходить. Но теперь все трое одновременно занимались своей опустошительной деятельностью. Мало кто из нас помнит собственную жизнь до трехлетнего возраста. Эволюционная необходимость – если бы мы помнили, какими скотами были по отношению к своим родителям, то никогда не завели бы детей. Милли было два с половиной года, Альфи – десять месяцев, а эмбриону – четыре недели, но я чувствовал себя на сто пять лет. Ничто не смогло подготовить меня к той навалившейся усталости. Что уж говорить о Катерине. Не давать спать – пытка, взятая на вооружение индонезийской тайной полицией и грудными младенцами. Отключившись же, я мог быть уверен в одном – Альфи не ударит меня в пах. За него это сделает его старшая сестра, которая забирается к нам в кровать около трех утра. Даже когда я спал один, я все равно прикрывал пах руками – примерно так, как делают футболисты в «стенке».
Больше всего Катерину выматывало самое начало беременности. Перед друзьями мне приходилось делать вид, будто она то и дело падает в обморок и рыдает только потому, что накануне мы всю ночь напролет смотрели старые фильмы с Джеймсом Стюартом. Но сама Катерина уверяла, что с ней все в полном порядке.
– Устала? Нет, я не устала, – сказала она, когда я собирал обеденные тарелки.
Но мои подозрения усилились – вернувшись с пудингом, я обнаружил, что она спит, уронив голову на стол.
Хотя мы жили вместе уже пять лет, я до сих пор не научился читать между строк. Перед последним своим днем рождения она обронила:
– На этот раз не надо дарить мне ничего особенного, – и я по глупости решил, что это означает: «На этот раз не надо дарить мне ничего особенного». Я не сумел распознать едва заметный оттенок в ее голосе, я слушал слова, а не музыку. Точно так же у Катерины есть десяток разных способов сказать «я не устала». Некоторые из них именно это и означают, тогда как другие значат: «Я очень устала, пожалуйста, попроси меня немедленно лечь спать».
Я понял, что она чувствует себя не в своей тарелке, когда в нашу дверь позвонили Свидетели Иеговы. Как странно, подумал я, – она не хочет с ними поболтать. Обычно Катерина приглашает их в дом, угощает чаем, а затем ласково спрашивает, не хотят ли они посвятить свои жизни сатане. Однажды она почти завербовала одного, со всей серьезностью описав возвышающий душу катарсис, что нисходит на человека после плясок нагишом в полнолуние.
Но сегодня вечером усталость превратила ее в робота – она выполнила свои материнские обязанности и уложила детей спать, но на прочее у нее не осталось ни сил, ни желания. Альфи устроил нам три жутких ночи подряд, мы оба были вымотаны и деморализованы. Не могу сказать, что мы плохо спали – мы вообще не спали. От бессонных ночей совершенно запутались и утратили всякое чувство времени; каким образом внутренние часы Катерины поднимали ее по утрам, мне неведомо.
Когда она, наконец, оторвала осунувшееся лицо от кухонного стола, я попытался уговорить ее лечь в гостиной на диване, отгородившись от детских криков закрытой дверью. Я хотел взвалить на себя часть ее бессонного бдения. Но Катерина наотрез отказалась. Такая она жадная – все мучения хочет заграбастать в одиночку. Но я настаивал, и в конце концов у нее не осталось сил сопротивляться моим доводам. Поэтому я устроил ее на диване, обложил одеялами и подушками, поцеловал на прощание и поднялся наверх – на свою голгофу.
Я испытывал такой же нервный зуд, как при надвигающейся буре. Задраив люки, мы с детьми погрузились в ночь. До рождения детей я часто не ложился до утра. Это было забавно и безумно. Мы перелезали через ограду Гайд-парка и качались на качелях. Я ходил на фестиваль фантастического кино – один независимый кинотеатр крутил фильмы всю ночь. Таскался на вечеринки, баловался экстази или кокаином, а потом забирался на вершину Хэмстедской пустоши и наблюдал, как встает над Лондоном солнце. Я любил проводить вечера с Катериной, а потом, когда она засыпала, отправлялся в студию, надевал наушники и до рассвета писал музыку. А позже завтракал с Катериной, она убегала на прослушивание или куда-нибудь еще, а я ложился спать до ее прихода. Я любил работать по ночам, когда мир тих и покоен, и можешь затеряться в собственных мыслях. У меня в голове зарождалась мелодия, и я думал: «Откуда она взялась?» Кто-то вселился в мое тело и бесплатно дарил мне музыку. Иногда, если работа не шла, я посреди ночи выходил прогуляться и впитывал в себя спокойствие спящего города. Ночь предназначалась только для меня. Катерина звала меня мистер Полуночник. Ласкательное прозвище для возлюбленного, который любит бодрствовать по ночам. Да и потом, во время приливов нежности и любви, она называла меня мистер Полуночник, хотя теперь я тайком полуночничал вдали от семьи, и прозвище вызывало у меня чувство неловкости.
Я прошел на цыпочках в комнату Милли и проверил, спит ли она. Милли такая милая, доверчивая и безмятежная. Стараясь не наступать на скрипящие половицы, я подобрал с пола мягкие игрушки и бесшумно положил их рядом с ней в кроватку. Потом мягко и осторожно укрыл Милли одеялом. С тщательностью и точностью нейрохирурга я забрал у дочери пластиковую куклу, прижатую к самому лицу. Выпрямился и врезался головой в подвесную хреновину из цветного стекла, висевшую над кроватью. Хреновина забренчала, Милли открыла глаза и с недоумением уставилась на меня.
– Почему ты здесь? – спросила она сонно.
На этот вопрос нелегко ответить не только ребенку. Я велел ей спать – поразительно, но она послушалась.
Альфи жил в коляске, которую по причинам, казавшимся некогда разумными, а ныне полностью забытыми, мы каждую ночь переносили к себе в спальню. Он крепко спал, набираясь сил перед долгой ночью. Бесшумно я начал готовиться ко сну, гадая, какими окажутся следующие несколько часов – точь-в-точь солдат накануне сражения. Я знал, что скоро меня потревожат, а потому хотел заснуть как можно быстрее. Лег и панически сосредоточился на мысли: «Надо заснуть». Это «надо заснуть» никак не позволяло мне заснуть. Но наконец я отключился.
В первый час мой разум стремительно проваливался в глубочайший сон, но именно из этого сонного погружения меня, как всегда, вырвал раздраженный детский крик. Сегодня Альфи был точен. Я осознал, что уже не сплю, но продолжал неподвижно лежать, точно парализованный. Затем, словно недоделанный автомат, отбросил одеяло, встал, покачиваясь, подошел к коляске и сунул в рот Альфи мизинец. Крик прекратился, Альфи сосал и сосал, а я сидел на краешке кровати, так и не придя в себя.
Потирая раскалывающуюся голову, я глянул в зеркало и увидел сгорбленную фигуру изможденного человека, сереющую в сумраке, – призрак моего прежнего "я". Редеющие волосы стояли торчком, лицо избороздили морщины. На одной из поздравительных открыток, присланных по случаю рождения Альфи, мускулистый супермен прижимал к бугристой груди голого младенца. Сейчас отцовство представлялось мне совсем иным. Часы показывали, что я проспал всего один час и сорок минут, и кормить Альфи еще рано. Через некоторое время сосательные движения стали менее энергичными, я легонько покачал коляску, и Альфи затих. Когда я ловко вытащил палец, он почти не отреагировал.
Мой палец был любимой соской детей. Ничего удивительного в том, что длинные острые ногти Катерины младенцы находили менее приятными, и потому единственным успокаивающим средством, которое им дозволялось иметь во рту, служил мой мизинец. Вначале я осторожно предлагал купить им пластмассовую пустышку, но Катерина ответила, что пустышки негигиеничны, они отрицательно влияют на развитие речи, этим мы сами создадим себе трудности, поскольку потом их невозможно будет отучить, и привела еще несколько второстепенных возражений. Но подлинный причины Катерина не упомянула ни разу: она втайне считала, что у детей с пустышкой во рту слишком обыкновенный вид, а она не могла допустить, чтобы ее дети выглядели обыкновенно. Так что единственной соской, которую получали наши дети, был мой согнутый мизинец. Пустышкой был я.
Чтобы Альфи заснул, следовало легонько покачивать коляску, и дюйм за дюймом я подтащил ее к кровати. Можно, наконец, снова лечь. Рухнув на кровать, я, наверное, только усугубил свое состояние. Словно алкоголик, зашедший в паб, чтобы выпить стакан воды, я дразнил себя близостью того, о чем мечтал превыше всего. Но я слишком устал, чтобы сидеть, поэтому прилег на краешек кровати и, чувствуя, как кровь постепенно отливает от моей вытянутой руки, толкал коляску взад и вперед. Пока коляска тряслась достаточно энергично, Альфи хранил спокойствие, и я мог делать вид, будто он вот-вот заснет. Но Альфи оказался куда более крепким орешком, чем я. Амплитуда покачиваний с каждым разом становилась все меньше и меньше, мои движения замедлялись и слабели, пока утомленная рука не падала. И в ту же секунду раздавался недовольный крик, рука моя дергалась к коляске – независимо от остального коматозного тела – и опять принималась трясти коляску. Это повторялось снова и снова. Мы с Альфи привычно вели свои партии. Я сдался первым. Молчание. Неужели он позволит мне задремать? Неужели позволит моему изнуренному, деморализованному телу капельку отдохнуть? Я не мог думать ни о чем, кроме сна.
О, сон, мне нужен только сон, все, что угодно, за восемь часов непрерывного сна. Глубокого, крепкого сна, а не того суррогата, когда то и дело подскакиваешь, словно на пружине, и ошалело мотаешь головой. Мне нужен один-единственный наркотик: сон. От души накачаться и вырубиться. О, если б я только мог отыскать дилера, торгующего храпаком, – я бы заплатил любые деньги, мне было бы плевать, насколько законен товар, и у кого он его украл; я мать родную ограбил бы, чтобы заплатить за сон; я мечтал закинуться доброй дозой сна – я бы втянул ее через нос, выкурил бы, проглотил как таблетку, ширнулся бы – пусть грязной иглой, если ничего другого не окажется под рукой; я ввел бы в вену сверхдозу чистого, неразбавленного сна, а потом лег бы, чувствуя, как меня подхватывает приятная волна, как немеет разум и расслабляется тело; я смежил бы веки и, одурманенный, отключился бы от этого мира; нет другого такого наркотика, как сон; мне нужна доза, или я умру; может, если я себя убью, то это будет похоже на сон; пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я должен немного поспать; я украду немного сна у Катерины; да, ей он ни к чему; так и сделаю, возьму ее сон; утром вернусь на другую сторону реки, а ей скажу, что мне надо работать, вернусь к себе в комнату и отключу мобильник, сниму одежду и взобью перьевые подушки, натяну одеяло на голову и буду ощущать тяжесть своего тела на мягком матрасе; почувствую, как я ухожу, улетаю, ускользаю; а затем введу себе самую огромную дозу, и после нее почувствую себя великолепно, точно спортсмен, точно чемпион мира по тяжелой атлетике, точно марафонец; как приятно засыпать, как я хочу заснуть, я хочу, детка, хочу только этого; дай же поспать мне, детка; я не могу ждать, детка, дай мне; я ухожу, ухожу…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?