Текст книги "Заговор францисканцев"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zagovor-franciskancev-3540.jpg)
Автор книги: Джон Сэк
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Он поддержал Амату под локоть, помог встать. Когда она обрела равновесие, развязал веревочный пояс и протянул ей.
– Продень под свой, а потом я снова обвяжусь.
– Вы не боитесь, что я, если сорвусь, утащу вас за собой?
– Что бы ни случилось, случится с нами обоими, сестра. Бог связал нас вместе. Он хочет, чтобы мы продолжали путь или закончили его вдвоем.
– Подходящая речь для священника! – усмехнулась Амата. – В устах поклонника это звучало бы весьма романтично. – И добавила, посерьезнев: – Спасибо вам за заботу. Я вам грубила. Я не испытываю добрых чувств к облачению, которое мы с вами носим, и встречала в жизни очень плохих мужчин. Но вы хороший человек и добры ко мне. Я хочу извиниться, прежде чем мы продолжим опасный путь.
– И я тоже – за недобрые чувства, которые питал к тебе. Она снова улыбнулась, но глаза ее были печальны.
– Мой брат Фабиано говаривал: «Прощальный поцелуй на случай, если я умру».
Конрад видел, что она готова заплакать. Он склонился над ней и коснулся губами ее лба.
– На случай, если мы умрем, сестричка, – сказал он. Амата покраснела и потупила взгляд. Мгновенье она комкала в руке его веревочный пояс, потом связала его со своим.
5
Когда козья тропка вывела на широкое каменистое плато и растворилась в нем, наши путники рухнули наземь. Амата опрокинулась навзничь в сухую пыль, безумно хохоча и размахивая руками. Конрад, все еще привязанный к ней веревкой, растянулся рядом. Теперь, когда можно было расслабиться, сердце у него гулко стучало в ребра.
– О Господи, выбрались! – проговорила Амата.
– Хвала Господу, выбрались, – отдуваясь, поправил отшельник.
Яркая заплата на облаке показывала, куда спряталось солнце, почти коснувшееся уже самых высоких вершин.
– Надо поискать место для ночлега, – он. – сегодня мы достаточно потрудились.
Теперь с плоскогорья им открывался вид не только на юг, но и на север, и на восток. В предгорьях виднелись кое-где селения и редкие огороженные поля. До населенных мест было еще далеко, но назавтра они могли уже встретиться с другими путниками.
– Нам нужно перебраться вон за тот дальний хребет, – сказал Конрад. – Если перед закатом облака разойдутся, посмотри, куда сядет солнце. Туда ляжет наш путь от Губ-био. Мы двинемся к Ассизи по берегу Чьяджио и будем там на второй день, самое позднее на третий.
Амата села, вглядываясь в северные хребты.
– Отсюда виден замок Малатести? Мне хотелось бы на него посмотреть, хотя бы издалека.
Конрад рассмеялся:
– Не выйдет. Он стоит почти на побережье, за много лиг отсюда.
Амата передернула плечами:
– Терпеть не могу знатных синьоров. Особенно старую развращенную злобную знать – таких, как Джанчотто Малатеста.
Конрад знал эту историю. Сплетня была так хороша, что даже слуга Розанны, приносивший еду, не удержался и поделился ею с отшельником. Клан Малатеста из Римини и равеннские синьоры Полента пожелали вступить в союз и устроили брак Джанчотто с Франческой Полента. Невеста, насколько понимал Конрад, была не старше Аматы. Понимая, что ей вряд ли придется по вкусу старый и уродливый жених, Малатеста послали его младшего брата Паоло, прозванного Красавчиком, представлять жениха при венчании. Вскоре после брачной церемонии, как утверждали слухи, Паоло и Франческа читали в саду роман о Ланселоте. Растроганные историей любви прекрасного рыцаря к замужней Гвиневере, они обнялись и поцеловались. И больше в тот день не читали. Как видно, страсть заставила их забыть об осторожности, потому что слуга Джанчотто увидел, что произошло, и донес своему господину. История окончилась трагически, и конечно, все молодые девицы, подобно Амате, находили такой конец невыразимо романтичным.
– Джанчотто не миновать гореть в аду за убийство жены и брата, – сказал Конрад, – но и любовники, несомненно, пострадают за свой грех.
– Грех? Разве любить грешно? Иисус учил нас любить друг друга.
– Любить, как Он любил нас, сестра. Говоря это, Он говорил не о плотской похоти. Кроме того, Франческа была замужем за братом Паоло.
– Как будто ее спросили, когда выдавали замуж! Эти испорченные господа женятся на ком хотят, и никогда – по любви. Брак для них – земли, или деньги, или печать на договоре. Но никогда – любовь. Они берут, чего пожелают, убивают всякого, кто встанет у них на пути. Ненавижу их всей душой!
– Бывают злые господа, и добрые тоже, как бывают злые и добрые простолюдины. Все они часть Господнего замысла.
– Я знаю, что бывают и добрые. – Голос Аматы стал мечтательным. – Мой отец был достойный человек. Но такие, как Джанчотто Малатеста...
Она стиснула зубы так, что все лицо исказилось, сперва в печали, затем в гневе. Теперь она не откажется говорить, почувствовал Конрад.
Отшельник молча разглядывал дубы, сплетавшие ветви чуть ниже по склону. Среди листвы перепархивали темные птахи, голоса их звучали приглушенно и отрывисто.
Конрад понюхал воздух. Если уж он чувствует приближение грозы, то как не чувствовать ее птицам! А первый осенний дождь всегда бывает жестоким ливнем. Хорошо хоть, что у них с Аматой будет вдоволь дров, чтобы согреться. Под деревьями не видно было земли от обломленных ветром ветвей, а дуб горит лучше всяких иных дров.
Он пожевал губами, обдумывая кажущееся противоречие в истории благородного душой крестьянина – никем иным отец Аматы, разумеется, быть не мог. Догадаться нетрудно: возьми десять человек наугад – девять из них будут землепашцами. Опыт подсказывал ему, что и вилланы, и свободные земледельцы были слишком заняты трудами, чтобы задумываться о высоких идеалах. Их вера была не более чем набором чар и заклинаний, отгоняющих хвори и призывающих обильный урожай. Получив отдых от трудов ради святого дня, они проводили его в пьянстве, шумных драках и развратном веселье. Однако как исповедник Конрад мог засвидетельствовать, что бывали и исключения: труженики, превосходившие своих господ добродетелью.
– Твой отец потерпел обиду от своего господина? – спросил он.
Амата вспыхнула:
– Обиду? Мой отец молился своему Господу, безоружный, с женой и детьми в семейной часовне, когда этот дьявол в человеческом облике ворвался в дверь и зарубил его насмерть. Мама прикрыла его собой, и тогда сын того сатаны пронзил своим двуручным мечом их обоих. Мой брат в поисках спасения выбросился в окно часовни...
Она перевела дыхание.
– Падая, он выкрикнул мое имя... а потом замолк. – Она спрятала лицо в ладонях. Плечи содрогались от беззвучных рыданий. – Я даже не знаю, как они похоронены.
Конрад отвел взгляд, устремив его в сгустившуюся тень под деревьями. Задавать следующий вопрос было страшно, но, узнав так много о гибели ее семьи, он должен был услышать все до конца.
– Как же ты осталась в живых?
– Я хотела убежать; но поскользнулась в крови моих родителей. Кровь залила каменный пол часовни, растеклась повсюду. Помню, я подумала, что плитки и кровь почти одного цвета. Это было похоже на дурной сон, в котором земля уходит из-под ног, как будто я скоро проснусь и ничего не было. Я перекатилась на спину и увидела занесенный над моей головой топор. И подумала, что теперь моя очередь умирать. Но мне не судьба была освободиться так просто. Их предводитель крикнул своему рыцарю, чтоб тот удержал свою руку. Мне тогда было одиннадцать, а ему нужна была служанка для дочери. Налетчики увезли меня с собой.
– Дочь – та, что поступила в Сан-Дамиано?
– Да. Ей этот жребий был так же ненавистен, как мне. – Амата выпрямилась и заговорила спокойно. – Я стала частью ее вклада за постриг. И была в восторге, хотя в то время не дала бы гроша за свою жизнь. Но скорее убила бы себя, чем осталась с ее отцом и братьями.
– И погубила бы душу самоубийством, – напомнил Конрад. – Ваши семьи враждовали, Амата? Была между вами кровная месть или давние обиды?
– Нет, все это было ради золота и серебра. Три жизни, а может, и больше, потому что я не знаю, что сталось с нашими слугами, – за проездное мыто. Наше поместье стоит там, где сходятся границы коммун Перуджи, Ассизи и Тоди. Мы называли его Кольдимеццо – «холм посередке». И, конечно, брали плату с купцов, которые проезжали по нашим землям с товаром. Торговцы шерстью из Ассизи – они бранились и грозили нам, но папа и его брат Гвидо только смеялись и отвечали такими же угрозами. Потом моя хозяйка сказала мне, что один из тех торговцев и нанял ее отца, чтобы убить нас.
Девушка не сводила глаз с тени, взбирающейся по склону холма, но Конрад догадывался, что видит она залитую кровью часовню Кольдимеццо. После долгого молчания она повернулась к нему, дернула плечом.
– Вот вам моя «спокойная жизнь».
В голосе ее не было больше ни страха, ни ярости.
«И вот причина, заставляющая ее вернуться в Ассизи», – подумал Конрад. Та самая, по которой он предпочел бы обойти город стороной. Всюду, где люди собираются во множестве, неизбежно разгорается война. Города и страны сражаются за торговые пути и земли. Внутри городских стен зажиточные горожане гвельфы воюют с аристократами гибеллинами из-за верности папе или императору Священной Римской империи. Семьи враждуют из-за обид, след которых затерян во времени, дети убивают родителей и братьев ради наследства. Насильственная смерть привычна для знатных господ, а простым горожанам не дают покоя вечные стычки, похороны и судебные тяжбы. Вокруг полным-полно вдов, вдовцов и сирот, и каждый живет только мыслью о мести. Вендетта – единственная искра, освещающая их погибшие жизни.
– А другие родственники? – спросил он наконец. – Ты ничего не сказала о дяде Гвидо и его семье. Они тоже погибли тогда?
– Нет. Те трусы все предусмотрели. Моя кузина Ванна собиралась замуж за нотариуса из Тоди. Ее мама и папа уехали с ней в город, чтобы приготовить все к празднику. И мы должны были через несколько дней приехать к ним.
Она прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Начала потихоньку напевать какой-то сельский мотивчик. Амата ушла в себя, погрузившись в воспоминания, и Конрад догадался, что больше ничего не услышит.
Девочка, должно быть, много горевала эти пять лет, растила в себе ненависть и обдумывала месть. Наверное, гадала, почему дядя не приходит за ней. А тот мог и не знать, куда она пропала после резни и даже кто были убийцы. Слуги могли разбежаться, а если и остались, не знали имен нападавших.
Отшельник тоже задумался: что же за рыцарь согласился стать убийцей-наемником? И почему Амата осталась в Сан-Дамиано? Почему с опасностью для жизни несла ему послание Лео, когда вполне могла сбежать и по сравнительно безопасным дорогам отправиться в Кольдимеццо? Может, она боялась, что от дома, куда можно вернуться, ничего не осталось? Чем больше он узнавал эту девушку, тем более загадочной она ему представлялась.
Ему так и хотелось взъерошить ей волосы, как мех той перепуганной лисички. Он даже протянул руку, но тепло, хлынувшее к чреслам, заставило его удержаться от прикосновения.
– Мне очень жаль, Амата, – сказал он.
– Помочитесь на свою жалость, – огрызнулась она. – Моих родных она не вернет!
Глаз она не открывала, но он видел, что под веками собираются слезы. Воспользовавшись минутой, когда она не могла увидеть его взгляда, Конрад изучал ее лицо, в надежде обнаружить ключ к разгадке этой загадочной женщины-ребенка. На скулах у нее вздулись желваки, и слезы тихо скатывались по вискам на землю. Она открыла перед ним свою рану, он увидел ее в минуту слабости. Ее грубость в какой-то мере помогла ему освободиться, вернула к действительности. Он в ужасе уставился на свою руку – ту, что так и тянулась погладить ее волосы. Как близок он был к тому, чтобы разрушить все духовные достижения лет, проведенных в глуши!
Мальчишкой он часто нырял в гавани Анконы за губками. Однажды, углубившись в размышления, он мысленно уподобил тем созданиям человеческие души. Губки, высохшие на солнце, становились легкими и воздушными, как человеческие души, открытые слепящим лучам Господней благодати. Он уже надеялся, что и его дух приближается к этому состоянию, когда появилась Амата с письмом. Всего второй день идет с тех пор, а душа его отяжелела и наполнилась заботами, сперва о Лео, затем о девушке, впитывая |в себя давно позабытые чувства. Ему вдруг остро захотелось одиночества. – Я поищу укрытия, – он. – будет сильный дождь. Скоро вернусь. Амата все так же мычала себе под нос тихую песенку. Конрад распутал пояса, поднялся и отряхнул рясу от пыли. Спускаясь с площадки на вершине, он бросил последний взгляд на одинокую маленькую фигурку, затем опустил голову и нырнул в тень деревьев.
Орфео с тоской смотрел, как отлив уносит его друга к устью бухты. Гребцы уверенно вели галеру по гладкой воде.
«До свиданья, Марко, – он. – тебе пути. Я буду думать о тебе, проходя по площадям Венеции, и каждую новую куртизанку посвящу твоей памяти».
У него не шли из головы рассказы старшего Поло о женщинах Кинсая – самых прекрасных женщинах в мире, проплывающих по улицам в разукрашенных паланкинах, с перламутровыми гребнями в блестящих черных волосах, с нефритовыми подвесками серег, касающимися нежной кожи щек, и о том, как придворные дамы, утомившись игрой с породистыми собачками, сбрасывают одежды и нагими ныряют, хихикая, в озеро и резвятся там, подобные стайкам серебристых рыб.
«Addio, compare![5]5
Прощай, друг (ит.).
[Закрыть] – Он в последний раз махнул рукой вслед уходящей галере. – Addio, Cathay»[6]6
Прощай, Катай (ит.).
[Закрыть].
Он побрел к концу причала, не замечая соленой свежести ветра и кричащих над головой чаек. Там ждал военный корабль англичан, снаряженный для плавания в Венецию. Английский принц Эдуард, новый командующий силами крестоносцев, едва услышав об избрании Тебальдо, вызвался снабдить нового папу свитой и конвоем.
Как моряк, Орфео невольно дивился этому судну. Перекрытия палубы выступали по бортам, укрепленные, по обычаю южан, клиньями, но отношение ширины судна к длине исчислялось как три к пяти, а у стройных венецианских галер это отношение было один к пяти. Ясно, это военное судно выстроено так, чтобы противостоять суровым северным морям, тогда как галера Нико Поло предназначена скользить по спокойным волнам Средиземного моря. И передний, и задний мостик корабля составлены из нескольких уровней, как у сарацинских карак, и единственную мачту венчает надстройка. Лучники и пращники таким образом выигрывали в высоте положения по сравнению с воинами боевой галеры. Корабельный зодчий расположил весельные люки всего на две ширины ладони друг от друга, так что на двух или трех гребных палубах могли легко разместиться две сотни гребцов. При свежем ветре судно могло легко делать двенадцать узлов. Никакой пират не осмелится атаковать флотилию таких кораблей.
Орфео досадливо крякнул. Даже нападение пиратов не оживит плавания. Мрачно упершись взглядом в землю, он поплелся обратно к городу. Отражение высоких стен Акры в водах залива дробилось в волнах и распадалось, подобно миражу. Если избранный папа сразу обретает дар провидения, то слова его сбудутся, и через несколько лет эти могучие стены будут повергнуты в прах. Так или не так – одно Орфео знал наверное: прихотью того же понтифика безнадежно разрушены едва возведенные замки его надежд и мечтаний.
Он задрал голову, разглядывая портовые башни. Высокие, суровые и холодные, башни стояли над ним, как в детстве, отец и старшие братья. Мальчишкой, когда старшие мужчины грозили совсем подавить его неокрепшую душу, он убегал к бабушке. И в последние годы женщины неизменно утешали его во всех невзгодах, причиненных родней, приятелями и товарищами по команде.
Так будет и сегодня. Обратив спину к военному кораблю, Орфео зашагал к дому в переулке, к которому они с Марко так весело торопились утром.
6
– Поганое дерьмо! Поганая бычья задница!
Примо грохнул кулачищем по планке сиденья на передке. Скинув деревянные башмаки, он забросил их на груду дров и слез в грязь, в которой увязли колеса его телеги и ноги по щиколотку. Обругал тяглового вола и жидкую грязь под колесами. Гроза, прошедшая ночью в горах, превратила проселок в трясину.
– У тебя же шкура будет целее, если мне не придется заново разгружать телегу, – обратился он к волу.
Выбравшись из грязной колеи, крестьянин начал свирепо обдирать ветки с придорожных сосен. Настелил гать перед обоими колесами и налег сзади.
– Ха! Тяни, Юпитер! – выкрикнул он, кряхтя и налегая плечом на повозку. – Шевелись, скелетина!
Заскрипела ось, колеса чуть сдвинулись с места.
У него чуть не лопалась спина, пятки тонули в грязи. Ноги скользнули, и он шлепнулся в лужу. Издав протяжный стон, телега скатилась обратно.
– Porco Dio! Putana Madonna![7]7
Бог свинячий, мадонна – шлюха (ит.).
[Закрыть]
Захватив из лужи пригоршню бурой склизкой глины, он со злостью запустил грязью в сторону пары приближавшихся монахов. Те шагали по колее, оставленной колесами его телеги. У того, что покрепче с виду, через плечо висела дорожная сума, а слякоти под ногами он словно бы и не замечал. Ступил прямо в лужу, между тем как маленький брезгливо подобрал подол и на цыпочках выбрался на обочину. «Дерьмо! Только этих и не хватало. Встретить на дороге священников! Да еще нищенствующих братьев!» В тот день, когда мать слегла в смертельной немочи, Примо как раз повстречал на дороге священника. И нутром, хранившим древние предания, знал, что та встреча и привела к ее смерти. Он трепетал перед духовным сословием не меньше, чем все его односельчане, но, не в пример другим, очертя голову бросался навстречу своему страху. И на подошедших иноков взглянул, не скрывая враждебности.
– Ни жратвы, ни лишних денег нет, и спасение мне без надобности, – первым делом рявкнул он.
Маленький хихикнул, тонким, почти девичьим голоском. Крестьянин с отвращением помотал головой. Не пара священников, а один монах-содомит и при нем постельный послушничек. Сам он был не хуже других мужиков и не упускал в праздничный день прижать девку в темном углу, но с мальчиком, как какой-нибудь язычник грек, ни за что не стал бы!
Примо оперся на обод колеса и встал на ноги. Стряхнул жижу с рубахи, оставив на небеленой шерсти темные бурые полосы. Грязь запеклась и на волосатых голых ногах.
Оба путника остановились в двух шагах от телеги. Маленький вылез первым, пискнув:
– Servite pauperes Christi, отец мой. Прямо как писал Лео!
– Чего это он бормочет? – перебил Примо. – Вздумает надо мной насмехаться – башку расшибу и не посмотрю на послушническую рясу.
– Он говорит, что мы должны тебе помочь, – ответил старший монах.
Примо сдернул с головы круглую шапочку и ею вытер лицо.
– Как? Вы же испачкаете надушенные пальчики! Я думал, вам позволено касаться только святых реликвий да монет.
– Нужна тебе помощь или нет? – равнодушно спросил монах.
Он явно не понимал шуток.
– Простите, простите, падре. Ясно, нужна. На дареного коня не мочись, как у нас говорят.
Он бросил послушнику стрекало.
– Держи, братец. Посмотрим, сумеешь ли воскресить этого одра. А мы, коль падре не прочь, подналяжем сзади.
Монах разглядывал вола.
– Маловат он у тебя.
– Ага. В том-то и беда. Ему всего второй год пошел, да у меня других не осталось. За отходную по моей матери падре забрал его мамашу. Вы же сами из воровской шайки, знаете, как оно бывает.
– Твой духовник имел право на посмертную дань. По старинному обычаю он берет лучшую скотину. – Бесцветные глаза монаха уперлись прямо в лицо Примо. – Человеку, которому нужна помощь, стоило бы придержать язык.
Примо выпрямился в полный рост и собирался послать собеседника куда следует, когда вмешался мальчишка.
– Я готов и жду только, когда вы оба закончите браниться.
Монах не сводил с крестьянина холодных серых глаз. В такие только заглянешь – считай, проклят. Примо теперь не с руки было с ним ссорится, так что он просто повернулся к задку телеги.
– Давайте, падре.
Тот уперся плечом в обод огромного колеса. Мальчишка с криком потянул телегу спереди, свободной рукой погоняя вола. Сосновые ветки затрещали, запах размолотой колесом хвои заглушил душный запах скотины, и телега медленно поползла вперед. Колокольчик на шее вола равномерно позвякивал.
– Толкай-толкай! – крикнул Примо. – Вывезете меня на сухое место – подвезу обоих. Теперь впереди пару лиг будет твердая дорога.
Все трое не жалели сил, и даже вол, казалось, взбодрился, почувствовав подмогу.
– Хорошая скотинка. Умница, Юпитер. Хороший мальчик. Давай, верти колеса!
Выбравшись на край ложбины, монахи радостно вскрикнули. Примо хлопнул старшего между лопаток. Монах покачнулся, однако ответил крестьянину широкой улыбкой.
– Неплохая работенка, – воскликнул он.
Примо забрался на телегу и дружелюбно предложил:
– Ну, кто тут устал? Есть место для одного.
– Нет, нам привычней ходить пешком, – возразил монах, – однако мы благодарим тебя за приглашение.
– Я бы не отказался проехаться, – вздохнул послушник и погладил правое плечо. – До сих пор болит. Ты мне поможешь залезть?
Примо протянул ему обе руки.
– Подсадите-ка парнишку, падре. Паренек весело рассмеялся.
– Слышали, брат Конрад? Подсадите-ка меня.
– Фабиано! Ты забываешься!
Примо фыркнул, дернул хорошенько, и мальчишка оказался у него на коленях. Монах сердито насупился, и отвернулся, когда послушник показал ему язык.
– Надеюсь, тебе не тяжело. Сиденье-то узковато, – обратился он к Примо.
– У меня была раз коровенка – раз в двадцать потяжельше, – добродушно проворчал тот. – Я никогда не садился доить ее у стены. Как навалится, так и вылетишь сквозь стену. – Он прищурясь смотрел на мальчика. – А наставник твой, похоже, ревнует.
И, подмигнув, он принялся беззаботно напевать:
Ехал по лесу Бова, Розабелла с ним была...
– Фабиано, – прорычал вдруг монах. – Ноги у тебя, болят!
– Пусть ваше зеленоглазое чудовище спит спокойно, – хихикнул Примо. – Ваш послушничек меня не соблазняет.
Монах сердито обернулся к нему, но мальчик заговорил первым.
– Ты женат, синьор?
– Нет, хоть и пора бы, раз мама померла. Нам с отцом нужна хозяйка в доме.
– И я когда-то надеялся, – сказал послушник, – повенчаться с кем-нибудь и нарожать малышей.
– Ну, малышей ты и сейчас можешь наделать, коль тебя не охолостили и отпускают из обители, – усмехнулся Примо. – У нас в селе немало ублюдков с голубыми глазами – точь-в-точь как у нашего падре.
И он так хлопнул мальчишку по тощей ляжке, что тот пискнул.
Монах насмотрелся и наслушался достаточно. Он натянул на голову куколь, прибавил шагу и быстро обогнал телегу. Ноги у него разъезжались на скользкой глине, но он не сдавался и не давал этим двоим нагнать себя.
– Эй, погодите, падре, – крикнул ему вслед Примо. – Я вас хочу кой о чем спросить. Серьезный вопрос.
Монах остановился и подождал возчика, но капюшон с головы не сдвинул. Когда Юпитер поравнялся с ним, Примо заговорил:
– Вы слыхали про пляски на паперти? – Он не видел лица монаха, но глухое ворчание из-под капюшона убедило его, что тот слушает. – Ну, был праздник Богородицы, и все наши упились, как мастеровые, плясали на надгробиях и пели. Всю ночь одна и та же песня: «Пожалей меня, милашка». И кое-кто из них жалел-таки нас по темным уголкам. Но, понимаете, шум да гам под окном всю ночь не Дал падре сомкнуть глаз. Угадайте сами, каков он был на утренней службе: глаза красные, и за алтарь цепляется, чтоб не упасть. Вот возвел он глаза к небу, да только вместо: «Помилуй нас, Господи» вдруг затянул: «Пожалей меня, милашка»! – Примо взревел от хохота и снова грохнул кулаком по колену мальчишки. – Каков скандал! Как вспомню, до сих пор слезы на глазах.
Мальчик от боли вцепился в собственную ногу, однако сумел выдавить смешок. А вот старший его спутник, к разочарованию Примо, отказался принять участие в розыгрыше. Он просто молча зашагал дальше.
– Не в обиду вам, падре! – крикнул ему вслед Примо. – Просто когда я сижу здесь, глядя Юпитеру под хвост, всякий раз вспоминаю священника, который увел его мамашу. Вы-то тут ни при чем.
И он снова загрохотал, скрючившись и икая от смеха.
Священник уже обогнал их на добрую сотню шагов, и мальчик начал беспокойно ерзать. В его темных глазах мелькнуло беспокойство.
– Ты слишком далеко зашел, – сказал он. – Теперь он по-настоящему рассердился.
– Ничего, переживет. Шкура у него толстая, а мне после ночного дождика не мешает посмеяться.
Мальчик соскочил с телеги и зашлепал вслед за своим спутником. Когда послушник нагнал наконец старшего монаха, Примо почувствовал себя зрителем в первом ряду.
«Ого, – размышлял он, – теперь головастику достанется головомойка. Э, да он и сам не дает спуску!» Парочка в длинных грязных рясах очень походила на марионеток Панчинелло и его жену, бранящихся над ширмой и размахивающих длинными тощими ручками. Примо с надеждой ждал, что похожий на девочку монашек схлопочет оплеуху, какую его папа закатывал маме, когда она его задевала. Но, видно, монахам не положено драть уши своим милым.
Наконец монахи замедлили шаг и позволили волу снова догнать себя.
– Куда направляетесь, синьор? – пробурчал старший. Примо стянул шапчонку и постарался принять смиренный вид.
– В аббатство Святого Убальдо под Губбио, ваше преподобие. Должен доставить воз дров в аббатство, а уж потом они мне дозволяют рубить в их лесу для себя. К полудню будем у их ворот, если снова дождь не пойдет и Юпитер не сдаст.
– Значит, ты служишь черным братьям Сан-Бенедетто? – спросил монах.
– Хуже того, хоть проповедники и не велят, а я служу двум господам. Не могу сказать, чтобы я любил одного и ненавидел другого, поскольку от обоих не прочь бы избавиться. Первый мой господин – это, значит, будет граф Алессандро – убил одного из нашего села за то, что тот не поторопился убраться с дороги. Просто стоптал его конем. Его, понятно, оправдали, потому как крестьянин был его собственный и все такое, но по церковной епитимье пришлось ему отдать монахам часть пастбищ, половину своего леса и половину меня. Вы теперь видите перед собой полчеловека. Одна половина служит монастырскому управителю, а другая работает на графского надсмотрщика, и не скажу, какой приходится тяжелее. А тем временем собственное мое хозяйство заброшено.
Монах откинул свой капюшон. Он брел рядом с телегой, оставив послушника в нескольких шагах позади. Некоторое время слышался только звон колокольчика, скрип повозки и хлюпанье грязи под ногами.
– Верно говорил святой Франциск, – промолвил наконец монах. – Печален был тот день, когда люди Божьи стали обзаводиться собственностью, и еще печальней тот, когда они ради нее отказались от очищения.
– Ваш святой говорил много верного, хоть сам и был довольно отвратительный нищий. Вы понимаете, о чем я, падре?
И он многозначительно взглянул на инока.
– Да нет, вижу, не понимаете, – продолжал Примо. – Мой дряхлый папаша, а он был тогда не старите вашего послушника, в 1225 году видел святого человека во плоти.
Другой брат вез его на осле, слепого, как летучая мышь, а руки и ноги были замотаны, чтоб прикрыть раны Христовы, знаете ли.
– Нет ничего отвратительного в его слепоте и ранах, – прервал его монах. – Глазную болезнь он получил в Египте, когда старался обратить султана в христианство. Что до стигматов распятого Христа, то была величайшая милость, когда-либо дарованная Господом человеку.
– Да, все верно, все это так, только вы меня не дослушали. Мой папаша разглядывал его, и тут из кустов вылезает прокаженный, гремит своей погремушкой и протягивает чашку для подаяния. «Подведите брата моего ко мне», – говорит святой и начинает шарить руками, нащупывать голову паршивца. И как нащупал лицо, целует его, словно оно прекрасней прекрасного и слаще сладкого. Ну, вы сами скажите, а по мне так это отвратительно.
– Не ты один так думаешь, – признал монах. – И у меня бы не хватило сил на такое. Святое подвижничество – тоже дар Божий.
Пока Конрад говорил, повозка свернула за поворот размокшей дороги. Среди голубых гор повсюду всплывали перышки легкого тумана. В нескольких лигах впереди поднимались серые монолитные башни аббатства, врезанного строителями в склон горы Инджино. Под его стенами у подножия горы теснились дома Губбио.
– Смотрите-ка, братья, – сказал Примо. – Вон и конец моих трудов виден. И вам хорошо бы добраться туда к ночи. Кухня у дома Витторио что надо.
Как только туман поднялся и растаял, солнце принялось запекать дорожную грязь в хрусткую корку. Вол теперь без труда катил тележку. Уже после полудня и как раз перед вечерней три путника подошли к монастырским воротам.
Конрад остановился преклонить колени, радуясь случаю дать отдых усталым ногам и окончанию утомительного дня, да и тому, что, наконец, избавится от разговорчивого возницы. Впрочем, с обществом Аматы приходилось мириться и дальше. Девица, при полном одобрении Примо, весь день потешалась над Конрадом. Что за испытание послал Бог в ее лице матери настоятельнице и сестрам! Чем скорее он вернет ее в стены обители и окажется свободен, тем лучше для всех, решил отшельник.
Он глубоко вздохнул, наполнив грудь душистым воздухом, еще сладким после дождя. Короткий порыв ветра пошевелил желтые листья и улегся так же быстро, как налетел.
Из сторожки у ворот уже поглядывал на них старый монах. За хижиной привратника через один из истоков Чьяджио был перекинут дощатый мостик, а за ним поднимались окованные железом ворота во владения аббатства. Стены с бойницами могли выдержать серьезную осаду. Конрад не удивился бы, увидев за главными воротами крепостную подъемную решетку.
На дальнем берегу ручья копошился в камышах одинокий голубок, изредка склевывая зернышки, сбитые наземь вчерашней грозой. «То же и мне предстоит через несколько дней, – подумалось Конраду. – Рыться в шуршащих пергаментах в надежде найти единственное зерно, ради которого стоило пускаться в такой дальний путь».
Последние несколько часов, когда крестьянину и Амате наконец наскучило острословить, мысли его то и дело обращались к посланию Лео. Конрад с тоской думал, что очень скоро окажется в Ассизи, между тем он по-прежнему не представляет, что искать. «Открой истину в легендах», – сказал Лео. Подсказка не больше тех крупинок, которые склевывал голубь.
– Эгей, Примо, – окликнул привратник. – Долго же ты добирался. Вези дрова к северным воротам, и пусть келарь угостит тебя кружечкой.
Телега укатила прочь, под довольное бормотание возчика, и старый монах повернулся к братьям.
– Мир тебе, брат, – заговорил Конрад.
– И вам также, – ответствовал монах. – Проведете у нас ночь?
Это, конечно, было невозможно. Ввести женщину в стены монастыря было серьезным проступком, и мужская одежда Аматы тут ничего не меняла. Да Конрад и не был уверен, что она сумеет держаться, как должно. Даже если почти не выходить из монастырской гостиницы, все же придется иметь дело с братией.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?